Коснувшись небес

В самый первый раз, увидев его у дорожного святилища, в тусклом освещении пещеры, Гелебор, чьи глаза привыкли к полутьме, долго смотрел, не давая о себе знать. Запоминая то, что видит, и пытаясь понять, что ощущает. Кванарин касался ладонями белого камня стен, смотрел широко открытыми глазами на сияющее золотом святилище Аури-Эля. Подвижный, живой, молодой – от него пахло битвой и силой, звериной кровью и человеком. Пряно, горячо, забыто. Он и сам принюхивался, раздувались тонкие ноздри; наклонял голову, как идущий по следу зверь, прислушивающийся, припадающий к тропе, и Гелебор знал – он найдет его, хоть и не знает его запаха. Его спутница пахла кровью и прахом, мертвой плотью – Гелебору напоминало единственно запах Виртура, и он понимал, зачем Аури-Эль повелел этим двоим придти сюда. Зачем после столетий одиночества хрупкое равновесие молитв и забвения было накренено опасно живыми, смертными, теми, от кого Гелебор, казалось, отстранился достаточно, чтобы забыть их жизнь. Кванарин смотрел, и не мог поверить глазам. - Фалмер? – только и спросил он, и в прищуре блестящих, как у хищного зверя темных, с продолговатыми зрачками глаз читалось недоверие. Гелебору даже говорить с ним не нужно было, чтобы понять его лучше, чем сам Ван себя понимал. Такое недоверие бывает в глазах волка, бывшего в людских руках. Даже став вожаком, вернувшись в стаю, он никогда не перестанет быть искалеченным и не лишится чувства опасности, никогда не подводящего. Странное чувство, появившееся при первом еще взгляде, крепло в Гелеборе стремительно и неподконтрольно. Он смотрел, как Ван инстинктивно стал перед ним так, чтобы собой заслонить спутницу, готовый защищаться и защищать, напряженный, опасный. Неверие, с которым он раз за разом осматривал Гелебора с головы до ног не было странным – встретив существо, которого уже не должно существовать, любой повел бы себя так же. Но с каждой секундой, стараниями Гелебора, оно стиралось, становясь удивленным восхищением. Ван не чувствовал опасности. Гелебор стоял перед ним, раз за разом обращаясь мысленно с одной только фразой: «я – друг». И неосознанно Ван слышал, понимал и чувствовал, что здесь он в безопасности. Еще не осознавая, насколько сильнее его Гелебор. Насколько древнее. Насколько надежнее пребывание рядом с ним, чем в любом, даже самом укрепленном форте. Долго объясняться не было времени. Серана – так звали его спутницу, была словно натянутая тетива – ужас в ней вызывал неизбежное желание, стремление к немедленному действию. Она была испугана и не могла стоять на месте. Сознание вампира было закрыто для Гелебора, и успокоить её он не мог, хотя Ван уже стал почти ручным; он смотрел за каждым движением Гелебора и готов был слушать сколько угодно еще, впервые за долгое время замерев и внимая кому-то, кроме самого себя. Гелебор не знал его силы – столетия одиночества и созерцания притупили в нем то, что должны были развить. Он ощущал его терзания и смутную боль, беспокойство и остро чувствовал животную кровь в человеческих венах, но обманывался хрупкостью тех ощущений, которые перенимал от Кванарина. Они с Сераной не только прошли через Вечерний проход, но и добрались через Долину до храма. Их не было не так уж долго, по меркам, которые существовали для Гелебора, но с секунды, когда Ван, утягивая за собой скулящего пса в портал, обернувшись, исчез, Гелебор не мог найти себе места. Он обращался к Аури-Элю, но не получал ни успокоения, ни ответа. В нем билось, еще слабо, только просыпаясь, древнее и не подвластное богам чувство, бывшее сущностью любой расы – будь то человек или мер. Второй раз они встретились на балконе храма. Поднималась буря, и завеса легкого, искрящегося снега покрывала все, насколько хватало взгляда. Серана жалась к Кванарину, кутаясь в порванный плащ. Пес свернулся внутри святилища, прячась от ветра и зализывая подлеченные раны. Тело Виртура лежало рядом, на пальцах еще не остыли всполохи силы, но глаза были совершенно мертвые; магия уходила из тела медленнее, чем жизнь. Гелебор тогда дважды благодарил Аури-Эля. Сначала, едва увидев Вана и Серану, за их сохраненные