Кровь и слезы

      Люди говорят, что Изуку слишком часто плачет, и это правда. Не то чтобы он не умел сдерживать эмоции: Изуку вполне может справиться с собой, когда это нужно, но когда он может себе позволить, то не видит смысла сдерживаться. Нет ничего дурного в том, чтобы выпустить чувства наружу таким способом, учитывая то, что он и так слишком много вещей и чувств держит при себе.       Кто бы что ни говорил, по правде говоря Изуку плевать, осуждает ли его кто-нибудь или нет. Его не слишком волнует, когда кто-то видит его с мокрыми глазами и дорожками слез на щеках. Для большинства знакомых это настолько привычное и обыденное зрелище, что они были бы скорее обеспокоены, если бы в особо волнующие моменты его зеленые глаза не наполнялись слезами.       Однако когда дело доходит до Кацуки… тут уже совершенно иная история.       Изуку мечтал бы, чтобы никто, кроме него самого, никогда не видел его дорогого Каччана со слезами на глазах. И благодаря невероятной гордости и нежеланию Кацуки показывать себя другим в уязвимые моменты, вполне вероятно он действительно относится к тому небольшому количеству людей, которым довелось лицезреть такое великолепное зрелище.       Изуку, разумеется, знает, что это довольно эгоистично. Какое-то время он даже волновался, что с ним что-то не так и что его желание видеть Кацуки плачущим может быть следствием каких-то темных затаенных мыслей, вроде желания причинить боль своему близкому другу. Не то чтобы у него не было для этого поводов – с их-то запутанной историей, но Изуку нравилось думать о себе как о хорошем человеке и подобное мышление явно не вписывалось в этот образ.       Однако после долгих размышлений, он с облегчением понял, что это не так. Дело было не в причине, по которой Кацуки плакал. По правде говоря, мысль о том, что Каччан испытывает боль, физическую или душевную, вызывала у него неприятное волнение и дискомфорт. Нет, дело было в том, как он это делал и в том, насколько редким и запретным было это зрелище.       И, разумеется, в том, насколько восхитительно красивым становился Кацуки, когда его светлые ресницы становились влажными, веки слегка краснели и опухали, красивые, правильные черты лица искажались не от уродливых, злых гримас, а от попыток сдержать эмоции, когда его нос начинал дергаться, пытаясь втянуть воздух, а губы – мелко дрожать.       В такие моменты он так напоминал Изуку свою детскую версию – ту, которая была еще куда более открытой и честной в своих реакциях. Даже малышом Кацуки плакал не так часто, но когда он делал это, то получалось всегда громко, бурно и очень демонстративно. Маленький Каччан всегда рыдал, проливая злые обиженные слезы и издавая громкие крики, и даже тогда это казалось неким вызовом всему миру, который посмел расстроить его до такой степени.       В те годы у Изуку всегда возникало желание поскорее приблизиться к нему и утешить, дать Каччану всё, что тот только пожелает, даже если это будет за счет самого Изуку.       Во взрослом возрасте эта часть не слишком изменилась, но к ней прибавилось нечто новое. Изуку очень хотел прижаться губами к закрытым векам Кацуки, чтобы ощутить, насколько мягкими будут влажная кожа и ресницы Каччана. Он умирал от желания провести языком по его заплаканным щекам, чтобы узнать, будут ли они на вкус такими же солеными и вкусными, как он представляет.       И уже отсюда было слишком легко вообразить, как всё будет развиваться дальше. Изуку слишком легко мог вообразить, как после того, как он покончит со слезами Каччана, его губы заскользят вниз до тех пор, пока не коснутся губ Кацуки. Как его дыхание, все еще не восстановившееся после недавних слез, теперь будет сбиваться из-за Изуку. Как ярко-алые глаза, в которых недавно плескались растерянность или боль, станут пылающими и сосредоточенными на том, что с ним будет делать Изуку, заставляя все прочие волнения и тревоги отойти на задний план.       