Кипящее море

Everything's black And white No grey.

— Мы всё ещё можем повернуть обратно, — апатично отмечает Тянь.       Шины братского автомобиля глухо скребут грязную дорогу к интернату. Пыль мягким шлейфом стелется за машиной, и, словно туманом, закрывает обзор на остальную часть сентябрьского леса. Ответа на ленивое предложение младший из семьи Хэ так и не дожидается.       Там, откуда они, пасмурное сумеречное небо, тускнеющий промышленный след рабочего городка, сигаретный смрад; последние следы цивилизации остаются далеко позади, в тридцати двух минутах ходьбы, если быть точнее, и Тянь уже без иронии фиксирует навязчивое желание покурить, мысленно доходя даже до идеи украсть сигареты брата, но сдерживает себя.       Лишний месяц сидеть в интернате не хочется.       Он лениво и нарочито небрежно переводит взгляд налево, где виднеется кромка берега и редкие волны немного выше колена. «Отлично, – резюмирует негромко Тянь, – лучше и не придумаешь». Трёт виски и размышляет над тем, куда бросил таблетки от головной боли: непогода и стресс последнего месяца плохо на нём сказываются. — А чего ты ожидал? — будто искренне интересуется Чэн, сохраняя всё то же напускное семейное равнодушие, — совершил преступление – получай по заслугам. Радуйся, что тот парнишка вообще не пошёл до конца.       Всхлипы волн становятся громче и почти глушат шипение двигателя и шуршание листвы, а солёный аромат моря и нетронутой свежести проникает немного глубже, чем в лёгкие, и обе жертвы никотинового разложения морщатся. Тянь фыркает на вопрос Чэна запоздало, будто соглашается с мнением, одновременно с тем не желая признавать поражение в пассивной словесной войне.       Они снова замолкают. Тишину режет шуршание упаковки аспирина.       Пышный лес прячет в своих объятиях маленький мир с несложным названием и сложной судьбой:       исправительный интернат для подростков.       Четыре слова, а сути в них столько же, сколько в трёх томах школьного учебника по философии.       Густые тёмные заросли расходятся и открывают печальный вид на заведение, больше похожее на тюрьму для особенно опасных преступников, чем на последнее пристанище для потерянных детских душ (этот и многие других лестные эпитеты Тянь вычитал на многочисленных форумах, посвящённых интернату).       Всё, что ему нужно знать об этом паршивеньком здании на отшибе цивилизации, он уже изучил в сети. Это – последнее место перед тюрьмой для всех малолетних правонарушителей; повод отойти от постоянных приходов для бывалых наркоманов и неудачная альтернатива жизни в неблагополучной семье для бедных сироток.       Хэ Тянь делает закономерный вывод – если ты последний неудачник и проходишь по одному из вышеизложенных пунктов (или по всем сразу), то добро пожаловать в мирок между лесом и морем.       Добро пожаловать в интернат, неудачник.       Добро пожаловать в интернат, Хэ Тянь.       Корпус «А-1», пожалуй, наименее приветливый: стоит на теневой стороне, окружённый последними лесными деревьями, глубоко-благородно тёмными; дорожки подле него выложены из каменной плитки чудной формы и песочной пыли, навеянной с дороги и берега, а окна закрыты натуральными решётками. Вот оно – свидетельство того, что это не курорт или пансион благородных джентльменов, а самый настоящий исправительный лагерь.       Хэ Чэн издаёт невразумительный, но определённо издевательский звук, а Тянь последний раз пробует: — Поговорим с отцом? — Ещё чего, — беззлобно отвечает брат, — неси уже, наконец, ответственность. Хотя бы сам за себя.       Тянь же с отчётливой, демонстративной неприязнью покидает салон дорогого авто и захлопывает дверь. Влажный ветер морозит спину и голые запястья, в висках снова звенит, и вызвано это скорее горьким осадком непринятия где-то на языке, а не резкой сменой погоды.       Ему бы прилечь на кровать и отдохнуть от мучительной непрекращающейся боли в голове, а не слушать дельные советы изо рта Хэ Чэна, которые тот говорит насмешливой отцовской интонацией, отчего слушать их не хочется совершенно. Морской бриз скользит холодными мокрыми руками по позвоночнику и заставляет зябко притянуть к себе локти.       Белые кроссовки пачкаются грязью и влажной после недавнего дождя глиной, щиколотки спешно покрываются мурашками, и он с трудом пытается смириться с новыми условиями жизни, когда брат говорит: — Помогать с сумками не буду, большой мальчик.       Тянь думает, что украсть сигареты – не худшая идея.       Покорно вытаскивает вещи и ни слова не отвечает, даже если хочется съязвить в ответ. Потому что он дурак, безусловный и бесконтрольный, но некоторые вещи понимает, хоть и понимание этого не помогает с принятием:       Хэ Чэн недолюбливает свежесть лесного свободного воздуха и сбрасывает отцовские звонки, отказывается от услуг водителя, чтобы лично отвести его, Тяня, сюда – потому что ему не всё равно. — Поможешь мне ещё раз?