жизни. Второй раз – залечивая ставшему перед ним на колени Вану располосованное лицо – за то, что Аури-Эль счел возможным сохранить глаза этому бесстрашному человеку. Два шрама, рассекавших лоб от кромки волос и ниже, через переносицу по правой щеке, две тонких белых линии на смуглой коже так и остались. Серана слабо улыбалась, наблюдая, как Ван трогает лицо и закрывает глаза. Гелебор знал, что боль еще не прошла, и все горит так, словно кровоточащие раны открыты. Но Ван был совершенно спокоен, красивое лицо не выражало ни мыслей, ни эмоций, оно не было зеркалом, через которое можно было читать этого человека. Глаза выражали так же немного, а когда Ван брал себя в руки, становились чуть ли ни прозрачны – в них скорее можно было увидеть свое отражение, чем хоть тень чувств обладателя. Гелебор читал его по собственным ощущениям, но отпечаток первого впечатления был слишком силен. Первое впечатление наполовину обманчиво. Прощались уже не так торопливо. Серана, успокоенная, кивала собственным мыслям, пока Ван говорил с Гелебором. Ему было тяжело понять, зачем оставаться в разрушенном храме. В одиночестве. Но он не настаивал ни на чем. Благодарность была замешана на благоговении и Гелебору на миг стало неприятно от ощущения, что Ван видит в нем почти идол. Древнее, мудрое существо, недоступное для понимания. Смотрит, почти как на бога. Но Ван не верил в богов так, как привык верить Гелебор, как он привык воспринимать веру. Первое впечатление было обманчиво. Храм был пуст, в нем не чувствовалось жизни – так давно он был покинут. В уцелевших залах Гелебор зажег огонь во славу Аури-Эля, и его солнечные, вечные языки могли гореть здесь до конца времен, не нуждаясь в смотрителе. Долина, при взгляде на которую Ван испытывал тоску, для Гелебора надолго стала объектом многочасового созерцания. Ему не было необходимости спускаться вниз, и он стоял на балконе, где на плитах бурыми пятнами, не смытыми снегом остались следы крови Вана. Время тянулось медленно, и день вмещал в себя бесконечное количество мыслей, заставлявших смотреть далеко за горизонт. Устремлять взгляд туда, где кипел и жил новый мир. В который здесь, в спокойствии и неизменности Долины не верилось. Второй раз Кванарин вернулся один. Он застал Гелебора на балконе, смотрящего через влажный, холодный туман на заледеневшее озеро, лежащее далеко внизу. В этот раз Ван казался другим. Черные волосы были гладко причесаны и собраны в тугую косу. Легкая, подбитая металлическими пластинами на груди куртка была обшита по рукавам гербом и её высокий ворот был застегнут под самый подбородок. Ван выглядел сдержанно, уверенно, и Гелебор снова вдохнул его запах, теперь лишенный примеси крови и усталости. Зверь в нем спал, оставляя только человека, и внимательные темные глаза блестели азартно и яростно. Ван рассказал о Харконе, о его смерти, и Гелебор слышал в его голосе неприкрытое, заслуженное, злое торжество. Хищник, он убил врага и пировал на его костях, в новом сопернике уже не нуждаясь. Пока Гелебор окроплял стрелы, Ван ждал его за дверьми залы, и в прозрачной, звенящей тишине безжизненного храма Гелебор так ясно слышал его тихое, горячее дыхание, словно Ван стоял рядом. Странно вздрагивали пальцы, когда уставший ждать Ван разминал ноги, бесшумно прохаживаясь у дверей. От Вана заразительно и густо пахло страстью. Тяжелый, острый запах почти оглушал Гелебора, проявляясь не сразу. Ван был жаден до всего, что знал в жизни, и, когда не пытался укрыть эту жажду за холодностью и напускной сосредоточенностью, Гелебору казалось, он начинал светиться. Жадный до знаний, до битв, до крови. Его не интересовала только власть – это было видно уже по его рассказам. Вану хватало подчиняться – пусть криво и по-своему, - но иметь простор для действий, и обязательно – возможность уйти. Он предпочитал стабильности выбор, и не позволил бы решать за себя. Гелебору хотелось говорить с ним, слышать, как Ван выражает в словах то, что Гелебор чувствует в нем на совершенно другом уровне. Магия в нем была тоже какой-то особой, странной. Он мог бы лечить умирающих и исцелять их, если бы хотел. С жаждой разрушать