И я тебя

      — Кохааакуууу! — он некоторое время молчит, злобно молчит — знает она, — нервно вбирая в себя воздух и раздуваясь как рыба-ёрш до состояния одного комичного круглого комка злости. Чтобы начать вопить ещё истошнее, ещё громче, на грани сумасшествия и познания великого дзэна, как если бы она убила его мать или заложила в ракету сраный динамит.       Или заложила динамит в мать.       И один батрахотоксин знает, что этого придиру вывело из себя на этот раз. Какая из пакостей от Кохаку залетела и попала в самое жерло пылающего пукана мужчины.       — Чё? — даже не до конца открывая рот, подала признак собственного нахождения в доме Кохаку.       — Я тебя!.. — ой, мамонька, ща как заорёт! — я тебя на годовые отработки оставлю, ты меня поняла?! Нееет, я тебя полы мыть в аудитории заставлю… И ты будешь у меня корячиться, а я и пальцем не пошевелю!..       — Разве это не то, что происходит обычно? — та же бессмертна и желает выкобениваться до последнего.       — Ты у меня доиграешься…       Каждое утро в их доме одно и то же. Кохаку даже будильник заводить не надо, чтобы проснуться на пары с тех пор, как она начала жить со своим…       Парнем?..       Или, лучше сказать, любовником? Окей, бойфрендом?       Да какой он может быть «бойфренд»?! Скорее, «олдмэнфренд».       А может, лучше «Профессором, который не хочет ставить зачёт?» Кто он мне вообще?       Кохаку порой просто называла его «мой мужик». А если выводил из себя, то можно было и «какой-то мужик».       Начнём заново.       Полный гнева рёв раздался из их с мужиком общей спальни, заставив грозное эхо разнестись по стенам, а саму Кохаку лениво сползти с дивана и слиться с круглым кремово-коричневым ковром… в ворсинках которого, чёрт возьми, опять запутались её цвета блеклого сена (слова Ксено) волосы! Да, ей частенько перепадало за «линьку» и «если лысеешь, то делай это не в моём доме». Брезгливый профессор всегда с лицом самого большого страдальца подбирал ловкими щипками пальцев светлые волосы с пола, формировал из них неплохой такой клок и словно жук навозный катил волосяной шар обратно к хозяйке, чтобы приклеила эту безобразную блондо-кошку к башке.       Вряд ли он сейчас орёт из-за того, что я расчёсываю волосы не в ванной.       Кохаку, пока кралась на цыпочках к профессору-Пидорасику, что рвал и метал, успела прокрутить в голове чуть ли не все свои косяки с момента рождения:       Предполагаю, я постирала его белую рубашку со своими чёрными трусами.       Ах, да, я же не ношу трусы. Ой.       В таком случае, предполагаю, он заметил, что я опять накапала мороженое на заднее сиденье его машины.       Притормози-ка, ковбой. Но я ведь замела все следы.       Или он в штанишках своих любимых дырку на попе только сейчас заметил?       …       Блядь.       Короче, если он истерит не по этому поводу, значит, Земля не вращается вокруг Солнца, а наш китайский двухцветный сосед снизу не гей.       Кохаку на секунду даже опешила подойти к Ксено, думая, может, не поздно дать дёру из дома и начать новую жизнь в Мексике под другим именем.       Так. Визжит где-то на твёрдую троечку по шкале от одного до десяти.       Хрустальные бокалы не бьются, сосед не долбит гаечным ключом по трубам, как будто трахает робота, а значит, нормально.       По правде говоря, каждый раз, когда Ксено кричал имя девушки, она волей-неволей вспоминала «Элвина и бурундуков», где главный герой постоянно орал в злости: «Элвиииин!». И Кохаку-то давно привыкла к подобным утренним прелестям… чего не сказать о тех же соседях за стенами: то какой-то ублюдок с бело-зелёной копной волос, стремящейся вверх словно камыш (про лук они с Ксено шутили слишком много, так что с неё хватит), который сквозь зубы и с увесистым гаечным ключом на 32 угрожает «абьюзить» друг друга потише, иначе он вызовет копов/вскроет обоим черепушку; то какой очкарик в сонном колпаке, что, толком не раскрыв зелёных глаз, сначала вежливо спрашивает, всё ли у них в порядке, а потом, когда слышит заветное «всё чики-пуки», со смущённой кривой улыбкой на лице, весь багровый от испанского стыда, цедит: «Извращенцы». А иногда к ним захаживал один тип с обкуренными глазами (Ксено называл его «асимметричный Несквик-Дуо» из-за причёски; Кохаку просто и лаконично обзывала «марихуанщиком») — сосед снизу, — чтобы попросить соль-перец-муку, да что угодно, лишь бы свою наглую мордашку в квартирку любовной парочки просунуть.       