ⵈ━══════╗◊╔══════━ⵈ

— В правом крыле довольно прохладно, — говорит устало Люка, — но хоть не шумно, как в левом.       Керамические плитки складываются в мозаику с пугающей могильной аурой, ещё более жуткой в приглушённом свете тусклых лампочек; от пыльных абажуров с рисунками цветов пахнет бедностью, а множественная растительность по углам лишь добавляет вида одичалости пустоте коридора, а не избавляет от тюремного флёра. — Ничего страшного, — отзывается своим искусственно-приветливым тоном Тянь, — мне даже нравится. — Ага, — неясно кому и куда адресует Люка и продолжает движение по бежевым коридорам так, будто новенькие здесь появляются стабильно каждую субботу и не требуют особого внимания.       Тянь может сказать, что оскорбляется грязным убранством интерната и пренебрежением своей персоной, но испытывает такую откровенную безучастность, что, скорее, благодарен немногословному и равнодушному попутчику за то, что тот отвлекает от тоскливых мыслей о неухоженности помещений и лишает испытания диалогами ни о чём. Если его сейчас вынудят составить предложение длиннее шести слов, то он едва соберёт их в логичную последовательность, потому возможность отвечать односложно успокаивает.       У Люки приятный басистый голос, успокаивающий, как гудение моря, и кажется, будто он должен озвучивать аудиокниги, а не работать с маргинальной молодёжью, но, стоит Тяню обратить внимание на незнакомый европейский взгляд, как все вопросы исчезают сами собой.       В светлых глазах томится пыльный перламутр стали.       Идеально контролируемая злость, обманчиво похожая на безразличие от сильнодействующих транквилизаторов. Складывается ощущение, будто этот парень некогда сам принадлежал к одной из трёх групп неудачников, поэтому, став преподавателем, неплохо осознаёт условия игры, не изменившиеся за длинные годы. — Завтра в девять получаешь учебники, — бесстрастно прерывает внутреннюю болтовню Тяня с самим собой учитель, — но ты приехал невовремя, так что придётся потолкаться в библиотеке с местными, — Люка с секунду молча изучает трещинку на потолке и исправляется, — с остальными учениками. Занятия в одиннадцать, аудитория пять, корпус «В-2», не опаздывать, взять всё необходимое, в случае болезни предупреждать заранее, — механически заканчивает тот, и сам не замечает, как останавливает руку на мозаике возле двери.       Табличка «23» выбивается из общего ряда треснутым уголком и поистине мрачным серым оттенком. Тянь думает, что это либо антураж общей запущенности здания, либо показатель того, что с жителями этой комнаты шутки плохи – стоит учиться различать символы и мелочи между собой, отмечает он. — Дубликат ключа был утерян недавно, поэтому вам с соседом придётся договариваться о том, как распоряжаться оригиналом до тех пор, пока мы не сделаем новый.       Реакции не следует, да и ждать её Люка не собирается, потому, всучив абсолютно бесцеремонно лёгкий ключ с двумя брелоками каких-то покемонов, разворачивается довольно резко для своего ленивого образа и покидает пустой коридор с громким щёлканьем туфель о пол.       Он не оборачивается и не замедляется, с каждым шагом устанавливая разницу между зависимыми от обстоятельств несовершеннолетними детьми и переросшим этот этап собой. Определяет дистанцию.       Шарм апатичности, за который Люка так приглянулся Тяню, стремительно влюбляет в себя театральной, почти родительской холодностью: таким стереотипно-педагогическим жестом.       Пустота дядиной квартиры угнетала не так сильно, как сухой затхлый воздух и полумрак этой комнаты грязного молочного оттенка. Тянь бросает сумки на голую кровать – как оказывается, совершенно не металлическую, – и располагается на полу, возле аккуратно сложенных простыней и полотенец.       Из соседского угла комнаты смотрит унылая гардеробная, выбивающаяся из общего вида комнаты в первую очередь тем, что сделана из недешёвого тёмного дерева, и за эту незначительную деталь цепляется намётанный взгляд Тяня.       В этом интернате самые дешёвые абажуры, оптом закупленные в ближайшем хозяйственном магазинчике, жёсткие деревянные кровати, убогие решётки на окнах и отдельные помещения для гардероба. Удивительное дизайнерское решение.       