уживалась не менее сильная жажда созидания. Сострадание, несвойственное для зверя, уживалось в нем с яростью, невозможной для человека. Одной рукой – почти когтистой лапой, - он сжимал клинок, а в пригоршне другой держал поток исцеляющей энергии, сгусток света. И ему не жаль было пустить в ход ни то, ни другое. В третий раз он пришел через Долину, и Гелебор встречал его у статуи Аури-Эля во внутреннем дворе. Ван пах зверем особенно сильно. Полыхали глаза, той животной яростью, которая способна заронить зерна страха в любые, даже самые сильные души. Ван только отходил от охоты, все еще готовый перекинуться в любой миг, и в голосе слышался рык, а плавные движение еще несли смертоносную стремительную резкость. Этот зверь порвал Виртура. Но теперь была очередь Гелебора ощутить в сильном создании не соперника и не врага. Вану не нужно было ничего говорить или направлять к Гелебору какие-то мысли. В нем уже читалась единственная истина, которую он принял в самый первый раз, тогда, в пещере. Принял сам, и Гелебор понимал свое в это мизерное участие с радостью. Ван готов был защищать. Зверь в нем, подчиненный человеку, как и человек, бывший куда более опасным, чем зверь – Гелебор был в безопасности, и Ван был защитником. Хищник и убийца, он склонял голову, готовый подставить её под ладонь, как склоняют голову прирученные звери. Не перед хозяином – перед другом. Прикосновения были чужды Гелебору. Пальцы давно отвыкли ощущать тепло чужой кожи. Эта потребность была замолена и забыта еще столетия назад. В одиночестве, которое Ван сочувственно называл вынужденным. Ван был жаден до прикосновений. И Гелебор не сопротивлялся, позволив ему все же коснуться себя. Провести пальцами по раскрытой ладони; как раскаленным наконечником стрелы по стеклу. Вану было чуждо все, чем жил Гелебор столько лет. Он с недоверием, удивлением и жалостью слушал то немногое, что Гелебор готов был ему открыть, и отвечал едва скрытым непониманием. Молитвы, одиночество, сосредоточенность на неком движении, не имеющим направления или цели. До них с Сераной Гелебор виделся с живыми почти несколько столетий назад. Рассказывая это, Гелебору становилось зябко от сочувственного, тяжелого взгляда Вана. Он начинал ощущать, что теряет власть над так давно казавшимся незыблемым контролем над чувствами и телом. Контроль над собой, такой, о котором отдававшийся в руки судьбы Ван, принимающий все, не желая менять что-либо, и не задумывался. Ван грел руки у священного огня. Пил принесенное им же вино из горла, после третьей попытки перестав предлагать его Гелебору. Ему было холодно здесь, в храме. Гелебор чувствовал, насколько чужд Вану этот тихий, неизменный мир. Его влекло обратно в бурлящий Скайрим, охваченный войной, живой, кипящий. Ему хотелось жить – искренне, страстно. Но он был в тишине Долины, с существом, забывшим любое шевеление разрушительных страстей в душе. Гелебор правда считал, что забыл все это. Но когда Ван рассказывал, когда Ван улыбался, когда касался волос и лица мозолистыми, гибкими пальцами, Гелебор чувствовал, что ошибался. Очень долго ошибался в себе и, наверное, в Аури-Эле тоже. Ведь по чьей еще воле спустя столько лет безмолвия его нашел Ван – воплощенная страсть, для которого тишина верное определение смерти. Ожидая его в четвертый раз, Гелебор уже не пытался как-то совладать с собой. Дни снова тянулись, не имея счета, и Долина, отходившая от затяжной зимы, оживающая, напоминала о мире там, за пределами неизменных границ храма. Где кипела война. Где был Ван. Он пришел на закате, и первое, что Гелебор ощутил в нем – было сомнение. Словно Ван не решался так долго. Словно его что-то терзало, заставляя отводить глаза и молчать. Заставляло испытывать искренний стыд. Он принес стрелы, и если бы не необходимость в этих стрелах – вряд ли бы Гелебор увидел его так скоро. Но, еще не зная причин этой смены отношения, Гелебор понимал одно – он не хотел отпускать Вана так быстро. Столько дней прошли в ожидании, особенно мучительном через века, в которых ждать было нечего. Гелебор коснулся его пальцев, сжимающих связки стрел. Сосредотачиваясь на ощущении прикосновения, на