И, пожалуй, у Кохаку с Уингфилдом есть кое-что общее: они терпеть не могут излишне любопытных.       Какие сюрпризы помимо утренних скандалов может принести жизнь, в которой студентка в тайне от семьи и друзей живёт со своим преподом?       Её графское Бесячество Кохаку-сан сейчас это поведает.       — Ксено, — девушка, на корточках вышедшая из комнаты, вынырнула за спиной мужчины, — что у тебя случилось на этот раз?       Женские загорелые ручки осторожно коснулись чужих нешироких плеч и принялись их нежно массировать. Обычно на Ксено это оказывало расслабляющий антивзрывной эффект.       Она выжидала чужой реакции.       Ксено под её пальцами еле ощутимо вздрогнул. Затем он застыл камнем, но с каждой секундой поддавался ласке всё больше, оттаивая.       — Хочу спросить, что это такое, — произнёс он ещё дёргано, с прикрытыми веками.       Взгляд Кохаку упал на светло-бежевые брюки мужика-с-которым-она-живёт, несуразным привидением свисающие с гладильной доски. На самом любопытном месте, в простонародье — на пятой точке, — красовалась смачная треугольная дыра от утюга. И, ооо, этот тёмный шоколад, размазанный по богатой ткани.       Знаменитый смертельный приём «Техасская мазня говном» от Кохаку.       Так и знала. Всё-таки виноваты брюки. Если бы это оказалось неправдой, я бы умерла, повезло мне.       — Жопку твою симпатичную чтоб было видно, — нервно хохотнула Кохаку. — У тебя же клёвые труханы, хочу, чтобы наш сосед-марихуанщик в лужу сел со своим Кельвин-Кляйном из-под шортиков.       — Кто тебя — рукожопую — вообще просил гладить мои вещи? — Ксено даже проигнорировал их с девушкой любимую шутку про Гена.       — А кто тебя — уебана — просил выкидывать мои комиксы? Знак свыше? Ньютон из учебника фак показал?       — Так ты специально мне прожгла мои любимые брюки, — когда происходило то, чего Ксено и ожидал, у него была смешная привычка поднимать свои брови до самых многочисленных складок на высоком лбу. Напоминал морщинистого мопса в такие моменты. — Чего я только ожидал?       — Ага, а ещё раз пальчик свой шаловливый сунешь в мои вещи — и я тебе его засуну туда, где у тебя сейчас дырка на штанах.       — Ты всегда сначала делаешь что-то и только потом думаешь. Вот они — минусы отношений с разницей в возрасте. Ребёнок, — Ксено выплюнул последнее слово с язвой.       — Профессор захотел кутить с малолеткой и теперь обвиняет в этом её саму.       Гумберт на максималках, тоже мне.       — Кохаку, — предупредительно обратился к девушке мужчина, — я не выкидывал твои комиксы. И ты обычно сама споришь со мной, что ты не малолетка, — целый двадцать один гооод, бла-бла-бла.       — Дааа? И куда же ты дел мои драгоценные комиксы? Схавал?       — Ты их дочитала, я сдал их вместе со своими книгами на буккроссинг в университете.       — Ой, бля.       — Ты ведь их дочитала? В чём твоя проблема, женщина?       — Да как ты не понимаешь?! — Кохаку оттолкнула от себя Ксено. — Я эти комиксы купила, потому что… да потому что я люблю их трогать! Щупать! Это же моё воспоминание, моё сокровище!       — Ты могла и объяснить это мне, а не портить мои любимые вещи. В чём мне идти на исторический вечер?       — Они тебе всё равно не шли. Жопа у них обвислая, как обосранный.       — Эти брюки старые, но это ведь раритет.       — Раритетный тут только ты, а штанцы — чисто с дедами в собес.       — За раритетного спасибо, наверное, но вещь безнадёжно испорчена.       — И слава Богу. Купишь что-то поновее. Позорище. Порнография.       — Успокойся.       — Верни мне мои комиксы!       — Тыыы… — и тут Ксено согнул свои длинные пальцы в положении, подобном кошке, выпустившей когти. Ещё немного, казалось, и в горло вцепится. — И сейчас ты, естественно, начнёшь заливать мне, что ты ничего не слышала!       — Чё?       — Я десять!.. — мужчина гневно показал девушке, комично скосившей глазки в кучку, свои десять пальцев, — целых десять минут…       — …Пытался найти кли…       — …Распинался про буккроссинг и про то, что заберу твои… Что ты там хотела сказать?! Кохаку?! — это ложь!       — Н-ничего.       