И быть может после этого Изуку мог бы даже найти несколько способов заставить Кацуки задыхаться и плакать от чего-нибудь действительно приятного...       Всё это, разумеется, были только фантазии, и какое-то время Изуку даже был уверен, что стоило бы ему только заикнуться о них, и Каччан не оставил бы на нем и живого места. Однако с недавних пор у него начали появляться подозрения, что он мог быть не единственным в их с Кацуки отношениях, у кого были… несколько своеобразные предпочтения.       Изуку заметил это не сразу – вероятно, и сам Кацуки был какое-то время довольно осторожен и не позволял своему интересу проявиться слишком явно, но постепенно свидетельства накапливались до такой степени, что игнорировать их не мог даже настолько невнимательный человек, как Изуку.       В последнее время Кацуки просто становился… слишком странным каждый раз, когда он видел Изуку покрытым кровью или ранами. И если поначалу Изуку казалось, что это было следствием странноватой выработавшейся привычки Каччана присматривать за "дерьмовым ботаником, который не может позаботиться о себе", то со временем он начал подозревать, что здесь может быть что-то больше.       Было что-то необычно взволнованное, нехарактерное для Каччана в том, как он в какой-то момент начал предлагать – читай, настаивать – самому позаботиться о различных ссадинах и ушибах для Изуку. В том, как сосредоточенно Кацуки очищал эти раны, медленно, почти неохотно стирая с них кровь, в том как часто его взгляд задерживался на них, в том, как его пальцы прикасались к коже Изуку, слегка подрагивая каждый раз, когда багровые капельки задевали его собственную кожу, в том, в конце концов, как часто Кацуки облизывался и кусал свои губы, выглядя при этом так, будто сдерживает себя от чего-то порывистого и опрометчивого.       И Изуку каждый раз не мог не думать о том, что же именно Каччан в конце концов хотел сделать. Некое подобие ответа наконец пришло к нему после их последнего спарринга, в раздевалке агентства, когда они, всё еще наполненные адреналином после схватки друг с другом, стояли рядом, обсуждая детали их боя.       Кацуки просто замолчал посреди разговора и уставился на Изуку… или вернее, на губы Изуку.       Тот нахмурился: – Что такое? – Ты… кхм. Расшиб себе, – Кацуки поднял руку и коснулся уголка своих губ. – Здесь.       Изуку слегка вздернул брови, а потом потянулся было, чтобы повторить движение, но его рука замерла на полпути, когда он осознал, что Кацуки наблюдал за ним почти с голодным интересом. Стоило Изуку коснуться своих губ, как адамово яблоко Кацуки дернулось вниз и вверх: казалось, что даже зрачки Каччана слегка расширились, а дыхание стало более глубоким, тяжелым. Красные глаза смотрели на него так пронзительно, что Изуку не был уверен, что смог бы отвести взгляд даже в том случае, если бы захотел.       Кацуки казался… завороженным, совершенно позабывшим где он находится и с кем.       Словно в замедленной съёмке, его ладонь медленно поднялась, и Изуку вздрогнул когда длинные пальцы коснулись губ, отодвигая в сторону руку Изуку, которую он опустил, не зная, что еще делать. Прикосновение к открытой ране заставило его зашипеть и дернуться, но Каччан не только не отодвинулся от него, но прижался ближе, и даже издал какой-то неопределенный звук. Его невнятное "Тише…" было таким приглушенным, что Изуку не был уверен, не послышалось ли ему это, особенно учитывая то, как ласково прозвучало это слово. Он не выдержал, и посмотрел в сторону.       Теплое дыхание Кацуки сейчас касалось его кожи, и даже не глядя ему в лицо, Изуку мог сказать, что взгляд напарника сейчас сосредоточен на его губах, и Изуку едва мог думать о чем-то, кроме этого. Ему казалось, что всё его тело и разум находились в каком-то сладком предвкушении, которое стало только сильнее, когда он почувствовал, как Кацуки перемещает руку так, чтобы удержать его за подбородок, а потом проводит большим пальцем прямо по открытой ране, только затем чтобы невыносимо медленно размазать кровь по его губам.       