Скуби Ду

      Юнги в руль своего темно-синего Шевроле Корвет 1969 года выпуска напряженно вцепился ледяными пальцами. В машине тепло, но холод, как пару лет уже в душе у него поселившийся, казалось бы, ничто не заменит отныне. Омега рано потерял папу – в шесть лет, а два года назад и отца, оставившего после себя этот самый шевроле, собственными руками собранный, маленькую автомастерскую и долги, за которые рассчитываться приходится теперь сыну. Юнги не винит за это его, никогда не посмеет, тем более не его в произошедшем вина. Мин Чунмен был добрейшим души человеком, любящим отцом и поддержкой для многих, но как это часто бывает, оказавшийся не в том месте и не в то время. Попавший в аварию для себя с летальным исходом, так и мало того, осужденный посмертно и сумму, далеко немаленькую, оставшийся должным стороне «пострадавшей». Вернее, должным остался его еще тогда двадцатилетний сын, который по решению суда обязан был вместо почившего Чунмена выплатить все ей до воны, а иначе конфискация имущества, чего Юнги, твердо намеренный наследие отца сохранить, допустить никак не мог.       Собственно здесь и кроется причина плохого его настроения. Дела в автомастерской неважно идут, и омега уже с ног сбился искать деньги. И днем и ночью на пару с лучшим другом – Тэхеном, в машинах копается, не чураясь, отнюдь, не омежьего ремесла, на что он, с детства оному обученный, привыкший работать с отцом наравне, не жалуется, ему это нравится. Автомобили – его страсть, просто устал парень что физически, что морально. Ему бы хоть парочку дней отдохнуть, что он и собирается сейчас сделать, поехав в клуб на окраине, а вернее напиться там в хлам, чтобы забыться, живым себя почувствовать чуточку. Срок очередной выплаты неумолимо подходит, а он и половины необходимой суммы для этого не собрал. Юнги плохо от угрозы потери автомастерской – единственного, что его еще на плаву держит. Не в материальном плане – в душевном. Юнги этой потери себе не простит никогда, как и не простит того мафиозного ублюдка, что, вылетев на встречку в пьяном угаре, на полной скорости врезался в его отца. Слишком свежи воспоминания о произошедшем, как альфа играючи хвосты за собой все подчистил и, вину с себя на безвинного перевесив, омегу в долговую яму вогнал. Мразь. Омегу после озвученного судьей приговора троим удерживать пришлось, чтобы он фурией на Кан Тано не набросился, а тот, в однозначном жесте язык толкнув за щеку, ему подмигнул и был таков. Мразь вдвойне.       Найдя единственное оставшееся на переполненной обочине у клуба место, Юнги паркуется. Поправляет не броский макияж, одергивает рубашку кислотно-салатового цвета, накинутую поверх простой белой футболки, треплет блондинистые волосы и, оставшись своим внешним видом удовлетворенным, из машины выходит. Клуб встречает его шумихой, пьяно дрыгающимися под басы телами и запахом пота, тесно переплетенным с ароматами альф и омег, отчего он, целенаправленно направившись к барной стойке, сразу же морщится. — Виски. Двойной, — опустившись на высокий стул, без всякой прелюдии бросает омега, на что мирно протирающий стаканы бармен окидывает его странным взглядом. — Что? Паспорт показать? — язвит в ответ Юнги, уставший, что его извечно принимают за малолетку. Что поделать, слишком уж у него миниатюрное телосложение и кукольная мордашка, которые вкупе с надутыми, как будто капризно губами создают образ сладкого, едва переступившего порог шестнадцати лет мальчика. Зато в его карамельных в лисьем разрезе глазах черти самые настоящие буйствуют, обещая ад на земле всем неугодным устроить. Пленительное противоречие.       Альфа, смерив омегу еще одним оценивающим взглядом, никак его выпад не комментирует и, от него отвернувшись, приступает к приготовлению заказа. Через минуту, добавив в напиток пару кубиков льда, ставит его перед Юнги и все так же молчаливо к следующему клиенту перемещается. Юнги оное устраивает, и он, выкинув из головы противного бармена, от реальности отключается. Нет в ней хорошего ничего, виски разве что, которое Мин надеется хоть сколько-нибудь ему поможет расслабиться. Не помогает. Ни первый, ни второй стакан, пока третий его пятую точку не несет в центр танцпола. Давно Юнги не танцевал, давно не отпускал внутренних демонов. Засиделись они, нарушающие любой намек на порядок, в нем, пора бы и честь знать, прекратить его мучить.       «Только сегодня», — сам себе он обещает и, окунувшись полностью в музыку, бедрами, в узкие джинсы затянутыми, плавно покачивать начинает, привлекая внимание заинтересовавшихся им альф, что, поочередно сзади к нему притираясь, на приятное знакомство со всем дальнейшим из этого вытекающим надеются. Юнги в грубой форме всех отшивает, кого на хуй шлет, кого просто отталкивает и самозабвенно дальше танцевать продолжает.       Отведя душу и порядком вспотев, он возвращается к барной стойке и, опустошив там еще пару стаканов, понимает, что пьян, пить больше точно не стоит, если хочет до занимающей первый этаж его дома автомастерской без приключений добраться. Расплатившись, Юнги, расталкивая подкатывающих к нему альф, пробирается на выход из клуба. Выйдя на улицу, с упоением свежий ночной воздух вдыхает и, вернув себе ясность мыслей, пошатывающейся походкой направляется к своему шевроле. Знатно гульнул – ничего не сказать. Легче стало, но не намного. Сев на капот, закурить уже было хочет, да так и замирает с сигаретой в тонких пальцах, с ужасом глядя, как на белого, некстати выбежавшего на проезжую часть щенка несется черный макларен. Мин себе и своим действиям отчета не отдает, когда выбегает на дорогу, движется по наитию сердца, определенно не разума. Хватает собачонка и, зажмурив глаза, к удару готовится, которого почему-то не следует, вместо этого слышится оглушающий визг шин, специфический звук поднятия дверцы остановившегося от него в сантиметре спорткара и заставляющий все его существо покрыться ледяными мурашками голос: — Жить надоело?       Омега не оборачивается, весь сжавшись, поскуливающего щенка к груди прижимает и, осознавая весь кошмар пережитого только сейчас, хочет заскулить уже сам, но на деле лишь молчаливо дрожит и не двигается. — Я с кем разговариваю? — не дождавшись ответа, грубо за плечо к себе лицом мужчина его разворачивает. Что тот альфа, причем доминантный, сгустившийся от негативных эмоций аромат штормового океана усомниться не позволяет. К месту аурой давящей Юнги пригвождает, пробуждая желание беспрекословно склонить перед его обладателем голову, чему характер гордый омеги вопреки слабой перед подобным сущности сделать препятствует, тем выводит из транса. — Руки убрал, псина, — вырвавшись из крепкой хватки, шипит Мин, вскидывая дерзкий, злой взгляд на обидчика. Молнии им мечет, мужчину насквозь пронизывает, неосознанно свой цитрусовый феромон сильней испуская.       «Красивый», — первое, что в мыслях альфы всплывает, с личиком фарфоровым, лучшими скульпторами отлитым, нос к носу столкнувшись. Второе — «дикий и не обласканный», потому что совершенный же котенок, нахохлившись, стоит перед ним. Другого определения для этого неземного мальчишки Чон Хосок подобрать не может, впрочем, как и глаз антрацитовых, обычно холодных и равнодушных, но в данный момент завороженных, от него, разъяренного, отвести.       Юнги в это же время думает, что ему бы лучше язык прикусить, в безопасности салона корвета укрыться. От незнакомца ничем неприкрытой опасностью, властностью веет, и что хуже всего не яростью, нет — интересом. Юнги, не раз в прошлом сталкивающийся с последним, хорошо умеет подобное различать. Тот же ублюдок Кан Тано не единожды предлагал ему долг в горизонтальной плоскости отработать. Однако не в правилах Мина под кого-либо прогибаться, он и в трезвом-то состоянии та еще язва, а подвыпивши и подавно. Нет у него тормозов, это не чинится. — Псина? — заломив одну бровь, переспрашивает альфа, уголки губ в легкой улыбке приподнимая, — Не слишком ли дерзко для такой куколки, которая ко всему прочему едва на тот свет пару минут назад не отправилась? По-моему, псина сидит у тебя на руках, а я с твоего позволения предпочту остаться при своем имени — Чон Хосок. — Я тебе не куколка. И это не псина, а щенок, который чуть не погиб. По твоей, кстати, милости, — огрызается Юнги, невольно засмотревшись на чертов, как ни горько ему это признавать, идеал. Темные, бездонные глаза, в коих утонуть запросто, мужественные, обрамленные угольными волосами черты лица, скулы острейшие, режущие — самообладание омеги так точно, смуглая кожа с вязью чернильных узоров, виднеющихся в вырезе небрежно расстегнутой на несколько пуговиц черной рубашки. Жилистое, подкаченное тело, высокий рост, узкая талия и сильные руки с по-аристократически длинными пальцами, что вместе с крепкими, обтянутыми классическими брюками бедрами не самые целомудренные мысли в голове Юнги рождают. Не альфа, а чистое порока сосредоточие. — Какой вообще идиот будет гнать на полной скорости по тусовочной улице, где куча пьяных людей? — с трудом оторвавшись от созерцания Хосока, юноша добавляет и, гордо задрав кнопочку-нос, от греха, так сказать, подальше отворачивается. Вот уж дудки, связываться с доминантным альфой, да еще и на нетрезвую голову. Юнги высказался, его отпустило, никакой угрозы, вроде как, больше не предвидится, теперь можно и домой ехать, но сначала в ветклинику. Щеночек, к слову, оказавшийся породы хаски, не зря скулит, у него что-то с лапкой. Только вот белоснежный волчонок внутри омеги покидать приглянувшегося ему альфу категорически не согласен, под ребрами жалостливо скребется, транслируя, что статный мужчина и по сущности, и по аромату им импонирует. «Глупый человек, останься», — скулит, этим открытием Юнги вновь распаляя. Мин его неимоверным усилием затыкает. — По всей видимости, я, — иронизирует Чон и, предугадав намерение омеги уйти, не больно, но ощутимо его за руку хватает. — Куда это ты собрался, котенок. Мы не договорили. — Лично я сказал тебе все, что хотел. И хватит уже этих дурацких прозвищ, — пытается высвободить запястье Юнги, — Да отпусти ты, — потерпев неудачу, как ребенок зло ножкой топает, — У щенка повреждена лапка, его надо к ветеринару! И вообще, ты перегородил дорогу своей тачкой. Вон уже сколько за ней машин собралось! — Ты мне так и не представился, чтобы я мог тебя по-другому назвать, хотя и котенок тебе очень даже подходит — это во-первых. Во-вторых, я, если уж на то пошло, не против перед тобой и этим скулящим комком свою вину загладить. В-третьих, упомянутые тобой машины — моя охрана, — альфа вкрадчиво растолковывает, сам с себя поражаясь. Его наблюдающие со стороны подчиненные мнения с ним, вероятно, похожего. Не случалось еще, чтобы какой-то мальчишка одного из самых опасных лидеров мафиозных кланов очаровывал с первого взгляда и, нисколько не прогнувшись под его доминантной сущностью, не прямо, но легко читаемо в пешее эротическое отправлял. Не перечесть под себя подмытых Чон Хосоком людей, равно как и им убитых, с лица земли стертых. Он не мало крови пролил, омег через свою постель пропустил. В нем давно ко всему безразличие полное превалирует, но очевидно, не к этому зверенышу дерзкому и, что уж греха таить, зараза, красивому, умудрившемуся непробудимое пробудить и которого отпускать совершенно не хочется, в чем внутренний зверь в обсидианового волка обличие солидарен. «Мое. Не отдам», — несдержанно роя землю, заявляет рычаще, — «Забираем». — Так ты, значит, шишка большая, — констатирует с неприязнью омега, перехватывая под пузом щенка понадежнее, — Я с подобными тебе дел не имею, а подачки, или что ты там еще придумал, и подавно не принимаю. Все бывай, — в жесте прощальном махает рукой и идет, пошатываясь, к корвету.       Хосок скептически на него смотрит, всерьез подумывая закинуть его себе на плечо. Невозможный омега, который, судя по всему, далеко не трезвым за руль сесть собирается. — Тебе, похоже, точно жить надоело, — долго не раздумывая нагоняет беглеца Чон, пресекая открытие дверцы автомобиля, — С ума сошел куда-то в подпитии ехать, вдобавок на... — Только вякни что-то про мою тачку и сломанный нос тебе обеспечен, — обрывает его Юнги, в ручку шевроле до боли вцепившись подрагивающими пальцами. Никто не имеет права об их с отцом детище, лично им из груды металлолома воссозданного, говорить что-то плохое, — И состояние у меня нормальное, так что отвали.       