Уингфилд с подозрением сощурил свои цвета беззвёздного ночного неба глаза до состояния двух узких щёлочек.       — Ты никогда меня не слушаешь, а потом выставляешь меня виноватым! Наши соседи думают, я тебя тут убиваю!       — Наши соседи думают, что это я тебя убиваю, потому что когда ты истеришь, у тебя голос смешно подпрыгивает, тупо яичный фальцет лузера, и ты под конец визжишь как поросёнок!.. — от такого длинного предложения Кохаку сама чуть не задохнулась.       — Раунд, Кохаку.       — Хахахах!       — В общем.       — «В общем и целом».       — Заткнись.       — Ладно, — лицо девушки на глазах окаменело. Статуя-моаи, не иначе.       — В общем и целом, моя дорогая, я тебе десять минут распинался про обмен книгами в университете, в котором я работаю, а ты всё никак его не окончишь, но ты почему-то сейчас орёшь на меня: «Где мои коомиксыы?!». И как это понимать?! — действительно соскакиваю на повизгивания в конце.       Как Кохаку терпит это? Учитывая, сколько я на неё кричу.       — Фу, как уёбищно ты меня пародируешь…       — Согласен.       — Прости, Ксено, — с понтом виновато пришмыгнула носом Кохаку, — я не слышала тебя тогда, потому что играла в плейстейшн…       — Не прощу.       — Я больше так не буду…       — Ладно. Так и быть, — он молчит секунд 10. — И ты прости.       — С тебя мороженое.       — Без топпинга. Не заслужила.       — Ну хотя бы с шоколадной крошкой.       — По губам читать умеешь?       — Эээ… Даа?..       — Читай.       П…ош…лааа нааа…       — Я плохо влияю на тебя, папаша.       На этом и разошлись. Разбрелись кто куда по своим делам, если быть точнее: Ксено на скоростях принялся зализывать вставшие дыбом после ссоры волосы перед зеркалом в ванной; Кохаку стучала в его дверь кулаками, потому что «даже не поссала с утра».       Ни один, ни другая точно не помнят, с чего начались эти отношения, которые не должны обещать ничего дельного. Вроде бы, Кохаку имела проблемы с предметом Ксено и клянчила баллы, чтобы не уйти на «re-take»; вроде бы, Ксено как обычно ехидничал, стоя за кафедрой, — дразнился, что Кохаку отчислят из ВУЗа быстрее, чем его коллега — мистер Снайдер — превратится в сплошной сумасшедший паровоз после пачки сигарет за утро.       И, вроде бы, это она первая влюбилась в вредного, несносного профессора, который завалил всех её подружек с потока, вообще не церемонясь и ни мускулом не дрогнув.       Удивительно. Охренеть можно как удивительно, как он её не послал в дальнее пешее после пьяного признания в инстаграм «Я Вас лдьлб очеь срльно».       Он просто отправил в ответ: «Спасрбо. Удачи нк пересдачн».       — Тебя до университета подвезти? — с пеной для бритья на щеках спросил Ксено. С щетиной, но зато с начёсом до Австралии на голове. В этом весь её мужик.       — Не надо, я на метро.       — Почему?       — Спалят.       — Понятно.       — Я пойду в ванну?       — А ты успеешь к первой, если будешь мыться?       — Кто сказал, что я иду к первой, лол?       — Кохаку, — с упрёком. — Понятно, почему на метро. Я «ко второй» не смогу.       — Лох, — девушка ловко перекинула одну свою голую загорелую ногу через бортик ванной. — Я ширму не закрываю, если что. Можешь подглядывать.       — Чего я там не видел, — закатил глаза Ксено.       — Короче, дед, зацени смертельный трюк: голову не мою — только тело.       — Ну-ну, удачи.       Кохаку валенком завалилась на пустое дно ванной и повернула скрипучую ручку крана, подставляя собственное лицо ещё не плеснувшей струе воды.       — Ааа! Сукаааа! Ксено!       Ксено, нервно шикнув, осёкся. Рука дрогнула, и бритва царапнула по щеке.       Вода полилась на девушку не из краника, а из душевой лейки над её головой, зафиксированной на кафельной настенной плите.       — Ахахааха! — Ксено ржал как гиена с девственным порезом на скуле, — сама лохушка!       — Я похожа на сраного мокрого кота из мемов!       — Тебе идёт.       — Я обязательно выживу, сука! — Кохаку в этот момент противно сощурила глаза сквозь свою влажную, уже вьющуюся чёлку. — Ой. Малыш, а ты, кажись, порезался.       Ксено осёкся во второй раз.       — Ссс… Кохаку!       — Да чего?.. — она звучала уже с сожалением.       — Какой я тебе, нахрен, малыш?!       — У тебя такой бэйбифэйс, я прям не могу с тебя иногда!       — Я выгляжу сейчас, как будто воевал во Вьетнаме, — мужчина, уводя взгляд с зеркала, бросил бритву в раковину. — Лучше бы пошёл на работу как небритый неандерталец.       — Ага, и много у тебя на лице растёт, а?       Ксено на колкость, что обычно не свойственно ему, промолчал. Просто небрежно ополоснул лицо водой и промокнул махровым полотенцем.       — Щипит? — всё с теми же по-крысиному суженными глазами спросила Кохаку.       — Щипит.       — Пойдёшь ко мне в ванну?       — Нет.       — Давай опоздаем сегодня, и я тебя утешу?       — Нет.       — Ну ты чё, обиделся, что ли? — она расположила голову на своих сложенных на бортике ванной локтях. — Ну Ксено…       — Гори в аду.       — Ты мой умный профессор-Пидорасик…       — Да почему «пидорасик»?!       — Мем такой. Там мутировавший таракан из «Монстров против пришельцев» в халате учёно…       — Даже слышать не хочу этот бред.       — Ксено.       — Чего тебе? — мужчина смотрел на неё исподлобья.       — Через какую букву пишется «яблоко»?       — Через «о».       И Ксено никак не ожидал того, что девушка пустит прямо ему в его округлившийся рот самую жёсткую струю из душевой лейки, заливисто хохоча: «Не, ну это трёхочковый!».       Никак не ожидал того, что он будет с характерным звуком «ррр», когда у тебя во рту вода, но ты продолжаешь орать — со звуком полоскания горла, — отчаянно закрывать лицо руками и потом в гневе отплёвываться водой.       Того, что голая Кохаку, переваливаясь через край ванной, выкинет шланг с мощным напором в сторону, возьмёт его совсем злое лицо в свои руки и жадно поцелует в губы, пока вода из лейки бьёт столбом в потолок.       Металлический шланг душа сходит с ума, бешеным змеем извиваясь и танцуя брейкданс на ванном полу. Смеющаяся Кохаку вжимается в размякшего Ксено всем телом. Они вдвоём кричат и визжат, потому что всё вокруг забрызгано, а струя воды действительно даёт о себе знать, время от времени хлёстко давая по щекам.       — Дура, выруби этого удава наконец!       Кохаку еле преодолела напор этого высокорейтингового мага воды, два раза заработав при этом шлангом по башке и получив пол-литра внутриносово. Ну хоть в рот не получила как Ксено. После столь жёсткой битвы девушка без сил легла на мокрый пол в позе эмбриона. Ксено, весь взмокший, присел на корточки рядом, приподняв брючины штанов.       — Я поеду на работу, пока окончательно не опоздал. А ты, если всё равно собралась прогуливать, уберись пока тут.       Студентка полностью перевернулась на спину — так, чтобы было видно лицо Ксено. Она провела ладонью по его высокому лбу, зачёсывая мокрые белобрысые волосы назад к затылку. Взяла за загривок пальцами, ближе притягивая мужчину к себе.       Они соприкоснулись носами.       Кохаку смотрела ему в его чёрные глаза своими хитрющими голубыми. До тех пор, пока Ксено всё же не отпрянул в сторону, важно поправляя воротник на шее.       — Я бы всё же хотел видеть тебя на моей паре сегодня, — говорит, уводя взгляд в пол.       — Я приду.       — Ходи на занятия ради себя. Не ради меня. Понятно, Кохаку?       — Понятно, — девушка широко улыбается. — Ксено, а я тебя люблю.       Только не говори мне это своё дебильное слово в ответ.       — Взаимно.       Сукин сын.       — Да ты задолбал! Ты же не главный герой фильма «Привидение»!       — Ну и ты далеко не Молли.       — Я куда лучше неё!       — Думай так дальше.       И никогда с момента начала отношений с Кохаку Ксено не отвечал ничем другим кроме «Взаимно». «Признания в любви, должно быть, платные стали!» — бесилась первое время та.       Человек на то и человек, что к любой хуйне адаптируется.       Позже Ксено отчалил. А Кохаку, как и обещала, успела к его паре. Как обычно не готовая, лохматая, и с энергией, бьющей ключом изнутри.       И как обычно смотрящая на своего безжалостного препода неопределённой эмоции глазами, сидя на Камчатке, откуда даже его воистину элегантная фигура выглядит как располневшая горошина.       Ну ничего. Я обязательно закончу университет, Вы закроете мои дорогущие ретейки…       Кохаку грызёт кончик ручки под монотонные зачитывания лекции, пока её не окликают для сверки посещаемости.       — Кохаку, — абсолютно без чувства.       — Здесь, — лениво тянет руку она. — Всегда здесь.       …И мы с Вами расстанемся. Я Вам это гарантирую.

