Нечеловеческий шторм

Рихард был готов выйти в бушующее море на своей персональной лодке. Каждый выход был тем ещё испытанием. Людям многое не нравилось в нём. Поведение, фигура, всегда было что-то не так. Мало поцелуев, слишком много поцелуев, объятия ни объятия, налажать не успел, везде хейт. Было много понимающих людей. Было много тех, кто не на Рихарда пришёл смотреть. Но сколько агрессии было в недовольных глазах. Сколько ненависти. В ней можно было утонуть. «Лодка. Главное держать равновесие и улыбаться. У-лы-бать-ся». Рихард вроде бы делал всё, чтобы быть хорошим. Всех участников пронесли тихо и аккуратно. Но стоило Рихарду немного расслабиться в лодке и успокоиться, как её начали сильно толкать в дно, качая из стороны в сторону, вверх вниз. Круспе еле удерживался в ней, временами подскакивая в воздух, сильно ударяясь коленями о дно при падении. «Почему? Что на этот раз не так?!» — кричал у себя в голове мужчина. «Ах да… Я плохо себя чувствовал и не вышел на раздачу автографов после прошлого выступления… Смерть мне за плохое самочувствие!» Это не могло не расстраивать его. Он основатель Rammstein, основатель Emigrate, бэк-вокалист, автор песен, лид-гитарист, актёр во всех клипах и нескольких фильмах, вроде бы хорошо относился к людям, вроде бы раздавал автографы, фотографировался, вроде правильно жил. «И вот сейчас? Кидают грязью». На рассвете их славы много что прилетало в группу. Земля, кружки с пивом, просто кружки, без пива, дохлые козы и всякая пакость. Но сейчас же не рассвет? Сейчас самый пик. Самый кайф. «Альбом не нравится людям… Выступления не нравятся людям. Я не нравлюсь…» Можно было сесть и плакать, но нельзя было. Лодку всё ещё сильно качало. Было больно. Как морально, так и физически. Но кто это видел? Нужно было смеяться над шутками фанатов. Нужно было улыбаться. От такой встряски всё настроение пропало. Почему он? Просто не вышел один раз и всё? Это все причины так поступать?! «Нужно играть. Я буду играть. И не такое переживал, ебитесь в задницы». — Всё гуд, — прошептал Тилль, вытаскивая гитариста из лодки. «Нет не гуд!» Пауль, который держал плакат «Willkommen», заметив, что Рихард не будет к нему подходить, сам сделал пару шагов навстречу. Но потом, ничего не сказав другу, вернулся на место. «И всем плевать. Отлично. Ладно». Рихард играл на гитаре, подпевал Тиллю, наблюдал за ним, поглядывал на Пауля, что же будет на «Ausländer»? «Не буду его целовать. Будут потом и его поливать за что-нибудь. Да и не хочу я. Не хочу…» Половина концерта прошла, ничего не изменилось, всё такое же подавленное состояние. «Пошло оно… Всё!» И Рихард спустился по лестнице под сцену. — ПЕРЕКУР БЛЯТЬ! — закричал он, ведь знал, что его никто не слышит. А если слышит — это личные проблемы… Хотя… Разве не всё равно тому, что стал свидетелем маленького срыва? «Плевать!» Рихард закурил. С новой силой обрушились на него эмоции, но не время было сопли на кулак наматывать. — Zeit, um Ihr make-up zu verbessern, Schlampen, — сказал он на родном немецком. Но делать всё равно ничего не стал. Он молча курил, глядя в темноту. «Похер. Просто похер. Обратно я пойду пешком. Сразу в отель. Я не хочу ещё раз сталкиваться с ненавистью. Эти люди хотели скинуть меня в толпу и… Что? Побить? Убить? Нассать на меня? Безразлично. Я не буду к ним выходить, а на следующем концерте просто пройдусь пешочком из-под сцены. Сразу начну играть свою партию. Я не могу подвести группу». — Ich bin ein Superstar! Saugen Sie meinen Schwanz! — усмехнулся он, а потом добавил. — Yes! I'm a superstar. Super star even in English it sounds good! Он снова на сцене. Он снова готов улыбаться. Но никотин совсем уже не действует на него. Это печально. «Может, если попробовать что-то «ещё» на следующем выступлении, то я буду любить людей? Уже других людей… Может быть даже тех, кто действительно имеет право так называться?» Но он отбрасывает эти мысли. К наркотикам он не вернётся. Уж кто-кто, а они точно должны исчезнуть из его жизни. Круспе стоит к толпе боком, но время всё-таки повернуться, ведь надо петь. — Ich bin Ausländer! Mon Amour! Я люблю тьебя! «Никого из вас. Никого». Конец песни, а что делать? Пауль идёт к Рихарду, пытается шуточно заигрывать. «Я хочу тебя поцеловать, обнять, прижаться к твоей груди и плакать. Хочу, что бы ты пожалел меня. Сказал, что моë разочарование — это нормально. Что когда-нибудь… Когда-нибудь всё будет хорошо. Пусть мы знаем, что может хорошо уже не быть. Оно может не успеть случиться, но я буду так рад тому, что ты рядом!» Пауль тянется за поцелуем. «Но то же самое я бы сказал кому угодно из группы. Кристофу, Тиллю, Флаке… Олли? Я бы подошёл к нему, запустил бы пальцу в бороду и рассмеялся бы от чего-то. И стало бы легко. Хорошо, как после смерти. Хотел бы я стать счастливым. Но не умерев, а просто. Просто обняв Оливера». Ландерс всё пытался расшевелить друга, но тот был неподвижен. — Рич, номер. Ты портишь его. Пауль сказал «портишь», не думая, но задел этим лид-гитариста. «Больно. Я порчу. Отлично, терять нечего. Я даже номер с поцелуем испортил». «Терять нечего» — после этой фразы люди делают что-то безрассудное. Опасное для жизни. Но Рихард вместо зрелищного суицида просто пожал плечами. — Ладно. Испортил и хер с ним, — тихо сказал он. Пауль этого, конечно же, не услышал. Он уже ушёл. Началась новая песня. «Mein Teil» — надо идти и щёлкать пальцами в ритм. «Рядом постою, не буду шевелиться». — Рих, ты чего? Из-за лодки расстроился? — обратился к нему Шнайдер, когда Рихард подошёл к нему достаточно близко. «Я не слышу» — и он стоял неподвижно. Весь оставшийся концерт он так и вёл себя. Когда настал момент прощаться и подниматься наверх, мужчина поставил гитару в углу сцены и спустился по лестнице под неё. Там был выход, туда Рихард и направился. — Я пережил этот шторм. Adieu.