тепле кожи, и почувствовал дрожь. Ван стоял с закрытыми глазами; трепетали тонкие ноздри. Упорно, через неимоверные усилия он давил в себе поднимающуюся мутную, тяжелую волну, которую ни за что не хотел дать увидеть Гелебору. Желание. Острое по-звериному, горячее, желание обладать и принадлежать. Окрепшее, постыдное. Ван ощущал тяжелую ненависть к себе за это желание – словно им он оскорблял Гелебора; словно попрал окровавленным руками пьедестал божества. Ван был молод, в нем жажда чужого тепла и чужой плоти была еще сильнее многих других желаний. И Гелебору верно было отпустить его, не дав окончательно смешавшись потерять голову. Чтобы не лишиться с Ваном всякой связи, задев эту его страсть. И нужно было молчать, не давая понять, что все стало ясно. Но Ван чувствовал все. Все, что Ван сказал на прощание, были слова извинения, вонзившие когти в сердце так глубоко, что Гелебор поразился. Ощущения такой силы уже так давно были им забыты, что он едва не потерял равновесия, почувствовав такое. - Возвращайся, - сказал он, когда Ван уже отвернулся к порталу. – Возвращайся. Ван слышал его. Но в том, стоит ли ждать его снова, Гелебор был не уверен. Дни, наполненные тревожным, тяжелым ожиданием того, чего может и не быть, сделались мучительными, как никогда. Мысли о плотском сильно терзают ночами, особенно, если это время не с кем разделить за беседами. Гелебор считал дни, но ночами сбивался со счета. Ему вспоминалось, как здесь, у священного огня, словно у обычного походного костра, на лежанке из множества шкур спал Ван. Как сползшая рубаха с расшнурованным воротом открывала спину или плечо, неизменно усыпанные созвездиями темных родинок на смуглой, медовой в свете огня коже. Гелебор касался меха шкур пальцами, словно они еще могли хранить живое тепло человеческого тела, и поражался, как хотелось это тепло ощутить. Пальцы горели от желания снова касаться кожи Вана. От того, как важно было наконец, впервые коснуться его волос. Аури-Эль отзывался в шевелении пламени, но его общества Гелебору больше не было достаточно. Он осознавал, что променял века возвышения над миром, мучительного становления и отрешения на жажду тепла. Теперь, когда плотское уже не должно было для него ничего значить. Но если желания Вана были глубже, порочнее – он желал мужчину, Гелебора, именно так, как желать было запретно, грешно. То Гелебору хватило бы прикосновения. Более долгого, чем раньше, чтобы уже взять ладони Вана в свои и держать; чтобы провести ладонью по волосам, чтобы пропустить волосы между пальцев. И Гелебор чувствовался, что пересытился бы уже и этим. Жажда тепла в нем росла, но пока была не так оглушительна и сильна, чтобы он желал большего, чем присутствие Вана рядом хотя бы иногда и возможности украдкой касаться его. Гелебор был уже готов молиться о том, чтобы Ван вернулся. Чтобы та война, что шла в Скайриме, на его родной земле, не забрала жизнь Вана в мясорубке сражений. Если бы это был другой человек, кто-то еще, кто смог бы сделать то, что Ван сделал для Гелебора – накренило бы это так сильно привычный мир? Мучился ли бы Гелебор ночами от одиночества, которое было мерилом почти всей его жизни? Он смотрел в священный огонь и ему казалось, что эта тяга проснулась ещё в самую первую секунду, словно была предопределена и неизбежна. Именно к этому оборотню, именно к Вану. Ван вернулся. Без стрел, один. Гелебор вышел к нему навстречу, не веря сам себе – счастье затопило его, мешая дышать. Последние метели поздней весны утихали внизу, в Долине, и Ван стоял под пронзительно синим, чистым небом, глядя грустно и тяжело. - Я люблю тебя, - вместо приветствия сказал он, глядя в глаза Гелебору своими темными, янтарными глазами. Он был так напуган последствиями, тем, что наконец смог это высказать, что казался почти враждебным. - Прости меня, - выдохнул он и отвернулся. Гелебор чувствовал его смятение, его тревогу, дрожание всего его существа. Сильный, верный Ван; не нуждавшийся в помощи и сам привыкший защищать; так и не переборовший в себе страх предательства. Он был готов сорваться и сбежать, оставив признание повисшим в воздухе, и нужно было