Не нормальное, конечно же. Истерика, так и не начавшаяся после пережитого, вот-вот прорвать все плотины грозится, но Юнги до последнего держится. Вот еще перед этим альфачом разреветься, к чему ранее выпитое плюс не осторожное высказывание в сторону его, между прочим, раритетного корвета так и подталкивает. Волк внутри подвывает. — Какой невоспитанный котенок, однако, попался, так и просится, чтобы его наказали, — цокает Хосок, — Что ж, я не против, — легко отобрав у опешившего юноши собачонка, так же легко закидывает уже его самого себе, как и хотел ранее, на плечо. — Ты охренел?! Отпусти меня сейчас же! — вопит Мин, молотя кулачками по спине Чона, пока тот, придерживая одной рукой его, а второй щенка, как ни в чем не бывало направляется к макларену. Как об стену горох, ей богу. Приехал, блин, расслабиться.       Юнги решает пойти по-другому. «Помогите», — кричит, однако невольные зрители происходящего глухи к его мольбам остаются. Никто с доминантным альфой и его охраной связываться не хочет. — Ты сам не захотел по-хорошему. Я и вправду всего лишь хотел тебя подвезти, ну и познакомиться, — Хосок привирает. — А теперь что, расчленить? — сочится скептицизмом омега, нанося очередной удар по чужой лопатке. — Это было бы непростительным расточительством, котенок. Не дергайся, — шлепает по аппетитной ягодице брыкающегося мальчишку мужчина. — Да Юнги я! — пищит тот, данным прозвищем и наглым к себе обращением возмущенный, — Меня скоро вырвет, если ты не прекратишь обращаться со мной, как с набитым соломой мешком. — Глядите-ка, каким покладистым сразу стал. Наконец-то представился, — проигнорировав вторую часть сказанного, издает смешок Чон, нажатием на брелоке поднимая обе дверцы спорткара, и, сгрузив на сидение притихшего щенка, туда же и Юнги забрасывает. — Вот псина, — омега бурчит, когда захлопнутая прямо перед его носом дверца все тем же брелоком блокируется, что его, конечно же, не останавливает, и он, подхватив собачонка под пузом, перелезает на водительское место, готовясь куда подальше отсюда линять. — Не так быстро, дикарь, — обойдя автомобиль, смеется Хосок, заталкивая парня обратно, и, усевшись за руль, заводит двигатель, отозвавшийся после слуху приятным рычанием.       Юнги, запоздало осознав, что с чертовым психом, неизвестно что сделать с ним собирающимся, один на один остался, паникует. Все шуткой казавшееся до этого момента происходящее нотки угрожающие приобретает. Мин никогда не страдал от излишней робости или же трусости, однако сейчас ему действительно страшно становится. Быть изнасилованным или убитым омеге как-то не хочется. Даже если он выживет, за него и вступиться-то некому будет, никто не поможет. Таким, как Чон, с рук сходит все. Знает — проходили. Что тут предпринять и как с этим бороться, омега не представляет, потому молчит, теснее щенка к себе прижимает в поисках хоть какой-то поддержки и едва слезы от несправедливости своего положения сдерживает, что выдают его задрожавшие губы.       Хосок, заметив поникший и откровенно напуганный вид Юнги, смятение чувствует. Омега и так по его вине не хилый такой стресс получил и получать продолжает. Чуждо Хосоку о ком-либо переживать, угрызениями совести мучиться, однако сосущее под ложечкой чувство мнения с ним иного, пересекающегося с мнением внутреннего волка, который требует котенка зашуганного успокоить, приласкать, в его жилку, пахнущую любимыми цитрусами, носом уткнуться. Хосок, в общем-то, и не против. — Чего притих, котенок? — вырулив на главную автомагистраль, спрашивает он. — Я не котенок, — не глядя на него, буркает омега. — А я не маньяк, так что прекращай себя накручивать и расслабься. Я, как и сказал, всего лишь подвезти тебя собираюсь, — спокойным, глубоким голосом альфа озвучивает, заставляя Юнги им невольно заслушаться. — И куда ты, позволь спросить, меня везешь, не маньяк? Адреса своего я не называл, — язвительностью омега обороняется, отказываясь довериться. — В ветклинику. Что-то мне подсказывает у него от сегодняшнего... — кивком головы указывают на щенка, — нервный срыв. И ты что-то там еще бубнил про больную лапу. — А кто в этом виноват? Не ты ли? — ерничает Юнги, чуть подуспокоившись от его слов. — У меня от тебя тоже нервный срыв, между прочим. И приглуши феромон, он мне мозги превращает в кашу. — Я и так его почти свел до минимума, — озадачивается Чон, действительно его почти нейтрализовавший, чтобы не давить на омегу. Неужели...? — Что касается моей вины, я не отказываюсь от ответственности, в противном случае тебя бы здесь не было. — Лучше бы не было. От тебя одни проблемы, — погладив меж ушей всем довольного собачонка, ворчит омега, искоса подглядывая на мужчину. На его жилистых, испещренных татуировками, уверенно крутящих руль руках с дорогущим ролексом на одной из залипает, думая, «какое позерство». А на языке другое вертится совершенно, например, «убийственная эстетика», да. Юнги, к своей беде, всегда был падок на красивые руки. — Кто бы говорил, любитель под машины бросаться и в не трезвом виде водить, — иронизирует альфа, сворачивая на менее оживленную, чем было до улицу, где через сто метров показывается неоновая вывеска круглосуточной клиники для животных. — Не пьяный я! Так, выпил слегка, — шлепает его по предплечью Юнги, чем больше себе, чем ему наносит вреда, отчего шипит: — Каменное у тебя там все что ли… — Просто у котят очень нежные лапки, — улыбается мужчина, паркуя спорткар.       Омега, хотевший было уже парочку не лестных эпитетов на несносного альфу за это высказывание навесить, завидев, что его действительно туда, куда обещали, доставили, губу закусывает и удивленно глазищами хлопает, чем еще одну улыбку на чужом лице вызывает. — Что? Не оправдал ожиданий? — щелкает его по носу Чон, — Уж извини, сегодня обойдемся без темных подвалов. — Идиот, — приглушенно выдыхает Юнги и беспрепятственно поднимает больше не заблокированную дверцу. Ему еще ни разу не то что кататься, даже прикасаться к подобной роскоши не доводилось, отчего сейчас немного становится жаль от того, что не успел ее как следует рассмотреть и распробовать. Юнги обожает автомобили, о чем, захваченный безрадостными думами о своей дальнейшей судьбе, позабыл, а сейчас вспомнил, но из-за вышедшего из машины следом за ним Хосока ненадолго. — А ты куда? — вскинув брови, спрашивает он, подозрительно глядя на приближающегося к нему альфу. — Это только наша первая остановка, — подойдя вплотную к омеге, отвечает как само собой разумеющееся мужчина, отбирая у него щенка. — Так мне все же стоит к подвалу готовиться? — Если тебе так сильно хочется…       Полтора часа почти проходит в подобном ключе, но Хосок о затраченном на язвительную бестию времени не жалеет, да и как может, если он в эти часы живым себя ощущает и по-странному счастливым. Давно он так искренне не улыбался, а смеяться разве что сардонически мог, но не теперь. С этим омегой все по-другому. Вечная ночь сменяется днем, а желание его не отпускать никогда – десятикратно усиливается. Старец он, словно молодость вдруг вернувший и поведение на соответствующее поменявший. Вероятно, парни, его машину сегодня сопровождающие, ставки делают в пользу внезапного сумасшествия босса.       В клинике Юнги с Хосоком терпеливо ждут пока ветеринар с их четвероногим карапузом проведет все необходимые процедуры, в том числе и обработку небольшой ранки на его задней лапе. Итоговая сумма за оказанные услуги, отнюдь, не порадовала, но здоровье собачонка для мягкосердечного по отношению к животным омеги было важнее. Пока он доставал карту, альфа успел его опередить и сам расплатиться. Гордость Мина благоразумно отмолчалась в сторонке. Не в его положении нос воротить от помощи, тем более для Хосока, что много больше обслуживающему персоналу на чай оставляет, это не стоило почти ничего, зато какая награда в итоге: искренняя и самая очаровательная улыбка в исполнении Юнги и первый, но не последний между ними истаявший айсберг. — Я думал котята не ладят с собаками, — хмыкает Хосок, наблюдая за тем, как Юнги, уложив на своих бедрах щенка пузиком кверху, мягко его ему почесывает, «кто у нас тут хороший мальчик?» под нос себе приговаривая. — С тобой точно нет, — в ответ фыркают, от занятия своего и не думая оторваться. — Поправимо. — Сомневаюсь. — Посмотрим. — Очки не забудь.       Заметно уставший и разморенный все еще гуляющим в крови алкоголем парень и не подумал отказываться от того, чтобы в машину вернуться, надеясь на скорое возвращение домой. Настоящий адрес Хосоку он, конечно же, не дал, назвав соседнюю улицу, что все равно всяко лучше, чем тащиться в ночи со щенком и ему купленными примочками под мышкой с другой части города.       У Хосока, выехавшего за черту мегаполиса, на этот счет планы были совершенно другие… — Какого хрена ты меня на куличики к чертям притащил? — омега пищит, из дремоты резко вынырнув, и, голову пугливо ворочая, оглядеться пытается. — Лес? Серьезно? — Не сей раньше времени панику. Мы ко мне в особняк едем, а он за городом, — посмеивается альфа с его метаний. — Что тебе от меня нужно? Я домой хочу! — психует Юнги, ударяя ладонью по кожаной обивке. Щенок поддерживающе пару раз тявкает. — Ты нужен, — срывается с уст альфы на удивление просто.        Омега бледнее становится, что невозможным до этого момента казалось, и так ведь почти прозрачный. Сглатывает шумно и побитым котенком смотрит на альфу. Белый волчонок внутри с этого вроде бы и негодует, а вроде бы и тянется к другому такому же, только черному волку. Юнги, напротив, снова страшно. Надежд он со своим зверем не разделяет. На лучшее не надеется. Подобным Хосоку верить отказывается. — З-зачем? С меня нечего взять. У меня ни связей, ни денег, а в постели я вообще бревно, — ляпает первое, что на затуманенный алкоголем разум приходит.       Чон недовольно цокает: — О последнем ты точно соврал, котенок, точно так же, как и о своем адресе. — Какой я — наверняка знать ты не можешь! Но об адресе-то ты как догадался? — вспыхивает Мин. То, что он и сам толком об интимной своей стороне не знает – не договаривает, но рядом промелькнувшая таинственная улыбка в невозможности чтения альфой чужих мыслей вызывает сомнение. — Юнги, — остановившись посреди леса на обочине загородной трассы, начинает немного устало Хосок, — Я любую ложь в силу своего ремесла легко вычисляю, а иначе не разговаривать мне сейчас с тобой. Давно бы уже от ножа в спину подох. Я не просто большая шишка, как ты ранее выразился, я много хуже и над всеми этими шишками на несколько ступеней выше стою. — Ты из мафии, да? — закусив губу, спрашивает омега, наперед уже зная ответ. — И как я сразу не догадался… Очевидно же… — Я и есть мафия, как бы это пафосно ни звучало, — сам с себя усмехаясь, говорит Чон. — И тебе это, как я вижу, не нравится, — невесело улыбается, за догадку, вполне обоснованную, цепляясь. Не стал бы Юнги так категорично у клуба отбрыкиваться от него, если бы не положение, о котором по одному только его виду догадаться не сложно. Не обязательно о тесно с преступной деятельностью связанном омега подумал тогда, но однозначно связанном с большими деньгами, что сути почти не меняет, ведь в реальной жизни второго без первого не обходится. — Кто-то из нашего круга, похоже, очень сильно тебе насолил, — не спрашивает – утверждает. — Вообще-то, ты мне весь в целом не нравишься, — вскидывает на Чона дерзкий взгляд Юнги. — Но да, кое-кто такой был, о чем я слишком трезв рассказать чтобы. — Не проблема, — педаль газа резко выжав в пол, возвращает на трассу макларен Хосок. Автомобили сопровождения вряд ли его до особняка теперь догонят. Не то чтобы вжатый инерцией в спинку сидения омега имел что-то против повышенных скоростей. Он против своего здесь насильственного удержания. «А такого уж насильственного?», — гаденько нашептывает внутренний голос, подозрительно на голос альфы похожий. — Я все еще хочу домой, — вздыхает обреченно Юнги, прекрасно, что не сегодня желаниям его сбываться, осознавая. — А я все еще не хочу тебя отпускать.