***

      Лекционная аудитория пуста.       Последний студент покинул профессора, как вдруг Ксено внезапно для себя осознал, что у него образовалось между парами окно. Составлял себе рабочее расписание под стать расписанию из говна и палок Кохаку, какая же дурость. Его ленивая дурочка никогда не упускала повода лодырничать — готова была батрачить чуть ли не полные двое суток, лишь бы наколдовать себе два-три выходных посреди недели. Из-за подобной «особенности» студентки подстраиваться пришлось, к сожалению, Ксено (какой бы ужасный упёртый осёл ни был), иначе их общее время ограничилось бы утренними потасовками в ванной. Или битву за унитаз, когда вдвоём проспали.       Когда они с девушкой впервые съехались, помнит Уингфилд, она взяла за привычку вставать за двадцать минут до его пробуждения. Потом эта привычка, правда, испарилась, как и её милая притворная вежливость, но не суть. Этот краткий миг докидывал баллов счастья. Она готовила самую всратую яичницу на двоих, сжигала бекон так, что в квартире ещё долго стоял запах спаленной свиньи, но Ксено — мужик простой. Уплетал как миленький, потому что ничего другого этот индивидуум в трусах с жёлтым пикачу на ягодицах не умел.       А потом завтраками стал заниматься он сам. Кохаку где-то вычитала, что утренний приём пищи снижает процент приобретения умственной отсталости, и самый ужасный омлет с веткой базилика сверху, с понтом, Гордон Рамзи, преподносил на подносе к кровати этой дрыхнущей драконихе его Величество Ксено, собственной персоной.       А потом забили хуй оба. Ну деградируют и деградируют. Тоже своего рода эволюция, просто в обратную сторону.       Кохаку встаёт позже Ксено на полчаса по будням. Ксено просыпается в выходные с видом орущей чупакабры вечером.       И сегодня у него между парами окно. Группа студентов ушла на исторический вечер, на котором Ксено будет, к всеобщему счастью, отсутствовать. Сейчас, хоть к его громкому имени и приписывали статус «трудоголика», профессор не мог не радоваться лишнему поводу отдохнуть.       Как ни крути, в расслаблении Уингфилд толк знал.       Рука уже сама потянулась в карман брюк за телефоном — ох уж эта жизнь с молодёжью. Экран вспыхнул. Обои, на которых затемнённый силуэт девушки выгибался на фоне ночного неба, заставили его самодовольно оттянуть уголок губ.       В голове что-то щёлкнуло. Захотелось проверить галерею.       Хах.       Умостив задницу на нешироком учительском столе, Ксено откровенно угарнул с последних фотографий. Егоза-Кохаку наделала на его телефон примерно с сотню селфи, на которых кривляется как обезьяна: то язык из неровно обведённого красного рта высунет, то фак покажет, то оттянет вниз декольте своей белой полупрозручной блузки, красуясь симпатичной ложбинкой меж грудей.       Но Ксено отчего-то задержался именно на следующей. Это был размазанный стопкадр того, как девушка затягивает хвостик на затылке.       — Я войду? — сначала вопрос и только потом стук в дверь.       — Войди.       Кохаку.       — Эээ… — расположив руки за спиной, студентка очертила острым носом туфли небольшой круг, — я Вам не мешаю?       — Никак нет.       — Ты не пошёл на исторический вечер из-за меня?..       — Патриотические фильмы смотреть фанатизмом не горю.       — Вы не ответили на мой вопрос, профессор.       — Предпочту отдохнуть, чем тухнуть в актовом зале.       — Вот как.       Неловкая минута молчания. За стеной слышится волна гремящих аплодисментов.       — Кто-то что-то презентует в соседней аудитории?..       — Репетиция к историческому вечеру на втором этаже. Наверняка.       