А вот бледный потолок напоминает почти агрессивно-навязчивый минимализм места, в которое Тянь возвращался после школы и представлял в качестве дома своим друзьям детства. Вернуть бы те времена.       Долго размышлять не получается.       Голова не прекращает болеть, и с каждым вздохом ощущение, будто леской режут мозг усиливается, поэтому Тянь откидывает голову на неприкрытый каркас кровати и закрывает глаза, оставляя тело совершенно беззащитно валяться на полу опасно приоткрытой комнаты.       Под веками растекается тёмное и успокаивающее; становится ненамного, но легче, и парень расслабляет плечи и позволяет себе полностью опереться на кровать, блаженно вытянуть ноги и прислушаться:       Бурлит жизнь интерната, но где-то за окнами, где лес и влажный воздух, где миловидные юноши с нелицеприятными судьбами, где заключается весь мир Хэ Тяня на ближайшие два месяца. Становится несколько обидно, но он лишь слабо улыбается своей нелепости и думает, что любое наказание рано или поздно заканчивается.       Тяню двенадцать, и он каждый день бьёт вазы и ругается с учителями в школе, потому что отцу нет дела до его выходок и его самого.       Тяню тринадцать, и он не выходит на связь, безответственно прогуливает уроки и избегает разговоров с семьёй, потому что смысл поддерживать контакты спешно растворяется.       Тяню четырнадцать, и он переезжает к дяде в город, знакомится с парой горе-гитаристов и думает, что жизнь только начинается.       Тяню пятнадцать, и его попытки унять головную боль в исправительном интернате на шаткой кровати красноречивее любых слов показывают, в какое дерьмо он на этот раз вляпался. — Блядство.       Штукатурка девственно тихого помещения должна посыпаться с потолка снегом только от шёпота – о крике и говорить не приходится, однако гостя, кем бы тот ни был, это не останавливает от громкого возмущения.       Тянь с любопытством приоткрывает глаза и изучающе смотрит на нарушителя слабого комнатного порядка. Тот копошится в сумке и шипит нечленораздельные ругательства, когда, по всей видимости, не может найти искомое.       Мальчишка – а иначе назвать худощавого подростка нельзя – опирается бёдрами на дверной косяк и выдыхает через зубы, так искренне и легко, будто в комнате никого кроме него и жгучего напряжения нет.       Тянь засматривается на удивительно нескладное тело, протёртую в локтях фланелевую рубашку, светлый след от синяка на скуле и то самое убожество цвета порошкового лимонада вместо волос.       Выцветшие ресницы скользят в изящном движении, когда взор юноши перемещается с багажа на соседа. Одну секунду он ничего не понимает и просто хмуро оценивает ситуацию, следующую тратит на мучительно медленное осознание и тревожно быстрое искривление линии губ, а последнюю, за которую его брови выражают все оттенки неудовольствия, на крик: — Ты! — Привет.       Какой же мир невообразимо маленький и узкий, думает Тянь заторможено, пока расплавленный разум пытается слепить из пластилиновых губ насмешку. Получается паршиво и неискренне, будто тупым ножом царапают кривые линии измученного вида.       Рыжий стоит в проходе и дышит поверхностно; отрывается от реальности и чувствует, как защитная плёнка раздражения тихо отрывается, едва сдерживая на грани паники кипящее нечто внутри.       Ему дают пережить пять стадий горя от незавидного соседства за одно: — Почему?       Так ёмко изложить все чувства в диапазоне между «скручивает от (жутких) воспоминаний» до «задушу при первом удобном случае» у него вышло впервые, и в любой другой ситуации рыжий был бы восхищён разнообразием смыслов, скрытых за коротким предложением, но сейчас мог только несчастно пялиться на шальной (скорее слегка усталый) прищур и слушать до самых мучительных страданий души знакомый голос. — Вероятно, ты нравишься кому-то свыше, если он раз за разом посылает тебе меня.       