остановить его, сказать в ответ что-то, что даст ему повод остаться. Иначе Гелебор чувствовал, что задохнется, если потеряет его. Но он не мог ничего сказать. Чувства Гелебора нельзя было вместить в эту фразу. Он любил Вана, но это понятие в мире Гелебора отличалось от него же в понятии Вана. Нужно было ответить равноценным, и Гелебор молчал, глядя как ветер раздувает свободно пряди распущенных черных волос. Все, что он смог – это взять руки Вана в свои, накрыть мозолистые гибкие пальцы ладонями, как давно хотел. Чужая надежда, вспыхнувшая обожгла Гелебора, но он не отстранился. Еще было слишком рано говорить о том, чтобы принять и разделить эту страсть, душившую Вана. Можно было обжечься ею смертельно для любых чувств и его, и Вана, отравиться, если разбередить и попробовать слишком рано. Века одиночества стаивали, как ледяная корка, но льда оставалось еще слишком много, и растапливать его, кинув в открытый огонь, было совершенно неправильным. Ван боялся, что оттолкнет, и Гелебор улыбался этим его страхам. За ликом безжалостного и бессердечного воина, почти зверя, жил влюбленный, страдающий человек, даже не осознающий, на какой силы чувства способен. Ван боялся этих чувств и сам. У него впервые не получалось побороть свое влечение. Впервые он испытывал по кому-то тоску такой силы. - Я скучал, - ответил наконец Гелебор, - спасибо, что вернулся. Ван кивнул, все еще не глядя в глаза. Он молчал, чувствуя, как Гелебор медленно, мягко гладит его ладони пальцами. Гелебор рассказывал ему о своем мире, о том, время которого истекло навсегда. Рассказывал о войне, о подземном народе, о страже Аури-Эля. Ван слушал заинтересованно, но даже не пытался задавать вопросы о том времени, когда Гелебор был один. - То время закончилось, - только и отозвался он, когда была уже поздняя ночь, и отблески священного огня сияли в его янтарных глазах. – И больше никогда не вернется. Живи новым. Тем, что так щедро дано тебе теперь. И Гелебор улыбался на это, принимая эти дары не как данность, а следуя путем Вана – сделав собственный выбор; выбор, который Аури-Эль если и не одобрял, то не давал этого знать. В седьмой раз они встретились в пещере, где их пути сошлись впервые. Гелебору казалось, что это было слишком давно, чтобы быть правдой. Ван накинул ему на плечи подбитый мехом плащ с широким капюшоном, скрывавшим лицо и вывел наружу, где в дымке холодного весеннего дождя лежал новый мир. Мир Вана. - Мы поедем на север, - сказал он, ведя Гелебора за собой к пасущимся у пролеска лошадям. Оседланным и поднявшим головы, едва заслышав Вана. – Я хочу показать тебе Скайрим. Его лошадь звали Мороз, а коня, которого Ван привел для Гелебора – Светоч. Конь испуганно прядал ушами рядом с Гелебором, и Ван гладил его по длинной черной морде. Едва отходящий от затяжной зимы мир казался Гелебору привычным и новым одновременно. Весь пропитанный запахами и звуками, он наседал и оглушал. Ван взял Гелебора за руку, сняв когтистую перчатку, пропахшую кровью. - Спасибо, - сказал он, надевая на голову Гелебора капюшон, - что пошел со мной. Ван был прежним. Только он и оставался тем же человеком, который столько ночей провел с Гелебором в храме Долины за беседами; тем, кто поклялся защищать Гелебора, если он согласится хоть ненадолго покинуть уединенную обитель. Тем, кто отказывался верить в могущество и древность Гелебора, боясь, что эта вера изменит те отношения, которые крепли день ото дня. И он готов был защищать Гелебора, хотя Гелебор сам мог защитить их обоих, кажется, от кого угодно. Исключая богов этого мира, над которыми Ван смеялся. И смерти. Но сейчас, когда мир был таким огромным, сосредоточенным единственно в Ване, Гелебор хотел забыть о ней, выкинуть из своего сознания любые мысли подобного толка. Ван потянулся, чтобы коснуться губами его губ. И Гелебор прикрыл глаза, чувствуя тепло невесомого прикосновения. - Все будет, как ты скажешь. – Кивнул Гелебор, когда Ван отстранился, облизывая губы после этого первого их поцелуя. Прикосновения, почти бывшего поцелуем. - Тогда едем, - усмехнулся Ван, легко поднявшись в седло и кивая на Светоча. – Я многое хочу тебе показать.