***

      Полчаса спустя макларен, преодолев плавно разъехавшиеся перед ним ворота, паркуется у двухэтажного темного особняка с французскими окнами, не помпезного и размерами не поражающего, но однозначно стильно и дорого выглядящего — ничего лишнего, но Юнги не на нем залипает, а на ухоженном, ярко изобилующем цветами и цитрусовыми деревьями саде с выложенными из круглых камней по периметру дорожками и небольшом фонтане. Из авто выходя, он на беседке, декоративным вьюном оплетенной, взглядом задерживается и с наслаждением чистый воздух – не чета городскому, вдыхает. Поздно бежать, высокая ограда и охрана, мелькающая тут и там, все равно ему этого не позволит, как и не позволит этого чертов Чон Хосок, собственно его сюда и притащивший. Надувшись, как мышь на крупу, ему остается только топать за ним со щенком под мышкой и, оказавшись внутри дома, на пороге кеды потрепанные с ног скинуть и начать рассматривать интерьер, излишками на удивление не пестрящий: просторная гостиная с изумрудными обоями и темным по полу паркетом; кожаный черный диван и по бокам пара в комплект к нему кресел с электрическим камином напротив и плазмой над ним; подле столик кофейный и белая шкура, как надеется омега, искусственная; барная с противоположной стороны стойка и несколько в кадках большелистных растений. Инсталляция на стене, из холодного оружия состоящая, больше всего Юнги цепляет, особенно по ее центру катана, как королева над всем остальным возвышающаяся, трепет и страх вызывающая, но больше – благоговение. — Неплохо, — резюмирует Юнги, опустив на пол собачонка. — Я думал, люди твоего уровня свои хоромы топят в золоте и ненужном барахле, но у тебя… гармонично все что ли и приятно глазу. — Не без этого, но я предпочитаю пространство и лаконичность безвкусной вычурности. Дом нельзя назвать таковым, если в нем ни душа, ни тело не отдыхают. Рад, что тебе мой по вкусу пришелся, — мягко улыбается Хосок, следя за с интересом изучающим окружающую обстановку омегой. — Он может стать твоим. — Не слишком ли рано для подобного или ты это каждому омеге, здесь побывавшему, предлагаешь? — фыркает парень, по-хозяйски плюхаясь на диван и ноги по привычке под себя подгибая. Щенок рядом носится, громко когтями цокая по паркету. Юнги надеется, что тот хотя бы назло Хосоку тут что-то испортит. Серые шторы, например, да – вот они ему не понравились. — Ты первый омега и кому предлагаю, и кого сюда вообще привожу, — отвечает просто мужчина, своим признанием сердца струн парня касаясь. — Врешь ведь, — цокает Юнги, но глядя в агатовые омуты остановившегося напротив альфы, понимает, что нет – не врет. — Как тебе будет угодно, у каждого правда своя. Мою я озвучил, и, думается мне, несмотря на твое показное отрицание, тебе она импонирует больше, — подмигивает Хосок и к барной стойке проходит. — Что будешь пить? — Какое самомнение, — закатывает омега глаза. — Я буду виски. — Не крепко ли для такого маленького котенка? — насмешливое кидают, дорогими бутылками звякая. — Я не маленький и не котенок, — бросает обижено Юнги, тут же губами, по-детски надутыми, утверждение свое обесценивая. — Мне двадцать два! — А выглядишь на шестнадцать. — Тогда тебя за совращение малолетних посадят, — в ответ язвительное. — Так, значит, я тебя все-таки развращаю? — поигрывает бровями Хосок, передавая алкоголь в требовательно потянувшиеся к нему руки. — Ты невыносим, знаешь? — забирает стакан парень зло и сразу же из него большой глоток отпивает. Мужчина рядом усаживается, закидывая руку на спинку дивана позади нахохлившегося как воробушек омеги, и откровенно с поведения его забавляется. И все-таки Юнги маленький, с коготками наружу, но тем пленительнее для Чона, бесцеремонно сейчас по нему взглядом прогуливающегося. — Не самое худшее, что я за жизнь слышал, — хмыкает альфа, с трудом отрываясь от созерцания хитрых глаз лисьих. На расшумевшегося собачонка, мусолящего шкуру у камина, далее переключает внимание, думая, что, если бы не этот плюшевый карапуз, то с Юнги он бы вряд ли пересекся сегодня, если бы вообще когда-нибудь его повстречал. Оригинальное судьбы баловство — ни отнять, ни добавить. Мин ее наверняка уже проклял за такие фокусы, что не так уж от истины и далеко, благо элитный алкоголь заметно его настроение улучшает. Где еще, если не здесь, такой попробуешь? — Как назовешь его? — на щенка кивает Хосок, из мыслей выныривая. — Скуби Ду, — уголки аккуратных губ приподнимает в улыбке омега, высокоградусной жидкостью в стакане лениво поигрывая.       У Чона от смеха чуть ли коньяк не идет носом. — А ты тогда кто? Шэгги? — не сдерживаемо хохочет. — Шуга. — Потому что сладкий? — Потому что бледный, как твоя смерть будущая, если подкатывать ко мне шары не перестанешь, — пихает его в бок Юнги беззлобно. — Да не ржи ты! Это просто мой любимый мультик! Кстати, странно, что ты о нем знаешь. — У меня тоже было детство, хоть и не долгое, — улыбается альфа печально, боли отголосками в сердце чужом отдаваясь. — Не поделишься? — обязанным проявить участие себя чувствует Юнги. Не обязанным, на самом деле, а потому что действительно хочет. Чужая грусть не глазами, но душой слишком отчетливо ощущается. Неужели и у этого, казалось бы, самоуверенного наглеца не так гладко, как представлялось, жизнь протекала? — Я не в той кондиции, и не сегодня об этом. Тебя лучше послушаю, — зарывается едва уловимо в мягкие волосы на затылке омеги пальцами Хосок. Омега вздрагивает, но попыток скинуть чужую руку не предпринимает. — И почему все же Шуга? Откуда это? — Я пока тоже трезв, чтобы всю подноготную на наглого похитителя в лице тебя выливать, — фырчит смешно Юнги. — А Шугой меня еще в школе прозвали за аномально бледную кожу. — Тебе подходит, но котенок мне нравится больше, — продолжают ненавязчивой лаской одаривать паренька рядом, жмурить его в удовольствии глаза заставляя. — Ты не перестанешь, да? — Нет. — Учти, это не отменит того, что секса у нас с тобою не будет. — Сам попросишь, — усмехается Чон, щечками напротив, чуть раскрасневшимися от виски, любуясь. — Не дождешься, — взбрыкивает Юнги, все-таки уходя от поглаживающей его руки, и свой опустевший стакан в нее затем всовывает. — Еще хочу. — А волшебное слово? — Еще. Хочу, — безапелляционно, почти по слогам проговаривают. — Очаровательно. Где твое воспитание? И ты в курсе, что от алкогольной зависимости нелегко избавиться? — цыкает альфа, но послушно встает, чтобы уже сразу с целой бутылкой через минуту вернуться. — Там же, где и твоя порядочность, или уже запамятовал, что насильно меня в свой особняк приволок, через плечо перекинув? Теперь моя очередь урвать себе хоть что-то приятное от нахождения здесь, — парирует гаденько Мин, высвобождаясь из салатовой рубашки, пока хозяин дома перед ним принесенное на столике расставляет. — Ты не очень-то и сопротивлялся, котенок, — толкает язык за щеку Хосок, подвисая на тонких, не сокрытых больше ничем запястьях. — Если ты пытаешься меня соблазнить, то у тебя это хорошо получается, — красноречиво на острые ключицы, в вороте растянутой футболки отчетливо сейчас видные, взгляд переводит. — Мне просто жарко, — пожимает плечиками невинно Юнги и каверзно улыбается. — Не надо меня в своей неудовлетворённости обвинять, я перед тобой чист, аки ангелочек.       Альфа смеется, вновь рядом пристраиваясь, и долгожданный алкоголь гостю вкладывает в шероховатую от мозолей ладонь. — Тогда ангелочку не повезло в руках демона оказаться или повезло – как посмотреть. — В какую вселенную я загремел, что меня чертов мафиози пикапит? — вздыхает наигранно драматично Юнги, чертят в глазах, все новые и новые костры поджигающих, не удосужившись спрятать. — Очевидно же, что в идеальную, — внезапно притыкается к нему вплотную мужчина, горячим шепотом на его порозовевшей ушной раковине с несколькими сережками-колечками на ней оседая и ароматом океаническим существо его подчиняя. По спине омеги табун мурашек, отнюдь, не холодных, прокатывается и колкое что-то, но очень приятное вспыхивает внутри.       Позади падает что-то с громким дребезгом. Вероятно, Скуби до какого-то антиквариата добрался, его, как и томный момент, разбивая. Юнги вздрагивает. — Плохая собака, — цокает Хосок, отстраняясь от парня как ни в чем не бывало. Зовет из прислуги кого-то, чтобы прибрали и накормили щенка, что для пребывающего в прострации Мина все как-то мимо проходит. Пьян он, но далеко не от виски — от Чона, барьеры его умело ломающего. Волчонок же внутри всем доволен, в отличие от обладателя своего непутевого, пытающегося обратно сломанное собрать быстренько, пока не поймали за руку. Юнги Хосоку так просто не намерен сдаваться. — Ну так раз ты о себе пока рассказывать не готов, расскажи о том, что ты делал один в клубе, — подлив себе коньяк, тем временем интересуется альфа, пару кубиков льда в него опуская. — Это напрямую происходящего в моей жизни касается, но я отвечу, — выдыхает устало Юнги. — Тут нет секрета, я просто неподъемное на себе тащить заебался – за лексикон извиняюсь. Хотел хоть немного отвлечься, но вместо этого встретил Скуби Ду и тебя. — И мы действеннее, чем алкоголь оказались, — констатирует Чон, объятия раскрывая. — Иди ко мне. Поведай, кто котенка обидел. Освободи себя – не удерживай. Я пока чужой тебе, незнакомцу легче будет раскрыться.       