Хруст наполняет мутную больную голову Тяня, когда плёнка внутри рыжего рвётся, и острый комок колючей проволоки с кроваво-ядовитым словесным месивом вываливается на коврик за порогом: — Мудак, — сипение частого дыхания рушит последние опоры контроля, — уёбище, блядь. Невозможно, — он проходит глубже в комнату, но тут же отшатывается и затихает. — Не хватает красноречия на продолжение?       У Тяня нет сил на споры: тучи застилают небеса и плачут ангелы, своими стонами терзая чувствительный рассудок. Бьётся мягкими пальцами в тонкие стёкла за решётками дождь, каждым влажным прикосновением касаясь всё грубее, на что отзывается в болезненной судороге голова. — Невозможно, говорю, поверить, что такого богатого мудака как ты отправили в исправительное. Настигло правосудие?       Паника и отрицание. Мальчишка просто сквозит звенящей ненавистью и параноидальным страхом перед неизбежностью их сосуществования, но всё равно кусает губу изнутри, и, подтянув лямку сумки ближе, переминаясь с ноги на ногу одно мгновение, преодолевает небольшой порожек и быстро шагает к гардеробной. Одним движением распахивает приоткрытые дверцы и демонстративно выкидывает туда содержимое аккуратной сумки, превращая то в абсолютный беспорядок, и делает это с таким лицом, будто человека за его спиной не существует. Один только Тянь видит, как тот воровато оглядывается, почти на грани истерики: — Ублюдок.       Или на грани самоконтроля от едкого желания разбить ему парочку костей. — Ты меня так словами поддеть пытался? Я настолько не устраиваю тебя в качестве соседа?       Спасибо брату, отцу, да хоть самому Дьяволу за уникальную черту семейства Хэ – умение контролировать слова при любой неординарности положения. Тянь сам не помнит, с детства ли умеет напускной надменностью скрывать истинные эмоции в себе; по воспоминаниям, размытым, как рисунок на прибрежном песке, брат всегда был таким. Отец тоже.       А мать, интересно, была такой? — Очевидно, блядь, ты меня одним фактом своего существования не устраиваешь, неженка ебучая. Ненавижу, — и рыжий не готов послать открыто, потому что режется жжёной бумагой воспоминаний о том дне каждый раз, когда видит этот матовый равнодушный взгляд. — А может сам свалишь? Заканчивай, от тебя плакать хочется, — прекрасно понимает, чего добивается рыжий, но, даже при схожих целях, потакать не хочет.       Ещё он какого-то беспризорника послушает. — Я тебе не ручной пёс, блядь, привыкай: тут всё сами делают, даже жопу подтирают, не поверишь. За кого ты меня вообще принимаешь?       А говорит эта жертва тюремного воспитания на языке матов, отчего слух вянет, и слушать его с каждым фырчанием оскорблений хочется всё меньше. Терпение заканчивается.       Он шипит и глядит исключительно на множественные полочки гардероба, не поворачивается лицом к соседу и гневно скидывает одежду в разнобой: рубашки и футболки, свитера (парочка в затяжках, даже со своего места узкого обзора видит Тянь), спортивные штаны, и всё это создаёт откровенный бардак на полу, в шкафу, в пространстве вокруг, даже в и без того запутанных тяневских мыслях: — За вора, вероятно.       Скулёж за барабанными перепонками не заканчивается, даже после солидной горсти аспирина смешанного с анальгетиками (один чёрт знает, чего конкретно этим коктейлем добивался Тянь); зато крики стихают незаметно резко, переходя на откровенно враждебный шёпот: — Ну иди и пожалуйся, вперёд и с песней, как говорится, — рыжий опирается бледными ладонями на гардероб, — если у тебя вместо мозгов мешок денег.       «Так изощрённо, — признаётся Тянь, — ещё никто не пытался покончить со своей спокойной жизнью. Ладно, — думает он, — если этот рыжий хочет драки, то он её получит». Как только тупое раздражение в области затылка отпустит из крепких тисков. — А тебе одолжить? Или сам ночью украдёшь?       Замечания раздражают с детства; смотрит рыжий на это и плюёт с высоты своего равнодушия подростка привыкшего, а потом тянется к грудине рубашки и с силой дёргает. — Я не прикасался к твоему дерьму, — угрожающе произносит юноша, не веря, что действительно оправдывается.       Снова ведёт худыми пальцами по пуговицам и пересчитывает: шесть пластиковых, одна фигурная, деревянная, заместо оторванной когда-то седьмой, восьмая потерялась совсем недавно.       