Кохаку карикатурно застывает. Ксено долго обводит её взглядом, после чего перемахивает через стол, на котором сидел, и ныряет к соединённым у стены ящикам. Словно любопытный зверёк, Кохаку с круглыми глазами мельтешит к профессору, стоящему на коленях, вытягивая загорелую шею, сжав ладони в кулаки на уровне груди.       — Буккроссинг, — осведомляет Ксено строго, — завершился.       — Я в нём не участвовала.       — Зато я. Участвовал, — он легко кивнул в сторону аккуратной стопки знакомых, слишком знакомых ей потрёпанных комиксов.       — Ксено!.. — девушка в шоке открыла рот, — ты что… ты как это сделал?!       — Закрой рот — муха залетит.       Кохаку бросилась к своей, как говорит Ксено, макулатуре, и прижала её к себе, зажмурив глаза.       — Я думала, больше никогда их не увижу!       — Ты сожгла мои любимые брюки, поэтому я подумал, что сделал что-то плохое.       — Знаешь, тебе, между прочим, нехило повезло!       — В каком смысле? — опустился на одно колено рядом с девушкой тот.       — Я хотела сначала разрезать твою одежду на тоненькие полосочки и с балкона скинуть! Чтобы они гирляндой висели на деревьях!       — Значит, за то, что я не голый, я тебя должен ещё и поблагодарить?       Кохаку на это звонко рассмеялась.       От её безобразного смеха всегда уши закладывало. Но её лицо, когда она хохотала…       Ксено, наверное, ради этого и живёт с ней — чтобы фиксировать это выражение лица человека, поглотившего лимон. Вот насколько она морщилась, если сильно рассмешить.       Иногда ссалась. Но это их с профессором-Пидорасиком маленький секрет.       Пожалуй, только она после подобных маленьких конфузов может с очень низким «ой» расплыться в неловкой улыбке, обычно сопровождающейся звуком «ыыы».       Кохаку, отряхивая вытянутую на бёдрах юбку, поднялась с пола. Ксено остался стоять на коленях, смотря на неё снизу вверх.       — Мне нравится этот ракурс, — теперь её лицо до невероятного хитро.       — Какое унижение.       — Ну я же стояла перед тобой на коленях?       — А кто сказал, что это тоже не унизительно?       Кохаку пальцами зарылась в чужих пепельных волосах. Она скребла по коже его головы ногтями, притягивая ближе к себе, довольно втягивая сквозь зубы воздух. И Ксено, медленно передвигая коленями, приблизился к её животу вплотную. Опускаясь ниже. Водя носом по ткани длинной плиссированной юбки.       — Могу я сесть на твой стол?       Ответом послужил кивок с опущенными в пол ресницами.       У неё же — язвенная улыбка — вплоть до самых ямочек на веснусчатом лице.       Кохаку по-хозяйски устроилась на столе Ксено, раздвинув ноги. Она слегка приподняла ткань юбки, приглашающе подзывая мужчину к себе, пальчиком другой руки маня подойти быстрее.       Её юркий язык прошёлся по ровному ряду белых зубов и этим розовым дёснам.       Ксено поднялся на ноги. Шатаясь, подошёл к ней. И рухнул на законное место между ног Кохаку.       Ещё мгновение — и он просунул ловкую руку под юбку. Кохаку не хочет сводить бёдра вместе. Хочет распалиться, открывшись навстречу.       Внешней стороной ладони, угловатыми костяшками, он прошёлся по нежной широкой ляжке, а затем ущипнул, заставив Кохаку удивлённо вздрогнуть. Она закинула вторую ногу Ксено за шею и игриво заключила мужчину в ловушку, согнув в колене. Ксено с головой нырнул под юбку девушки. По телу разлилась волна тепла вперемешку с каким-то терпким, непосильным любопытством.       Её любимый профессор поймал некогда дразнящую длинную ножку. Припал к ней губами. Начал выцеловывать длинный ряд от острого колена, поверх которого был небрежно наклеен пластырь со смайликом, до самой красной линии резинки от трусов на мясистой ляжке. Всё те же старые добрые трусы «с мультиками». Ксено они нравились куда больше, чем ажурные впивающиеся кружева, от которых девушка потом чесалась. И подобная мелочь, скрыть невозможно, имела свой шарм, домашний.       