Юнги стакан в сторону отставляет и, чуть помедлив, все же затыкает кричащий, рвущий на куски его изнутри голос разума. Послушным зверьком подползает к мужчине и голову на его плечо опускает, руку в награду за смелость на талии и в волосах своих получая. Неправильно это, но желается так отчаянно. Омега не привык проблемами делиться, предпочитая самостоятельно со всем справляться. Даже лучший друг до конца его так и не смог расколоть, а тут Чон Хосок жарким огнем льды его беспощадно растапливает. — Ты не думай, мое детство было хорошим, мне грех на него жаловаться… Ну, почти, — начинает Юнги приглушенно, — Папа от рака, когда мне было шесть лет, умер, но у меня остался отец. Он самый лучший, знаешь? — делится тихим шепотом. — Никогда ни в чем мне не отказывал, а главное любил. Так сильно, что мне порою казалось, что я самый счастливый в мире ребенок. У нас своя автомастерская, в которой он меня всему, что сам знал, обучил. И только не смейся, я там не бумажки бухгалтерские перебираю, а главным механиком работаю, впрочем, с бумажками за неимением бухгалтера тоже вожусь. — Необычному омеге – необычная профессия, — улыбается Хосок, умиротворенно меж узловатых татуированных пальцев пропуская белоснежные волосы парня. — Тот шевроле… Мы его с отцом сами собрали. — И поэтому ты так взбесился, когда я о нем нелицеприятно высказаться собирался, — задумчиво резюмируют. — Прости, я в тот момент не о твоих чувствах думал, а о том, как не дать тебе пьяным за руль сесть. Тачка, на самом деле, классная, хотя я и не любитель ретро. — Опять врешь, чтобы меня задобрить, — обиженно буркает Юнги, больно тыча мужчине пальцем под ребра.       Чон ладошку его перехватывает, не давая разгуляться рукоприкладству, и к губам ее подносит своим, нежно ими каждой мозоли касаясь: — Грех эти лапки работать заставлять. — По-другому не получается, и мне нравится моя работа, — покраснев заметно, бурчит омега, руку безуспешно вырвать пытаясь. — Отпусти, идиот.       В ответ категоричное «нет» получает и усилившуюся на талии хватку, не дергался чтобы. Юнги ей почти без боя сдается, в тайне млея от приятных касаний, но больше — смущаясь. Никто еще так с ним трепетен не был. Никто столь интимной ласки ему не дарил. Ценнее это намного и значимее, чем в губы страстные поцелуи. Теперь всем телом подрагивает, с трудом происходящее осознавая и куда себя деть не зная, и лучше ничего, чем продолжить историю, придумать не может. Попытавшись для приличия еще немного посопротивляться и наградив парой нелестных эпитетов наглеца, омега готовится переходить к самой болезненной части рассказа, забавными случаями из детства предварительно себя успокаивая, что очевидно не помогает, зато смех искренний вызывает у альфы. — Ты прямо настоящим разбойником был, — подытоживает тот услышанное. — Кошелек или жизнь, пес? — подыгрывает ему Юнги, но удержать веселую на лице безмятежность не получается. — Дальше самое тяжелое, — прикрыв глаза, предупреждает скорее себя, чем слушателя, — Детство, к сожалению, не вечно.       Хосок пальцы его в поддержке несильно сжимает, чувствуя, как при последних словах в его объятиях напрягся омега, и терпеливо от него последующего не торопя ожидает. — Семейное дело хорошо шло, пока… — с заметным надломом спустя пару минут юноша начинает, — пока два года назад отец не попал в аварию, вину за которую на него и повесили, — шумно сглатывает, — Хотя это не так! — беспомощный рык и далее первый всхлип, сердце и выдержку альфы крошащий, — Он погиб. — Зря я тебя попросил рассказать, — с болью в голосе произносит Чон, чуть отстраняясь, чтобы подлить из бутылки виски омеге. — Выпей и закончим на этом. — Нет, ты прав. Мне нужно освободиться, — утирает непрошенные слезинки с бледных щек Юнги, судорожно большими глотками предложенный алкоголь поглощая. — Тот, кто в него врезался, из мафии выходец, — тараторит поспешно, будто боится, что альфа прервет, но тот нет — обратно его в объятия утягивает. — Ему ничего не стоило с себя вину на отца перевесить, так и мало того, в долги нас вогнать. Я из кожи вон лезу, чтобы последнее, что от нашей семьи осталось, сохранить, но… — очередной всхлип, — кажется, я больше не справляюсь. — Тише, котенок, — целует Хосок во вздувшеюся от нервов на виске Юнги венку и по-собственнически пересаживает его лицом к себе на колени. — Все хорошо теперь будет, и я это не из жалости говорю или потому что так принято, а потому что я это тебе обещаю, — успокаивающе по худой спине ладонями водит. — Будет. Обязательно. Я этому похотливому ублюдку не сдамся, — эмоционально бросает омега, альфу нахмуриться не своей горячности вынуждая, а осознанию, что «похотливый ублюдок» не для красного словца тут было добавлено. — Стриптизером, если придется, пойду. Они неплохо зарабатывают, а я вот неплохо танцую, — хихикает Мин истерично, набежавшей на лицо Хосока тучи не замечая. — Нет, малыш. Стриптиз ты только для меня танцевать будешь, — рыкает Чон, с его спины на его задницу руками перемещаясь. Сжимает ощутимо упругие ягодицы, взвизгнуть заставляя их обладателя. — Ты мой, понял? — шепчет в раскрасневшиеся от алкоголя и частого покусывания губы Юнги. — Не понял, но ты можешь попытаться объяснить мне доступно, — взгляд заметно поплывший из-под густых ресниц поднимает омега на альфу. Тонет в напротив глаз темной пучине, вынырнуть на поверхность в себе ни сил, ни желания не находя. Не нужна она более Юнги. Нет в ней желанного ничего, в отличие от набросившихся на него оголодало уст Хосока, в которых необъятный океан страсти, солеными каплями со щек омеги щедро приправленный, бушует.       Юнги губы податливо размыкает, языку горячему в плен безоговорочно сдаваясь. Сплетается с ним своим, полностью подчиняясь. Из горла стон несдержанный рвется, или это довольный вой его зверя внутреннего, из волчонка сейчас превратившегося в полноценного волка, разносится? Юнги не знает. Юнги не разбирает. Ему плевать. Он в коем-то веке с ним заодно. Самозабвенно в волосы смольные пальцами вместо этого зарывается, по паху альфы ягодицами проезжается, как тот топорщится чувствуя. Глаза Хосока агат на кармин изменяют, черным по белому присутствие и его с цепи сорвавшегося чудовища обозначая. Новый стон, цепочка поцелуев на покрывшейся испариной цитрусовой шее омеги в пекло выдержку посылают обоих. Хочется клыки под кожу фарфоровую непреодолимо вогнать и испить как самое изысканное вино до капли черному волку белого. Хосок, сохраняя последние остатки разума, ни себе, ни ему этого сделать не позволяет. Не сегодня. Не так. Юнги пьян. Юнги не ему поддался, а своему на боль помноженному одиночеству. Наутро он жалеть будет и если не его, так себя винить станет. — Котятам пора в кроватку, — отстранившись, лицо тяжело дышащего парня обхватывает ладонями альфа, лаская его скулы большими пальцами. Кто бы знал только чего ему стоило от него оторваться. — Что? — моргает осоловело омега, непонимающе куксясь. — Разве ты не этого добивался? — смущенный вопрос задает, неосознанно на бедрах чужих ерзая, чем положение альфы только усугубляет. — Ты лучшего достоин, чем, поддавшись своему горю, быть трахнутым по пьяни на диване в гостиной, — чмокает его Хосок в раздувающийся от негодования носик. — А может, это я для тебя недостаточно хорош? — откинув от себя руки Чона, подрывается с его коленей Юнги, в процессе на пол задницей падая.       Чон, поднявшись на ноги, неприятное давление в паху ощущает, Мина в вертикальное положение возвращая. Не дает ему убежать, его запястья спереди одной рукой крепко удерживает, второй за талию притягивая к себе. — Пусти, — омега шипит. — Уже проходили, — щекотно дует альфа в ухо сопротивляющегося Юнги. — Прекрати истерить и послушай меня сейчас внимательно, — подкрепляет свои слова выпущенным феромоном доминантного волка, давя им на омегу. Не сильно, но для ослабленного алкоголем и усталостью парня все равно действенно. Хосок жалостливое поскуливание чужого зверька словно наяву слышит и мысленно обещает ему в будущем свою вину за это загладить, ловя штормовые молнии из красивых глаз его непримиримого обладателя. Поразительная для омеги стойкость. — Так не честно, чертов ты доминант!       Хосок не скрывает улыбки, так и не пропавшие из-за неудовлетворенности волчьи клыки демонстрируя: — Сам меня вынудил, котенок. Но ты хорошо держишься. Я приятно удивлен.       Мин фыркает. — И чертов тут не я, а ты, Юнги, — веселье на серьезность резко сменяет мужчина, на кукольном лице неподдельное недоумение вызывая. — Потому что с первого на тебя взгляда меня приворожил и делать это даже сейчас продолжаешь. «Так не бывает», — кричит разум, но ты одним своим существованием обратное мне доказываешь. Я никогда не влюблялся, более того вообще не имею понятия что такое любовь, но теперь я уверен, что это, если не она, то симпатия точно. Шутка ли, как на героин на человека подсесть с первой дозы? Я говорю: нет, это моя реальность. И я не лукавил, когда говорил, что ты лучшего достоин, и не просто лучшего, а целого мира. Все, что пожелаешь, проси, и я это исполню.       У Юнги ноги подкашиваются от откровения Чона. Не знает, что на это ответить, напуганный признанием неожиданным, но таким ему… желанным? Но так и вправду ведь не бывает. Разве возможно это их настоящее, в считанные часы уложившееся?       «Возможно», — шепчет никогда веру не теряющий в счастливое завтра ребенок.       «Жизнь — не любовный роман», — возражает категорично Юнги, от него нехотя отмахнувшись. — Отпусти меня, — доносится до Хосока почти неслышимое и так очевидно не то, что на самом деле сказать омега желал.       Хосок, глядя в заметно погрустневшие глаза Юнги, его ложь изобличает легко, лбом в чужой утыкается и в губы искусанные игривое «это — нет точно, ты на меня проклят отныне» выдыхает. — Ты же сказал, что все, что я пожелаю, исполнишь, — звучит слабый протест. — Будто бы ты не догадался, что отказ на подобную просьбу по умолчанию прилагался. Я лучше принесу тебе голову того ублюдка. Хочешь? — нижнюю половинку юноши зубами альфа прихватывает. — А вот и хочу, — ответно его кусает Юнги. — Будет исполнено, малыш, — скалится довольно мужчина, закидывая по сложившейся за сегодня традиции строптивого мальчишку себе на плечо, и под громкие того визги в свою спальню уносит. — Я тебя ненавижу, Чон Хосок, — кричит омега на весь особняк, за что смачный шлепок получает по причинному месту.       Скуби, звонко тявкая, радостным хвостиком за ними по лестнице следом скачет.