Всё на месте. Всё по-старому. — К нему может и нет, но мои деньги определённо прикарманил.       Вот так. Точно, как обычно, ничего не меняется, ему всё ещё не верят; слышат, но не слушают, а, значит, и жалкие попытки обелить себя остаются незамеченными. Замечательно.       Просто отлично, блядь. — Иди нахуй.       Лаконично излагает все мысли рыжий и разворачивается. Перекатывается с пятки на носок и обратно, щёлкает языком и почти пулей вылетает из комнаты, громко хлопнув дверью, а та от неуважения к своей персоне попросту не закрывается.       Слабый ветерок из коридора оказывается в три с половиной раза холоднее уличного. Это клонит в сон, и Тянь соглашается мысленно с идеей лечь спать в ранний вечер, даже если в родном городе не мог успокоить бессонницу почти до утра.       Матрац выглядит мутным, и сложно понять, от чего конкретно: от наполовину спящего тяневского восприятия, от скудного освещения помещения, или от трудной жизни в интернате. Парень старается не думать об этом и просто раскладывать кровать: жизнь здесь будет на порядок сложнее, чем раньше, в достатке и вседозволенности, более того, это даже хуже, чем среднестатистическое существование в семье обычного достатка.       Не сахар, что даже к лучшему: Тянь таковой никогда не любил.       Одеяло тонкое, как пелена дымки сна, но сейчас он находит его самым мягким и тёплым предметом во вселенной. Ложное чувство, которое рассеется к утру, но пока можно позволить себе наслаждение этим следом бедности, истинным пустяком в масштабах интернатной жизни.              Простыни пахнут порошком, больницей и стерильностью, что противоречит грязным пятнышкам на матраце, но сон создаёт из фотокарточки мира вокруг чёртову виньетку, и не видно уже совсем ничего, так что проще думать о том, что грязь была галлюцинацией от недостатка никотина в организме и курева в кармане.       Холод пустой одинокой кровати встречает горячее тело.       Оттенок нищеты, рассуждает сам с собой Тянь, ритуал для других? Тот же сосед, очевидно, не располагает богатствами мира сего, ведь решился на жалкую кражу нескольких юаней из рюкзака – сущая мелочь.       И столько поводов для смеха, а всё равно не весело; будто этих юаней у самого Хэ Тяня меньше десяти, будто он их под магазином по ночам собирает и не может простить злостное ограбление в половину своего дохода. Драка тоже из-за ебучей мелочи.       Это в любом случае стоило того, оправдывает сам себя парень, теперь в мозгах у рыжего идиота должна закрепиться мысль о том, что бедность не оправдание для преступления. Кажется, Тянь когда-то читал книжку с похожим сюжетом, но сейчас уже не вспомнит.       (только вот в той книжке преступника простили).       Обсессии не успевают нагнать усталого подростка, и тот проваливается в сон решительно и резко, лишая себя, скажем, предсонных фантазий о лучшей жизни; но этот сон на грани комы, скорее, самоубеждение, потому что через вуаль лёгкой неглубокой дрёмы слышится коридорная жизнь и звонкий смех в 22 комнате, прибой; видится через тонкие веки светлая лампочка, не выключенная соседом в пылу конфликта.       Это не сон, а очередная имитация здорового существования в обществе: есть и питание (наплевать, что лапшой быстрого приготовления), есть и общение (наплевать, что с девочками из одного потока), есть и сон.       (наплевать, что поверхностный).       Тихая комната пачкается грязными тенями ночи, сумерки медленно гаснут под небесным сводом.       Лампочка шипит, негромко, но значительно, режет молчание помещения не только жёлтым светом, но и звуком; одновременно с тем влечёт слабого мотылька, невесть как попавшего в комнату.       Кристально-белого – скорая осень его явно добьёт.       Щёлкает выключатель. Вероятно, гибель произойдёт даже раньше.       Рыжий сосед бесшумно проникает в комнату под утро: шуршит одеждой, простынями, скрипит каркасом кровати; ворочается всего двадцать минут перед тем, как из интерната пропадают звуки и остаётся только скорбное биение волн о камни.       Такое далёкое.