Не могло не возбуждать.       Кохаку не видела того, что он вытворял. Просто чувствовала, прикрыв веки и покорно отдаваясь Ксено, что по одной её ноге уже вовсю спускал трусики вниз, трепетно разводил их в стороны, жадно жался носом к низу живота, глубоко, опаляющими выдохами дыша.       — Твоя голова под моей юбкой так смешно выглядит, — поддразнила Кохаку. — Выглядит, как будто у меня встал очень и очень огромный член.       Словесной реакции не последовало. Кохаку заботливо, сквозь тонкую складчатую ткань погладила мужчину по голове.       — Я хочу, Ксено.       А Ксено умел доводить её до состояния, когда стеклянными глазами таращишься в потолок — в ожидании, когда мышцы внутри перестанет сводить. И когда всё внезапно расслабится, пуская приятное тепло по организму.       Кохаку ощущала.       Ощущала, как мужчина просунул меж половых губ язык, оттягивая пальцами мягкую кожу в стороны. Как «открывал» её, чтобы устроиться языком там, где ей будет хорошо.       Кохаку вздрагивала. И рвано дышала, иногда щелчками по макушке призывая того быть медленнее.       Потому что Ксено действовал нагло. Он открывал и закрывал губы, оглаживая горошину клитора, оттягивал пальцами его капюшон и сладостно-медленно проводил вдоль по багровому и набухшему ему языком.       В один момент её словно ударило током. Кохаку свела ноги вместе, едва не задушив Ксено. Пищала и очень громко выдыхала, когда чувствовала круговые движения пальцев вокруг своего горячего распалённого места.       Он разбрызгивал то, что сочилось изнутри неё, в стороны, своими рваными «поглаживаниями» ладонью — такими быстрыми, ненасытными натираниями. Одёргивая руку, когда Кохаку выгибалась дугой от чрезмерной стимуляции.       Он трахал её языком, вводя его внутрь. Облизывал стенки, сжимал пальцами бёдра, задыхался и хлопал Кохаку по ножкам, чтобы ослабила хватку.       А потом то, что она так любила. Ксено быстро впихивал и высовывал из неё пальцы, продолжая губами и языком ласкать измученную головку клитора.       Он пальцами внезапно ухватился за него и сжал, в предвкушении замерев.       Внутри неё всё стянуло.       Не чувствует ничего.       Кохаку широко открытыми глазами смотрит в потолок, потому что знает, что сейчас нахлынет волной наслаждения.       — Боже…       Её всю потряхивает. Она резко сводит ноги вместе и цепляется пальцами за ткань юбки, уже зажмурив глаза.       Как же пульсирует.       Ксено с взъерошенными волосами вылезает из-под юбки чуть позже, чтобы посмотреть на свою ослабленную девушку.       — Ещё заход?       Он тянется к её промежности снова, но Кохаку вовремя хватает того за запястье, ещё дрожа, и активно мотает головой.       — Меня сейчас в одну сплошную судорогу сведёт.       — Окей, — улыбается, злыдень. — Дома поменяемся местами. А то нечестно получается.       — Да запросто.       Кохаку устало глядит на него — лохматого, домашнего, с красными щеками. И понимает, что даже после окончания университета не бросит.       И она, наверное, тоже будет ему нужна.       — Я люблю тебя, — Кохаку чувствует себя как в первый раз, когда была под высоким градусом и с ужасно низким айкью.       Как и сейчас, в принципе, ага, но на этот раз — стёклая как трезвышко.       Как ни крути, смелость и абсолютное отсутствие мозгов сделали своё дело в тот вечер. Впервые Кохаку рада своей этой особенности.       — Читать умеешь по губам?       — Да умею, умею! — закатила глаза она, — что там? «Взаимно»?!       Ксено убирает свою взмокшую чёлку со лба и наклоняется ближе к девушке, тяжело дыша.       Кохаку вглядывается в чужие мокрые губы, ведь хочет верить.       — И я тебя, — без единого звука.