***

      Юнги просыпается и сразу же хочет сдохнуть. Голова нещадно раскалывается, а во рту не самое лучшее сочетание вкусов образовалось. Глаза, как и свинцом налившееся тело, слушаться своего хозяина отказываются, в сон подбивая провалиться обратно. Легче там, а вернее никак. Ни боли, ни тягостных мыслей. Ничего. Поддаться бы, но разум, уже успевший закрутить шестеренки, ему этого сделать не позволяет. Припечатывает воспоминаниями и осознанием где и главное как он закончить день умудрился. То одну, то другую картинку, несмотря на выпитый омегой вчера алкоголь, в голову ярко подкидывает, подпрыгнуть его неуклюже на шелковых простынях заставляя. Какого, собственно, хрена? Он же сейчас в, мать ее, спальне Чон Хосока находится! Юнги не подписывался на такое. Как и не подписывался заработать сердечный приступ: в паре метров от него лежит огромный — нет, просто гигантский черный волк и играется со… Скуби?       Крик, так и не сорвавшийся с губ омеги, застревает в горле, одеяло прижимается в страхе к груди, а подпухшие глаза становятся блюдцами. Волк же, сразу почувствовавший его пробуждение, голову к нему поворачивает, от занятия своего отрываясь. Отпихивает ненавязчиво лапой щенка в сторону и умные карминовые глаза поднимает на Мина, чем только больше пугает его. Не доводилось еще омеге доминантных альф в зверином обличие видеть, да что там, он вообще подобных ему не встречал. Веет от зверя опасностью ничем неприкрытой. Не по отношению к нему, а в целом, но тем притягательнее перспектива такого его приручить. И о чем Юнги только думает или не он, а его сущность дурная?       Хосок, вместе с тем, подползает осторожно поближе. То, что это он — омега не сомневается, но все равно севшим голосом уточняет: — Хосок?       Волк на это вплотную к нему притыкается, руку его щекоча влажным носом, и смотрит так внимательно, реакцию считывая, точно пес покорный, ожидающий ласки.       Юнги, находясь на грани истерики, нервный смешок издает: — Только за бочок не кусай, — робко на мохнатую голову ладонь опуская, отчего альфа умиротворенно урчит.       Немного подуспокоившийся этим омега страх на недовольство мгновенно сменяет. Он тут разве что не поседел с такими перфомансами, а эта наглая морда довольной на его коленях лежит. — Вот точно псина, — обиженно на волка бурчит, — Это ты мне так доброго утра пожелать решил? Да я тут чуть не помер! Кто так вообще делает? — за ухо его не больно потягивает, — Хотя чего это я? С тобой по-нормальному же не бывает.       Волк в ответ его ладошку облизывает, и Юнги ее на отсечение готов отдать, что видит, как тот над ним потешается. — Смешно тебе, да? А мне вот нисколечко, — продолжает отчитывать альфу омега, за его жестковатую холку трепля. — В человека-то планируешь обращаться?       Альфа тут же на четыре лапы становится, возвышаясь над ним недвижимой скалой. Смотрит пронзительно, сжаться заставляя его от нового страха. Неужели Юнги перегнул? Он это умеет. Чон тем временем черты звериные терять начинает. Секунд несколько и над Мином уже собственной полностью обнаженной персоной Хосок нависает. — А такое доброе утро тебя устроит? — шепчет игриво, чужое бледное лицо горячим дыханием опаляя. — Т-ты… ты совсем… — не может омега от представшего вида разбежавшиеся в разные стороны мысли в связное что-то оформить, пока мужчина откровенно с происходящего забавляется и им, забавно хапающим ртом воздух, любуется. Кажется, ничто не способно совершенную красоту этого парня испортить. Ни подпухлость лица, ни размазавшийся макияж, ни общая взъерошенность. Чертенок пленяющий с внешностью ангела. Любимое сочетание Хосока отныне. — Слезь с меня и… и оденься! — немного отойдя от первого шока, пищит Юнги, в грудь его с выбитым на ней посреди морским чудовищем толкая. Заметно порозовев скулами, загнанно дышит, словно не в кровати лежит, а сдает стометровку. — Уверен, что хочешь, чтобы я встал? — хитро прищурившись, Чон ничего хорошего для омеги не сулящим голосом уточняет. — Пошел вон! — визжит тот, не останавливая попыток с себя Хосока скинуть. — Твои желания для меня закон, — с него альфа скатывается и, не подумав хоть сколько-нибудь прикрыться, удобно рядом на постели располагается, закидывая руки за голову. — Все для тебя, котенок.       Юнги, до глубины души возмущенный, воздухом давится от устроенного представления. Как рыба рот немо распахивает, комично глаза округляя. Хосок нисколько его не щадит, ввергая своим напором и поведением наглым эмоции в хаос. То, что легко с ним не будет, Мин еще вчера понял и... не сумел устоять. Добровольно в намертво спеленавшие его объятия нырнул и, кажется, так и не вынырнул. А собирался ли? Хочет и одновременно не хочет он на поверхность всплывать. Волк внутренний ему в этом не помогает, определенно не ту чашу весов к земле клонит и знай себе повиливает хвостом, готовый к рукам Хосока ластиться. Нет уж, не в смену Юнги! Юнги, которого собственные глаза сейчас предают, не желая отлипнуть от поджарого обнаженного тела мужчины. Гуляют по его загорелому торсу и чернильному чудовищу на коже, оскалившемуся на омегу за то, что покой в его груди-океане нарушил. Ниже омега смотреть себе запрещает, но слишком скоро запрет нарушает, отчего шумно сглатывает и, резко отвернувшись, всем существом негодует. — Нравится? — звучит каверзный от альфы вопрос.       Очень. — Тебе сколько лет? — кричит на него Мин и в ванную под его смех громкий срывается, позабыв совершенно, что в одной только рубашке с чужого плеча вчера засыпал.       А вот Хосок помнит все. И незапланированный от Юнги стриптиз и как тот правильно в объятиях его ощущался. До последнего вчера омега брыкался, однако все же позволил себя, покрывающего его матом, в постель уложить. Сначала из джинсов выпрыгнул, а после, швырнув ему в лицо свою футболку, пижаму потребовал, вызывая далеко не смех, а пресловутое возбуждение. Белоснежная, как и его волосы, кожа манила, хрупкое тело на пир приглашало, длинные ноги не касаясь душили, подбрасывая в мысли Хосока, отнюдь, не целомудренные картины, распаляющие неутолимый голод в черном волке. В безумии чистом под ребрами дикий зверь бился, норовя державший его на цепи штырь вырвать с корнем. Почти получилось, но Хосок его пересилил, ничего, кроме сияющих созвездий, ни себе, ни живущему внутри чудовищу не позволил на девственной шее Юнги оставить. К утру измученный незнакомыми для себя чувствами и борьбой с беснующимся внутри зверем, оттого так и не сомкнувший глаз Хосок тому дал поблажку. Променяв вожделение на нежность, долго рядом со сладко посапывающим мальчишкой в образе волка лежал, его сон верно оберегал и лишь к рассвету на проснувшегося щенка, спавшего до пробуждения у них в ногах, переключился, чтобы тот омегу не разбудил. О том, что Юнги может испугаться, увидев его животную ипостась, он не подумал и оказался приятно удивлен его относительно спокойной реакцией. Юноша не долго боялся, даже волка погладил, а придя в себя, и вовсе за ухо его оттаскал, отчитав альфу в лучших традициях своего характера. Теперь же крошечными пятками и кромкой белья, выглядывающего из-под рубашки, сверкает, удирая от него укушенным за пушистый бочок зайцем. Скуби, с радостным тявканьем понесшись за ним, успевает прошмыгнуть в ванную аккурат перед закрытием на замок двери, надеясь урвать порцию внимания.       Юнги его замечает не сразу. Стоит потерянный и ошалелым взглядом в отражение свое вглядывается, сжимая руками до побеления в костяшках края серой раковины. Увиденное его не радует, взвыть мысленно заставляет. Тот еще он красавец. Опухший, с выпученными глазищами, осыпавшимся макияжем, искусанными то ли собой, то ли альфой губами и гнездом на плохо соображающей голове. И как венец всего этого безобразия — красочно разукрашенная шея, на которой от характерных меток нет места живого.       «Приехали, блядь», — думает Юнги, растирая зудящую от укусов кожу.       Щенок под ногами возится, ластясь к нему, и человеческих метаний не понимает. Тявкает и на задние лапы встает, упираясь передними в колени омеги, в результате чего тот наконец-то его замечает. На руки подхватывает и смеется, когда собачонок облизывает ему лицо. — Фууу, Скуби Ду, — фырчит Юнги смешно, любимца к себе прижимая. — Не тупой альфач, так ты теперь меня съесть собираешься, негодник? — плюхнувшись задницей на холодный кафель, треплет его мягкую шерстку. Лаской одаривает долгожданной, больше не пса, а себя успокаивая, и, подняв его на уровень своих глаз, прошивает наигранно негодующим взглядом. — Чего радуешься? Вляпались мы из-за тебя по самое не балуй. Как разбираться мне с этим прикажешь? — уткнувшись лбом в лоб перевозбужденного щенка, тяжко вздыхает. — Ну ничего, где наша не была? Прорвемся.       Скуби поддерживающе тявкает.       Натискавшись с собачонком и заметно повеселев, Юнги ныряет в душевую кабину. Там воюет с огромным и ненужным ему количеством функций, ругаясь в процессе, как заправский моряк. Обжигается пару раз и ледяной водой себя заливает, но все же, хоть и не сразу, во всем разбирается. С наслаждением гель с ароматом морской свежести в волосы и кожу втирает и даже находит нераспечатанную зубную щетку, что его особенно радует. С помойкой во рту ему как-то совсем не улыбается ходить, а то мало ли кое-кто на его губы опять покусится.       Обсушив себя большим полотенцем, омега с сомнением косится на чужую рубашку, но делать нечего. Не голым же ему выходить? Хосок оценит, конечно, но потом Юнги придется его за это убить. Юнги за мысли подобные убить уже не его, а себя хочется. Фыркает с этого недовольно и, накинув искомое, настороженно выходит из ванной. На его удачу в спальне никого нет, и Мин проходит дальше уже более уверенно.       Сложенная аккуратной стопкой на постели одежда приятно удивляет, и парень без лишних раздумий в нее облачается. А вот отсутствие в карманах документов, ключей от машины, телефона и сигарет эффект дает противоположно другой. — Блядь, — резюмирует произошедшее омега и, подхватив подмышку Скуби, ураганом вылетает из комнаты. Чудом только кубарем с лестницы не летит, чего в пылу праведного гнева даже не замечает. — Чон Хосок! Где мои вещи?! — с ходу кричит, увидев объект своей ярости, при полном параде мирно попивающим на диване кофе и просматривающим смартфон, подозрительно похожий на... — Это что, мой?! — У меня. Да, твой, — как само разумеющееся отвечает ему альфа, отставляя в сторону чашку. Окидывает взглядом насмешливым разъяренного паренька, выглядящего без косметики и с мокрыми волосами как-то по-домашнему мило и уязвимо. — Ну это уже верх наглости, — возмущается Юнги, опешивший было, чтобы на пол щенка опустить. Подбегает вплотную к мужчине и утраченное пытается вернуть, что, конечно же, у него сделать не получается. — У тебя тут тридцать один пропущенный от некоего Тэ-Тэ, — заломив руки омеги, спокойно озвучивает Хосок. — Твой парень? — А что, если да? — шипит Мин, безуспешно отбрыкиваясь. — Тем для него хуже, — хмыкают. — Мы, кажется, еще вчера выяснили, что ты мой котенок.       Юнги воздухом давится: — Это ты так решил. Не я! Мое мнение вообще, похоже, в расчет не бралось. — Всего лишь небольшие издержки, которые, впрочем, легко поправимы, — со сталью в голосе Чон произносит, опасно глазами поблескивая. — А теперь ты прекратишь вырываться, и мы спокойно все обсудим за завтраком, точнее уже обедом. Время позднее.       Омега в его руках замирает, покореженный внезапной сменой настроения альфы. Тот, однозначно, не шутит, аурой давящей припечатывает сверху. Волк внутри мечется в испуге, уступить заставляя. Юнги не сдается. — Вещи. Мои. Верни, — четко проговаривает каждое слово. — Знаешь, меня восхищает твоя несгибаемость, но и вместе с тем раздражать начинает, — озвучивает Хосок вкрадчиво, отстраняясь от парня. — Я верну их, но только тогда, когда ты поешь. А это, как гарант, — вкладывает в чужую ладонь телефон. — Идем.       Юнги не двигается, в спину уходящему альфе смотря. Выдыхает шумно и смартфон в кулаке до боли сжимает. — Тебе приглашение особенное нужно, котенок? — доносится едкое до него. — Или по проверенной схеме пойдем? — намекают красноречиво на свое плечо. — Это не приглашение, а насилие какое-то, — бурчит парень и понуро за Чоном плетется, Скуби прихватить не забыв.       В небольшой, но уютной столовой, с кухней совмещенной проходом, их уже ожидает полностью сервированный стол, в традициях лучших, как считает Юнги, буржуев, а на деле слюной чуть ли все не закапывает при виде любимых панкейков, пока прислуга беспрепятственно у него забирает щенка, чтобы накормить. Помещение в лаконичности остальному особняку не уступает. Ничего броского и лишнего: лакированный стол из темного дерева, удобные мягкие стулья и более ничего, разве что картины с преобладанием морской тематики интерьер живостью наполняют. — Я не знал, что ты любишь, поэтому попросил повара приготовить несколько блюд на выбор, — говорит Чон, отодвигая стул перед гостем. — Я непривередлив. Люблю все, — падает на предложенное место омега, игнорируя проявленную по отношению себя галантность. Вот еще благодарить — перебьется. Вместо этого по-хозяйски тянется за горой панкейков и, полив те щедро кленовым сиропом, прямо из общей тарелки их уминать начинает.       Хосок серьезность на веселость сменяет, позабавленный, но больше умиленный тем, с каким аппетитом кушает парень, накалывающий на вилку очередной пышный кругляш. Нож им, естественно, отвергается за ненадобностью. Альфа подобное видит впервые. Обычно омеги его общества манерами кичатся, лишний кусок не возьмут в рот, как бы голодны ни были, а Юнги… Юнги простой. Ему вся эта притворная мишура не нужна очаровывать чтобы. Он именно своей непосредственностью берет. С ним живым себя чувствуешь и горы ради одной его улыбки готовым свернуть, потому что редкая она, но зато всегда искренняя.       Хосок прекрасно видел, как сильно обидел омегу своим поведением в гостиной, но не сдержавши непонятной ревности к какому-то там Тэ-Тэ, взбесившись от чужих слов, ничего в тот момент с собой поделать не смог. Теперь жалеет. — Чего уставился? — спрашивает Юнги с набитым ртом, заметив, что Хосок так к еде и не притронулся. — Ешь давай, а то такая вкуснота зазря пропадает. — Я от одного твоего вида наелся, жаль только, что не во всех смыслах, — улыбается загадочно Чон, подливая себе кофе. — Но пожалуй, зарплату повару все же повысить придется от таких от тебя комплиментов.       Юнги фыркает, догадавшись про какие тут другие смыслы имелось ввиду, однако от комментария воздерживается. — Итак, — отодвигает он от себя сыто тарелку, — Что там с моими вещами? — Держи, — в ответ простое и легшие на стол документы. — А ключи? — выгибает бровь одну Мин, забирая бумажник. — После обещания, что нетрезвым ты за руль не садишься. — Я думал, что ты мафиози, а не полиция нравственности. — Для тебя хоть кем буду, главное, чтобы ты был в безопасности. — Лаааадно, пикап-мастер, — тянет весело Юнги, игривостью чужой заражаясь, — Будет тебе обещание. — Ну и? — отпивает глоток кофе Чон. — Что и? Обещаю, или тебе на библии надо поклясться? — Я не верю в богов. Они давно нас оставили, — хмыкают, доставая из внутреннего кармана классического серого пиджака звякнувшие брелоком кошачьей лапки ключи. — А говоришь, не котенок, — иронизируют с этого, укладывая предмет на столешницу. — Меня вот точно оставили, а иначе почему я все еще здесь? — закатывает глаза Юнги, — Но знаешь, у тебя тут хорошо, если, конечно же, душ твой навороченный не учитывать, ну и тебя, разумеется. Адская штука. — Ты же вроде механик? — посмеивается мужчина, игнорируя подколку омеги. — И только потому разобрался, — легко тот отбивает. — И да, ты вернул не все. Где мои сигареты? — В мусорном ведре, — пожимает непринужденно альфа плечами.       Мин прошивает его ненавидящим взглядом: — Вот скажи мне, тебе так нравится меня бесить? — Мне нравится мысль, что будущий папа моих детей будет здоровым, — улыбается наигранно невинно мужчина, а в его глазах ни намека на шутку. — Вас не понесло, мистер? Это точно без меня, — хмурится Юнги, на корню попытки внутреннего волка воодушевленно запрыгать пресекая. Чон Хосок не для них и никогда не будет. Они из разных миров. Они с Хосоком в принципе разные. Попользованной игрушкой оставаться не хочется. Надеяться на что-то большее не получается. Собрать себя следом по осколкам возможным не представляется.       «Но он тобой не воспользовался. Лишнего не позволил, о тебе позаботился и заботиться продолжает», — белый зверь возразит, не от, а к Чону обратно подталкивая. — Хочешь поспорить? — Хочу домой, — рыкает Мин и на него, и на себя за мысли подобные злой. — Что ж, не имею права тебя больше задерживать, — встает альфа, одергивая пиджак. — У меня у самого дела непредвиденные, но очень важные появились.       «И все?...», — думает Юнги, обиженный, но никогда в этом себе не признающийся, на так скоро пошедшего на попятную альфу. Молчаливо за мужчиной как и вчера, только не в ту сторону шагает теперь, через минут несколько оказываясь во дворе, где его уже ждет со щенком прислуга и… — Моя машина?! — восклицает он пораженно. — Но… как? — Было бы некрасиво то, что тебе дорого, неприкаянным у клуба оставить, — улыбается Хосок, себе в копилку теплых воспоминаний омеги радость искреннюю забирая. — Попросил парней ее сюда пригнать. — Спасибо, — первая, но не последняя благодарность от Юнги. Хочет уже подбежать к корвету и… не может. Не может не обнять этого мафиози чокнутого напоследок. Хотя бы так, но попрощаться. Неловко на него налетает, сцепляя ладошки на его талии. Еще одно шепчет «спасибо» и глаза печально-радостные на его лицо поднимает: — За вчера тоже. За то, что выслушал и моим состоянием не воспользовался. — Не за что, котенок, — чмокает его во вздернутый носик Хосок и ненавязчиво губы, сразу же ему поддающиеся, накрывает. Без какой-либо пошлости и недолго, чтобы сил отпустить омегу хватило. Вдыхает пленительный цитрусовый аромат, по сладости выигрывающий у апельсинового подле сада, признавая, что безоговорочно и бесповоротно в мальчишку влюбился. — Прощай, — говорит ему Юнги, с трудом отстраняясь, и к шевроле, забрав Скуби, не оглядываясь срывается, пока хрупкое, не укоренившееся здесь прорасти не успело, намертво всего его к альфе не привязало. — До скорой встречи, — произносит Хосок одними губами, вслед глядя удаляющейся машине.