Он боялся, что еще немного и его колени подогнутся, и Изуку со стуком прислонился спиной к шкафчикам позади, и Кацуки даже не задумываясь переместился за ним, не позволяя отодвинуться ни на сантиметр. – Блять, Изуку… – послышался его хриплый голос, и тот вдруг понял, что губы Каччана находятся буквально в сантиметре от его собственных.       Еще мгновение и… – Слава богу, моя смена закончена! – вслед за громким хлопком двери раздевалка наполнилась усталым и слегка раздраженным голосом Каминари, который доносился со стороны входа, скрытым за рядом шкафчиков. – Я думал, я сегодня помру, чес слово! – объявил он, наконец-то показываясь сам. – Салют, ребята! У вас всё нормально там? Чего стоите друг к другу спиной и уткнулись в свои шкафчики? Опять поцапались? – Всё норма… – Изуку закашлялся, смутившись от того, насколько громко и высоко прозвучал его испуганный голос, а потом быстро забормотал. – В смысле, всё отлично. У меня всё отлично. У тебя всё отлично, Денки-кун? Я думаю, у Каччана тоже всё отлично! У всех всё просто отлично!       Бедняга Каминари смотрел на него с подозрением. – Верно… я начинаю подозревать, что у всех всё даже как-то чересчур отлично, – медленно произнес Денки, а потом в его глазах мелькнуло какое-то лукавое понимание, и он усмехнулся. – Правда, Каччан? – Захлопнись, – отозвался Каччан, однако не слишком раздраженно – скорее даже отстраненно, словно он едва обратил внимание на Денки.       Его голос казался хриплым, и он по-прежнему продолжал стоять возле своего закрытого шкафчика, как-то неестественно опустив руки. – Окей… – протянул Каминари и пожал плечами. – Тогда я просто пойду переодеваться, а вы можете сделать вид, что меня здесь никогда не было и продолжить… чтобы вы там ни делали, пока я не пришел, – добавил он, проходя мимо него и Кацуки в дальнюю часть раздевалки, туда где находился его собственный шкафчик, и преувеличенно громко насвистывая какую-то мелодию, не забыв при этом добавить тихое. – Чудики...       Изуку решил за лучшее ничего не говорить, однако прежде чем вернуться к тому чтобы продолжить переодеваться, он бросил быстрый взгляд в сторону Кацуки – и ощутил, как у него перехватило дыхание. Оказалось, что Каччан в тот момент смотрел прямо на него, словно в точности знал, что в конце концов Изуку вновь обратит на него внимание. Не прерывая зрительного контакта, Кацуки медленно поднял руку, которой удерживал ранее лицо Изуку, и прижался большим пальцем к собственным губам.       Лицо Изуку запылало, когда он смог разглядеть едва заметные следы собственной крови на чужой коже, когда Кацуки провел пальцем по нижней губе. Затем, всё также не сводя с Изуку пристального взгляда, он демонстративно прикусил палец, словно слизывая с него остатки какого-то лакомства.       А потом на его губах прорезалась хорошо знакомая дерзкая ухмылка: казалось, что бы он не увидел в реакции Изуку, это должно было ему понравиться. И может быть в этой его улыбке было слишком много горделивого торжества, а может ему просто не понравилось то, что Кацуки выглядел так, будто уже что-то выиграл, поэтому Изуку не смутился и не стал отступать.       Вместо этого он просто высунул кончик языка, провел им по свежей ранке, а затем слегка прикусил губу, игнорируя легкую боль. Он едва не рассмеялся, когда Кацуки дернулся в его сторону так, будто кто-то потянул за веревку – и тут же отстранился, когда из глубины раздевалки послышался громкий голос Денки, который жаловался, что в раздевалке сегодня как-то особенно жарко и напряженно.       Изуку готов был поклясться, что слышит приглушенные ругательства, которые Кацуки произносит себе под нос, и отвернулся, чтобы скрыть улыбку. Он слышал, как Каччан за его спиной срывается с места и, громко топая, двигается в сторону Каминари, что-то рыча про неумение читать атмосферу.       У Изуку было ощущение, что им с Кацуки в ближайшее время следует о многом поговорить, и кто знает – может быть его фантазии в итоге окажутся не настолько неосуществимыми, как ему казалось раньше?