Fly

***

       Кюджин сидела на кровати, напряжённая и очень бледная. Тени плясали на её лице, скрывая от осуждения наполненные тихим ужасом глаза. И вроде бы нужно что-то сказать, разбить заполнившее комнату словно тонкий слой льда тишину, но на кровати, среди улыбчивых и вечно тихих мягких игрушек ей было самое место.        Это было похоже на одержимость...        Одержимость невесомостью. Когда хочется раскинуть руки в стороны и бросится вниз под проливным дождём на манер птицы. Очень большой и очень свободной.        Это было похоже на одержимость, но было лишь неизбежностью. Той самой, пугающей до мурашек, заставляющий пальцы сжиматься в бессилии, а глаза наполнятся слезами, которым в любом случае не было выхода.        Это было похоже на болезнь. Страшную, лишающую последних сил, но если разобраться, то Юна и так была больна. Она была больно Кюджин. Той самой, что сидела сейчас совсем близко, на заваленной нелепыми в своей излишней привлекательности игрушками. Той самой, что сейчас невольно поджимала губы, изо всех сил стараясь ничего не испортить.        Но она уже испортила. И уже вряд ди сможет что-то исправить, ведь механизм, запускающий обратный отсчёт давно пришёл в движение, и сейчас перемалывает все-все что есть внутри до одной, лишённой всякой жизни субстанции.        Вот только Юна уже слишком давно уничтожена, чтобы бояться боли.        На руке её красуется аккуратное "Пак Сонхун". На руке у неё клеймо от судьбы. Её приговор. Её погибель. Её несуществующий идеальный парень, который ри в чём не виноват... Но она винит. Винит себя, винит его, винит судьбу. А потом внезапно, будто бы по ошибке включает голову и смеётся от безысходности. .        Потому что винить по сути некого.        За окном беснуется буря и из открытого окна до спины девушки почти беспрерывно доносятся завывания ветра вместе с ледяным дождём. Но Юна не пытается скрыться. Она лишь дышит тяжело, из-за проросших в лёгких стебельков, да гипнотизирует напряженную до предела Кюджин своим пристальным, чуть суровым взглядом.        Она видит. Видит,как у младшей глаза наполняются слезами напополам с робкой надеждой. Видит, как от напряжения начинают подрагивать её бледные руки.        — Онни... — и её голос почти задушенный подступающей истерикой рвёт Юне сердце в клочья. А Кюджин не видит словно. Она вскакивает внезапно и чуть словно бы растерянно, но почти сразу обессиленно опускается назад, закрывая лицо дрожащими руками.        И Юна её понимает. Безусловно понимает. Но никак не может усмирить в себе эту противную одержимость. Одержимость неправильную, грязную. Одержимость чужим человеком.        За её спиной, там, в распахнутом настежь окне молния делит небо на две неравные стороны. Точно также затравленный происходящим взгляд Кюджин делит Юне сердце на стороны.        — Онни!... — но Юна не может больше. И ноги её ватные тоже не могут. Она опускается тяжело на мокрый из-за дождя подоконник, плюясь лепестками в ладонь, истошно, болезненно, словно в припадке. Сгибается надвое, задыхается, чахнет, но остановиться не может.        А Кюджин, собравшись с силами, видимо, подбегает, хватает за плечи, помогая держаться на месте, и щеки её мокрые из-за дождя и слёз блестят в неровном свете лампы.        Прекрасна.        Юна смотрит на неё и мечтает. Мечтает улететь куда-нибудь. Далеко-далеко, держась с младшей за руки. Улыбаясь только для Чан. Нежно, с любовью.        Приступ заканчивается и Юна с трудом возвращает тело в вертикальное положение. Она молчит. Не пытаясь ни успокоить, ни приободрить.        На полу валяются полузакрытые бутоны, Кюджин следит за чужим взглядом и в глазах её читается непонимание смешанное с новой волной неконтролируемого ужаса. Она шепчет, вдруг севшим голосом, шевеля пересохшими от переживаний губами короткое:        — Дельфиниум...        А Юна уже слишком больна, чтобы оставаться адекватной. Она улыбается расслабленно но всё так же неестественно, а после наклоняется к чужому лицу близко-близко, оставляя лишь жалкие сантиметры между.        — Твои любимые, правда же? — и Кюджин отшатывается, ракрывая дрожащие губы ладонью. Вся она, всё в ней, напоминает один оголенный нерв.        Ещё бы. Ей шестнадцать. На запястье её имя миленького новенького из параллельного класса. Ей шестнадцать и она впервые сталкивается со смертью. Её руки в крови Юны. Её волосы вымокли из-за ливня, а платье соблазнительно облепила тело.        Но... Боже... Юна, хватит, ты больна, ты просто больна!        И девушка бы отшатнулась прочь, да сзади окно и пятнадцатый этаж. От Кюджин не сбежать. Некуда. Она болезнь. Она одержимость. Она мечта сладостная о полёте и кровавым привкусом на губах. Она мания, очаровательная, с глубоким взглядом и ледяными руками.        Голос у Кюджин тоже дрожит отчаянно, когда она обнимает Юну рывком, расходуя на это последние силы, ощущая, как крупные капли дождя несчадно бьют в лицо.        — Мы справимся, онни! Кто бы он ни был, мы справимся, я обещаю!        Её горячие слёзы обжигают. Выжигают перемолотые чувства в пепел. Признаться, и самой Юне всего восемнадцать и она тоже, увы, умирает впервые. Но рядом с Кюджин не так страшно. Рядом с ней тело какой-то эйфорией наполняется, а губы сами в улыбку складываются. Просто младшая пока не видит, как Юна в ней нуждается. Пока не чувствует. И вряд ли почувствует...        Сказать правду было бы слишком жестоко.        А потому Юна лишь обнимает в ответ, чувствуя, как внутри корни с силой сжимают лёгкие, и всё пытается выдавить из себя застрявшее в горле: "да". Такое необходимое, такое правильное...        Увы, вместо звуков из неё снова выходят смешанные с кровью цветы дельфиниума. Её любимые.       Ничего... Всё ещё будет хорошо... Юна обещает себе, что полёт этой жизни у неё получится самым захватывающим, а после сразу же прощает себя за ложь.