***

— Ты где шлялся? — с ходу набрасывается с упреками лучший друг на Юнги, стоило тому в автомастерской показаться. — Я тебе весь телефон оборвал. Не спал, переживая где ты и что ты! — Прости, — устало выдыхает омега, сгружая щенка и прилагающийся к нему скарб в виде пакета корма на пол. — Прости? И это все, что ты мне можешь сказать? Да от тебя альфой за километр несет, — продолжает Ким возмущаться, откидывая в сторону масляную тряпку и гаечный ключ: он, в отличие от некоторых, уже с утра на ногах и работает. — А это еще что за? — обращает внимание на подбежавшего к нему собачонка. — Это наш новый работник – Скуби Ду, — усмехается парень, плюхаясь на потрепанный диванчик в углу гаража. — Слышь, Шэгги ты недоделанный. Я тебя точно когда-нибудь прибью за подобные фокусы. Рассказывать-то собираешься хоть что-то? Откуда эта галактика на твоей шее? — Собираюсь, только не ори, Дафна, и так башка раскалывается, — поддерживает мульт-шутку Юнги, потирая от боли виски, попутно уносясь во вчерашний вечер, а вернее ночь, где Хосок после озвученной для пса клички омегу назвал точно так же.       Альфа ругается себе под нос, но быстро успокаивается, милоте щенка сопротивляться бессильный. Берет его на руки и рядом с другом, за которого и вправду переживал очень, усаживается, одергивая на бедрах рабочий комбинезон. Миллион раз уже пожалел, что его самолично отправил расслабиться, но кто знал, что он один в клуб попрется. Юнги еще тот любитель в неприятности встревать, одного его отпускать сущее наказание. Острый на язык — чистая язва, ростом не вышел, зато мордахой миловидной — наоборот абсолютно. Куколка хрупкая, от которой Тэхен разве что не поганой метлой альфачей всяких гонит, впрочем, куколка и сама отваживать неугодных умеет умел, что все равно спокойствия Киму не прибавляет. Со школы знает омегу, старается его ненавязчиво оберегать, помогает во всем и своеобразно заботится, в ответ получая не меньшее, ведь такой и должна быть настоящая дружба, а у них с Юнги именно она самая. — Я так вляпался. Ты даже не представляешь, — стонет омега, прикрывая глаза. — Опять тебя тот мафиози домогался? — Мафиози, но не тот, а другой. Будто бы мне одного было мало, — усмехаются иронично. — Что? Какой еще другой? Куда ты опять влез? — эмоционально – по-другому Тэхен не умеет, альфа выкрикивает. Вскочил бы на ноги, да пригревшийся на коленях щенок не позволил. Тем лучше для него, а иначе упасть ему и не встать от в дальнейшем услышанного. — В общем, выхожу я, значит, из клуба, хочу закурить и… — не таясь начинает свою историю Юнги и все как на духу другу рассказывает. Тэхен только в шоке ртом воздух хватать успевает, взбудоражено на диване подпрыгивая. — Прямо кино какое-то посмотрел, — посмеивается он, волосы свои, в ярко-красный выкрашенные, трепля. — Когда вторая часть выйдет? — Ты издеваешься? — хмуро на него Мин смотрит. — Не будет никакой второй части. Нахрен я ему такой сдался? — Такой самый красивый и очаровательный, ты хотел сказать? Нууу, даже не знаю, — тянет весело Тэхен, под ребра за это болезненный тычок получая. — Не будь ты такой злючкой-колючкой, забрал бы тебя себе. — Ты же по альфам, — проигнорировав комплимент, отбивает Юнги, зная, что друг над ним просто прикалывается. — Как всегда портишь все, — наигранно горестно вздыхает Ким. — То-то и оно, что порчу, — бросает омега, вставая. — А теперь попрошу эту тему закрыть и не поднимать никогда больше. Пора бы и поработать чуток, движок на хонде надо успеть разобрать к завтрашнему утру. — Отдохнешь, может? — участливо предлагает Тэхен, — Ты бледнее, чем обычно. В гроб кладут краше. — На всю вперед жизнь вчера наотдыхался, — фыркает Юнги и поднимается в свою квартиру, прямо над мастерской расположенную. — Выгуляй Скуби, — кричит уже откуда-то сверху и окончательно из поля зрения пропадает. — Завел собаку, а мне с ней гуляй? — возмущенно буркает альфа. — Ладно… — улыбнувшись, на щенка взгляд переводит, обращаясь к нему: — Но только потому что ты мне нравишься, а вот он… — пальцем указывает на потолок, — нет.

***

      Юнги от слова «совсем» не справляется. Ни с навалившимися проблемами, ни с самим собой. То и дело в воспоминания о Хосоке проваливается, не раз и не два отвертки с ключами на бетонную землю роняя. Такими темпами движок он разобрать не успеет. «Да и не пошел бы он?», — откинув от себя зло инструменты, руки об джинсовый старенький комбинезон, и без того сверху до низу весь промасленный, вытирает. Ищет сигареты в кармане, закурить на улице чтобы, но и тут терпит фиаско.       «Мне нравится мысль, что будущий папа моих детей будет здоровым…»       Смотрит на пачку с сомнением и под удивленным взглядом Тэхена закидывает ее трехочковым броском в урну в углу гаража. — Совсем плохо, да? — друг констатирует. — Хуевее некуда, — в ответ обреченное, бандану с себя стягивая, — Послезавтра срок выплаты, а денег нет. — Что-то мне подсказывает, что в облаках ты не потому целый день витаешь, — ерничает Ким, захлопывая капот часом ранее пригнанной к ним в мастерскую мазды. — Тэхен… Я же попросил, — цыкает омега, проходя к столу, чтобы взять с него бутылку с водой. Смотрит невидящим взглядом на один из плакатов с популярными рок-группами девяностых, им с отцом так любимыми, и зареветь хочет, чего после траура по нему не позволял себе ни разу. Если не забыть ему о вчерашнем, то в реальность-то нужно хотя бы вернуться. Беспощадная она, но не бороться с нею нельзя, а иначе парень потеряет не просто автомастерскую, дом и машину, он потеряет себя. Пора бы уже привыкнуть, что никакой чертов принц не придет и не прогонит все беды, но он ведь уже и так? Ни на кого никогда не надеялся, не просил помощи. Хосок правильно сказал – Юнги не прогибается и сейчас не прогнется. — Сделай музыку потише, я позвоню Кану, — принятое решение озвучивает. — Сбрендил? Он же спит и видит, как ты к нему приползешь на коленях, — скептически выгибает бровь альфа, однако магнитофон приглушает, параллельно отбрыкиваясь от вцепившегося ему в штанину Скуби. — Я-то? На коленях? — фыркает Юнги, — Я просто отсрочку попрошу на пару дней. — Ну-ну, так тебе эта мразь ее и дала. — Не попробуешь – не узнаешь, — отмахивается омега, телефонную книгу листая в поисках нужного номера, а нашедши, тяжело вздыхает, нажимая на зеленый сенсор. Трубку не снимают ни после первого, ни после третьего звонка. Странно. — Ну что там? — нетерпеливо спрашивает Тэхен. — Не берет, — озадаченно отвечает парень. — К лучшему, может? — Ага, особенно когда у нас автомастерскую отберут, — иронизирует Юнги, вновь что-то ища в смартфоне. — У меня вроде бы был номер его секретаря... А вот и он, — находит необходимое и сразу же делает дозвон.       На этот раз ему везет. Телефон берут почти сразу же. — Господина Кана три часа назад нашли мертвым, что на ваш вопрос, где он находится, отвечает. Так же при нем было завещание, по которому вся ваша задолженность аннулируется, — безэмоционально его секретарь информирует, так словно не о смерти чужой говорит, а о прогнозе погоды на завтра рассказывает. — Всего хорошего, — контрольное с последующими гудками быстрыми из динамика.       Нашли мертвым…       Резко побледневший, обессиленно упавший на диван Юнги определенно сейчас не в порядке.       Ваша задолженность аннулируется…       Он абсолютно растерян, абсурдностью произошедшего в шок ввергнут. До икоты истерично смеется, пугая Тэхена на лице безумной улыбкой, пока тот пытается его растормошить, что-то спрашивая. — Я сейчас дурку, блядь, вызову, — орет на него альфа, — Что там у тебя? — Я ничего больше не должен, — лепечет неразборчиво Юнги, на друга набрасываясь с объятиями. — Эта тварь подохла, — всхлипывает от облегчения, — Подохла, Тэ-Тэ. Кан Тано мертв.       Тэхен за Юнги счастлив. Юнги за себя тоже. «…Все хорошо теперь будет… я тебе это обещаю…»

Хосок не соврал.

***

      На следующий день Юнги в воздухе буквально парит, если бы не одно «но»: он по Хосоку безумно скучает. Работа спорится, а клиенты попадаются, как на подбор, адекватные. Тэхен неизменно шуточками своими подбешивает, грязной тряпкой от смеющегося омеги по месту причинному получая за это. Скуби Ду, умудрившийся вляпаться в машинное масло, вокруг них вертится счастливо. Ласку выпрашивает и поиграть с ним веселым потявкиванием требует, то от первого, то от второго желаемого в конце концов добиваясь. — Манипулятор ты маленький, похуже, чем кое-кто, — присаживается перед щенком на корточки Юнги. — Тоже по нему скучаешь, да? — спрашивает печально, его мордочку мягко обхватывая ладонями.       Скуби моргает, словно «да» омеге передает молчаливое, как будто понимает все и тоже грустит. — Прием, тут у нас омега с разбитым сердцем, — подносит воображаемый телефон к уху Тэхен, из-под капота машины выныривая, — Что говорите? Виски у нас, конечно, нет, но пивом же тоже лечить можно? Ну вот и отличненько, — со всем присущим себе актерским мастерством продолжает кривляться, — И это… он тут у нас еще с собаками разговаривает. Это нормально? — Иди ты… сам знаешь куда, Тэ, — закатывает глаза Юнги, кидая в него ключом на двенадцать. — А потом опять будешь вопить, куда инструменты деваются, — ловко увернувшись, гримасничает Ким. — А ты за это мне весь вечер будешь ныть о том, как тебя отшил соседский альфа. Хотя нет… Ты уже успел это сделать, но не со мной, а со Скуби. — Эй! Не было такого! — А если серьезно, тот альфа говнюк и моего Тэ-Тэ не достоин, — смягчается омега, подходя к другу, и за волосы его треплет. — Так что тащи уже свое пиво. Будем лечиться. — Вот за что я тебя и люблю, — улыбается ему друг и, подхватив его на руки, кружить начинает. — Да что у вас у всех за привычка такая меня тискать? — визжит Мин, ногами в воздухе беспомощно дрыгая.       Парни о работе больше не думают. Веселятся и балуются, как дети малые вокруг машин бегая. Достается даже корвету Юнги, случайно облитому водой из промывочного шланга. Щенок за ними носится, опрокидывая банку краски на пол, благо, что не на себя, и то и дело за штанину Тэхена хватает. Уж больно комбинезон вишневого альфы ему полюбился. В итоге комбинезон порван, а Скуби отчитан. Лица двух друзей мазутными полосами на индейский манер изукрашены, а того самого ключа на двенадцать в этом хаосе им теперь точно не представляется возможным найти. — Вечер добрый, — внезапно доносится позади вкрадчивый голос, сводя на нет все веселье парней. — Добрый, — нахмуривается Юнги, настороженно оглядывая одетого в форму доставщика бритоголового незнакомца, стоящего на пороге его гаража. Не с плеча одежда словно ему, и эти татуировки... — Чем обязаны? — Мне поручено доставить эту посылку Мин Юнги, — отвечает мужчина, демонстрируя объемную коробку, перевязанную поверх пышным бантом. — Это я, — подойдя к незнакомцу, опасливо забирает подарок омега. — Где-то надо расписаться? — Нет, ничего не нужно. Приятного вечера и до свидания, — откланивается поспешно доставщик и, как и не было здесь его, исчезает. — Что-то не очень-то этот мужик был похож на посыльного, на бандюгана скорее какого-то, — с сомнением выдает Тэхен, пока Юнги дрожащими руками ставит тяжелую коробку на стол. — Это и не посыльный, — шумно сглатывает омега, заочно догадываясь по чьему приказу приходил мужчина. Потому как не от кого больше подобного ожидать, потому как вспоминает мгновенно, что же именно он попросил у Хосока, и вчерашняя новость, как и залаявший на коробку истошно щенок, догадку его подтверждает. — А кто? И от кого это? Записки нет? — сыплет альфа вопросами, как из изобилия рога.       Юнги, впав в прострацию, не слышит его. Тявканье Скуби и слова друга в образовавшемся вакууме застревают, до адресата не доходя. — Не хочешь говорить, тогда я посмотрю сам, — уверенно приблизившись к коробке, фыркает Ким, отпихивая пса от стола, — Да чего ты так взбесился, Скуби? Ну не бомба же там.       Омега отмирает мгновенно, громкое «нет» кричит, но остановить парня не успевает. — Блядь, — откидывает в ужасе от себя «подарок» Тэхен, — Сука, что это?       По полу, оставляя кровавые росчерки, катится изуродованная голова Кан Тано. — Голова, — истерично хихикает Юнги, смотря в пустые глазницы убитого. — Я понял, что не тортик, — не менее истерично альфа выпаливает, — Насколько отбитым надо быть, чтобы такое отправлять омеге? Да и в принципе кому-либо. Это твой мафиози вчерашний, да? Ебанный ты ж пиздец, он даже сердечко ему на лбу накарябал. Мне срочно надо выпить и тебе тоже, — тараторит, нервно расхаживая из стороны в сторону. — Юнги? — зовет, осознав, что омега никак на его тираду не реагирует, — Юнги! — Гараж закрой, — глухо отзывается парень, руками, в треморе бьющимися, накрывая свое лицо, — Никто этого увидеть не должен. — Тебя только это волнует? — психует Тэхен, — Твой альфа - ебанный маньяк! Ты хоть представляешь, что он с тобой может сделать после такого? — Он не мой. И да, меня волнует только это, — подхватив никак не успокаивающегося щенка на руки, тихо говорит Юнги, — Потому что я сам попросил Хосока об этом. — Что? — После того, как я рассказал ему свою историю, он предложил мне подарить его голову, — кивает на Тано, — Я в шутку согласился, думая, что и он шутит тоже, но как видишь… — Пиздец, — резюмирует Тэ, — Я за алкашкой.

***

— Не, ну этот твой Хосок, конечно, романтик, — пьяно улыбается Тэхен, приговорив очередную банку пива, — Хотя это не отменяет того, что он безумец. — Ага, — обнимает свои коленки Юнги, уложив на них подбородок. Раскачивается из стороны в сторону, изредка поглаживая рядом спящего на диване Скуби, и невидящим взглядом смотрит на так и непочатую им бутылку. — Он тебя там закодировал что ли? — усмехается альфа с чужой безучастности к алкоголю. — Ладно ты пить отказался, помню - нелюбитель, но сигареты? Два дня уже, Шуга! Мне, честно говоря, за тебя страшно становится. — За себя лучше бойся. Хосок думает, что ты мой парень. — Чего? — поперхнувшись пивом, смешно глаза округляет Тэхен, — Все, я линяю из страны. Наша дружба была прекрасна, но на этом финита ля комедия.       Юнги, кривя уголок губ в ироничной улыбке, невесело хмыкает: — Да не боись, не придет он. Я пошутил. — Эти твои шутки до добра не доводят, знаешь ли. Или забыл уже, что у нас из-за них закатилось под стол? — Забудешь такое, — бурчит омега. — Главное, что мы живы, а та мразина это заслужила. — Похоже на тост, но пить я не буду. — Тогда последняя бутылка моя, — к искомому тянется друг, но взять не успевает: по гаражу гулким эхом удар о ворота входные разносится, вздрогнуть заставляя друзей. — Кто там? Мы уже закрыты, — кричит Тэхен, но ожидаемого ответа не получает. Стук, между тем, продолжается. — У нас тут отрубленная башка лежит, а по воротам не пойми кто тарабанит. Обычно так фильмы ужасов начинаются, — полушепотом жалуется омеге. — Или заканчиваются, — фыркает тот и бесстрашно идет к выходу, раздраженный непрекращающейся по металлу долбежкой. — Сказано же, что закрыты. Тупые что ли? — ударяет со своей стороны по облупившейся поверхности. — А если я скажу, что дело срочное? Подвеска стучит, а мне еще на свидание одного упрямого котенка везти, — до боли знакомым озвучивается голосом. — Маньяк по мою душу пришел. Я же, блядь, говорил! — вопит Ким, к груди прижимая бутылку, пока омега, ища пульт от автоматических ворот, в панике мечется.       Находит его все же спустя три минуты и в ожидании полного вверх поднятия преступно медленно открывающихся ворот своего сердца удары отсчитывает. — Хосок… — выдыхает Юнги, с места сдвинуться при виде мужчины бессильный. Перед ним, как и тогда, стоит затянутый в классический костюм статный альфа, опустивши небрежно в карманы брюк руки. Смотрит пронзительно на омегу, в омут своих темных глаз его беспощадно затягивая. Себе подчиняет не сходя с места, обещая ему не ад, а рай на земле воплотить. Шаг только позволь себе сделать навстречу, глупый котенок. — Ну что ты там встал? — улыбается Хосок, раскинув объятия в приглашающем жесте, — Иди ко мне, мой котенок.       Юнги поддаться хочет. Очень. Но вдруг не вовремя вспоминает о том, что так после смены и не переоделся. В грязном джинсовом комбинезоне остался, с мазутными на щеках полосами и бог весть в чем еще знает. Неповторимый красавчик. — Я тебя испачкаю, — смущенно бубнит Мин, заламывая за спиной пальцы. — Плевать, — бросает Хосок, подхватывая желанное, так правильно легшее в его руки тельце. Волком он эти два дня выть готов был, что собственно и делал, звериный облик по ночам принимая. Скучал по-сумасшедшему, твердый запрет себе не приходить дав, пока обещанного Юнги не исполнит. Пытал с наслаждением Кан Тано после, мстя за своего омегу, и встречу с ним скорую предвкушал - дождался, и уверен теперь, что и его ждали тоже. Стоило только в глаза карамельные заглянуть и отпали все сомнения в оном тут же. А потом целиком их обладателя рассмотреть, милейшего в нем малыша видя. Безобразие в изгвазданном, почти детском комбинезоне так очаровательно выглядеть. — Ты такой идиот, Чон Хосок, — запрыгнув на альфу, ногами крест на крест его талию оплетает омега. Ладони на его шею укладывает, на замок ее позади запечатывая, и счастливо улыбается. — А я уж подумал, не заболел ли ты часом, что не обозвал меня до сих пор никак, — усмехается ему в губы мужчина, — Понравился подарок? — Очень, — тихим шепотом, мурашками по спине сжавшего его ягодицы Хосока пробегаясь. — Это все, конечно, хорошо, но кто убирать-то будет «подарок»? — не может не вмешаться Тэхен, утерявший от немалого количества алкоголя в крови последние тормоза. — Давай слезай с него, Юнги. Я еще добро на ваши отношения не дал, — помахивает пустой бутылкой с дивана, оценивающе к незнакомцу приглядываясь. — Я так понимаю, это тот самый Тэ-Тэ? — скептически оглядывает парня Чон, аккуратно опуская омегу на пол. — Тот, — выдыхает Юнги, лбом упираясь в чужие ключицы, — Он стрессанул немного на фоне сам чего догадаешься, ну и, соответственно, перепил. Я, если честно, перенервничал тоже. Давай в следующий раз обойдемся без лишних частей тела в моем гараже, а убрать это... — указывает на накрытую коробкой голову, — и вправду бы не помешало. — Как скажешь, — поглаживает ласково его по спине Хосок и кого-то, вероятно из охраны, зовет: — Чонгук.       Вышеупомянутый через секунд несколько появляется, ожидая приказа. — Прибери, — бросает мужчина без лишнего пояснения темноволосому альфе. — А ты… — почти невесомо проходится по щеке Юнги ладонью, — тебя я забираю с собой. — Кажется, ты что-то говорил про постукивание подвески? — хитро прищуривается Юнги. — А еще я говорил про свидание. — Тогда жди. Не пойду же я в таком виде? — Меня устроит любой. — А меня нет, — проворно из объятий Чона выскальзывают, — Я не долго. Тэхена не трогай и что он там ляпает не слушай. — Я подумаю, — хмыкает Хосок. — Ревнуешь? — А что, если да? — возвращает мужчина ранее ему сказанную в особняке фразу.       Юнги загадочно улыбается, но молчит. На лестницу убегает и, только несколько на ней ступеней преодолев, произносит: — Переживай лучше за своего охранника. Тэ-Тэ у меня по альфам.       Чуть ли не вешающийся сейчас на шею Чонгука Тэхен сказанное без лишних слов подтверждает.

***

      Хосок одной рукой руль макларена крутит, вторую положив в собственническом жесте на бедро молчаливого Юнги. Не спешит тишину прерывать, давая ему на приятие происходящего время. Поглядывает лишь на него краем глаза, улыбаясь меланхолично. Омега сегодня сам на себя не похож, не брыкается и не язвит, предпочитая идти не от, а навстречу. Первые неуверенные шаги делает к Хосоку, внутренние противоречия переживая. Не уверен он пока в том, решился на что. Никогда и ни с кем не встречался, не влюблялся, а тут за какие-то три дня Чон его безопасный мирок подчистую разрушил, всколыхнул все, не удосуживаясь равновесие утраченное вернуть. Дальше продолжает его беспощадно раскачивать, передышки никакой не давая. Себе подчиняет и обернуться назад не дает. В глаза себе смотреть заставляет и в них же топит потом, океаническим течением за собой унося беспомощного перед ним котенка. Хосок и сам в чужом цитрусовом саду заблудился, дороги никак назад не найдет и не ищет. Хорошо ему в нем. Спокойно и вместе с тем нет. Волком оголодалым на каждый плод в апельсиновой роще бросается, любому ее, хоть и незначительному, казалось бы, дару искренне радуясь. Сегодня он этот сад к рукам приберет окончательно, увянуть не даст и заботиться о нем до конца жизни будет.       Юнги подтяжки на брюках теребит, смущаясь на себе горячей ладони. Красками, отчетливо на бледных щеках видными, заливается и рубашку джинсовую, поверх полосатой футболки накинутую, неудержимо снять хочет. Жарко ему, а работающий на полную в макларене кондиционер нисколько остудиться не помогает. Булькнувший сообщением телефон его от самобичевания отвлекает, что улыбку далее после оного прочтения и тихий смех, слух Хосока ласкающий, вызывает. — Кто там? — не сдерживает своего любопытства альфа. — Тэхен, — в ответ краткое, не теряя улыбки. — Не он ли получасом ранее послал тебя куда подальше и запретил возвращаться? — выгибает саркастически одну бровь Хосок. — Что пишет? — Геолокацию включить просит, — хмыкает весело Юнги, — Цитирую: «чтобы мне потом труп твой отыскать легче было». — Мило, — усмехается Чон, вспоминая, как этот чудаковатый паренек Скуби за предательство пытался отчитывать. Щенок, пока омега принимал душ и переодевался, от Хосока не отлипал, а Хосок против и не был. Игрался с ним, вызывая на лице Чонгука недоумение. Не привык он подобное в исполнении босса видеть, да и откровенно вертящийся рядом Тэхен спокойствия ему, отнюдь, не прибавил. Чтобы к альфе, главному цепному псу Чон Хосока, другой альфа без страха получить пулю в лоб подкатывал? Абсурд какой-то. — Он просто за меня переживает и опекает, пускай и несколько своеобразно, но без него… Я бы не справился. Тэ-Тэ хороший, только впечатлительный и обидчивый очень, — с теплотой в голосе поясняет Юнги, — Да и кто бы не впечатлился, увидев отрубленную голову? — Признаюсь, перегнул, но ты это более спокойно воспринял, — плавно выезжая на трассу, резюмирует мужчина. Парень на его жилистые руки, пиджаком больше не скрытые, засматривается. Дежавю. — Потому что я ничего так сильно не хотел, как его смерти. Я испорченный, да? — усмехается с себя горько омега, взгляд опуская. — Мир вообще правильностью не отличается, котенок. Но что есть вообще это «правильно»? У каждого правда своя. Для меня ты такой - совершенен, а не желающих прощенными быть - не простить, не после того, что тот ублюдок с тобой и твоим отцом сделал. — Он долго мучился? — звучит приглушенный вопрос. — Очень. — Хорошо, потому что мне всю оставшуюся жизнь с этим клеймом жить. — Знал бы ты их на мне сколько, а твое я перекрою, — улыбается Хосок, ободряюще сжимая чужое колено. — Тэхен прав, ты романтик, — руку поверх его горячей Юнги располагает. — Только для тебя и с тобой. Ну и Тэ-Тэ этого твоего поощрить как-то надо за стресс пережитый. — Есть у меня одна идейка, — хитро прищуривается омега, — Номерок Чонгука не подкинешь? — Тебе его совсем не жаль? — смеется Хосок, поняв задумку. — Не-а, — довольно тянет Юнги и, завидя, что окраина города вновь сменяется лесом, закономерный вопрос задает: — Опять лес? Как неоригинально. — Ожидал ресторана? — Я похож на того, кто подобное любит? — Не похож нисколько, и тем ты мне нравишься только больше. Тебе не надо, чтобы очаровать, притворяться.       Юнги сильнее смущается, неосознанно поерзывая на сидении кожаном. Не знает сказать что на это. Язва же его внутренняя, напротив, не дремлет, на язык привычные колкости подкидывает и защитить то, что еще от омеги осталось, пытается: — А всего-то и надо было фифой гламурной прикинуться, чтобы тебя отвадить. Как жаль, что я сразу не догадался.       Хосок хохочет заливисто с Юнги реплики. Щелкает пальцами по его носу-кнопочке и говорит: — Наивный ребенок. И так уж и жаль? — Ага, тебя.       Оставшийся путь пара проводит за непринужденной беседой, попеременно в обоюдное подтрунивание скатываясь. Альфа избегает подробно о себе говорить, вечер приятный не желая своим темным прошлым портить. Общие черты только озвучивает, нравится что, например, и сколько ему лет. Так Юнги узнает, что Хосоку тридцать три, он ненавидит людные места, предпочитая свободные, если таковые выпадают, дни проводить в море. Любит модернизированную классику и тяготеет к танцам, но увы, сам не танцует, хотя и мечтал в раннем детстве об этом. Омега с трудом верит и смеется, представляя Хосока отплясывающим на сцене. Сам он более не таится, уже открыв Чону болезненное самое, скрывать ему теперь нечего. Рассказывает, что хотел бы весь мир повидать и автомастерскую расширить. Собрать еще один ретро-автомобиль и побывать в диснейленде. Что тоже не жалует людей, но ради американских горок он бы постарался привыкнуть. Хосок обещает ему для него одного парк целый снять, Юнги же его бьет по предплечью, фырча, что его этим не купишь. Потому что и так продан уже ему безвозмездно. За одну только участливость и рядом с ним атмосферу уюта. Сошлись в одно необъятное двое, с каждой минутой намертво к друг другу привязываясь, пути поджегши отхода. Горит позади все, а впереди - неизвестность. Юнги в лучшее разучился верить давно, однако Хосок ему показал обратную сторону. Корни омеги, щедро чужой рукой удобренные, в том саду все-таки прорасти успели. Юнги отныне за счастливое настоящее держится крепко, а Хосок - за него. — Неужели…? — в приятном шоке приоткрывает омега рот, вертя головой из стороны в сторону, пока альфа к бьющемуся неудержимо о скалы морю вниз по серпантиновой дороге спускается.       Чон весело хмыкает, закладывая очередной опасный вираж. Старается не отвлекаться на парня, сложные участки серой извилистой ленты пересекая, однако не смотреть на такого восторженного него все равно не может. С искрящимися первозданным светом глазами и улыбкой искренней деснами, в яркости не уступающей солнцу. Юнги в незамутненном восторге прекрасен. — Теперь я более оригинальным тебе кажусь? — спрашивает Хосок, паркуя макларен прямо посреди песочного пляжа. Вокруг ни души, и только светило небесное последними лучами водную гладь привечает, всеми оттенками красно-оранжевого на ней переливаясь. Чайки в крике пронзительном бьются и камнем ухают вниз, точно так же, как и сердце Юнги от восторга увиденного. — Зачем ты так со мной? — повержено выдыхает омега, прикрывая глаза, — Зачем заставляешь влюбляться? — Потому что уже люблю, — в ответ простое, окончательно печать отрицания с Юнги срывающее, — И если гореть мне суждено… — То и я буду, — фразу заканчивает Юнги за Хосока, на его колени ловко перелезая, и первым целует.       Что творит и творится с ним не ведает. Сопротивляться желаниям своим сил не ищет. Назад не оглядывается и вперед тоже не смотрит. Настоящее главенствующим нарекает, добровольно, без сожалений себя в руки, под его футболкой сейчас неконтролируемо шарящие, отдает. Стонет в чужой рот, с языком альфы в борьбе непримиримой сплетается, чувствуя, как ладони альфы все ниже и ниже спускаются, пока на ягодицы не ложатся и ближе к себе не притягивают. Не осталось между ними пространства, как и предательски закончившегося воздуха, из-за чего неохотно друг от друга оторваться приходится, оседая сбитым дыханием на лицах напротив. — А говорил, что не попросишь, — улыбается Чон, сжимая задницу Юнги. — Я не прошу, я сам забираю, — кусает его тот за нижнюю губу проявившимися клычками, рубашку с себя стягивая. Следом и подтяжки не без помощи альфы с плеч хрупких вместе с полосатой футболкой слетают, нетронутый снежный холст тонкой кожи оставляя на растерзание Хосока. Грех такое тело пятнать, но Хосок праведности не поборник, то, что даровано, принимает, бережно Юнги хранить ото всех, но не от себя обещая.       «Не буди моих чертей - ты в них влюбишься», — под ребрами омеги истина витиеватыми буквами выбита, намек любой на всякую выдержку отметая. — Как дальновидно, — усмехается альфа, пальцами татуированными проходясь по чернильным словам. — Им одним скучно, — проезжается по возбуждению мужчины ягодицами Юнги, пуговицы на чужой шелковой рубашке начиная расстегивать, — Покажи им свое чудовище, — красноречиво морского дьявола на смуглой коже оглаживает. Стягивает ненужную ткань и в сторону ее куда-то откидывает.       Хосок по новой в губы напротив впивается, главенство утраченное себе возвращая. Юнги задыхается, стонет неконтролируемо, аромат насыщенного сладкого цитруса по машине пуская. Альфа к шее его припадает, обновляя на ней цепочку поблекших узоров, носом в запаховую железу тычется, мысли теряя последние связные. Оцарапывает клыками ее, выгибаться кошкой заставляя задрожавшего от грубой ласки омегу, в руль лопатками его больно вжимает. Омега клаксон задевает, покой нарушая тихого пляжа, но того не замечая совсем. Места катастрофически не хватает, как и воздуха с выдержкой, вынуждая Хосока дверцы спорткара поднять, чтобы кислородом разбавить пространство, однако не для Юнги, у которого, что тут, что вне один морской свежести запах главенствует. Юнги, который сейчас животным инстинктам поддался, сам к чужой шее губами и языком льнет, ответные созвездия оставляет. Хосок сидение опускает, чтобы удобнее им было обоим. С ягодиц на его ширинку топорщащуюся руки перемещает, молнией вжикает, пуговицу с корнем почти выдирая, вздох облегчения омеге тем самым дарует, и тут же стоном его вынуждает захлебываться, прошедшись по омежьему естеству. — Приподнимись, котенок, нам надо это снять, — на брюки с бельем намекает, и Юнги слушается. Не так грациозно, как бы того хотелось, но ему плевать. У него ноги дрожат и колени подкашиваются, стоило полностью обнаженным перед Хосоком остаться. На бедра упасть остается только чужие, что и делает, смазкой природной пачкая его брюки, и оттого только сильнее смущается. Ерзает, пряча взгляд, весь сжимается, не прикрыться с трудом сдерживаясь. — Ты ведь у меня храбрый малыш, — скулы его нежно альфа касается, — Чего испугался? — Не испугался я, — омега бурчит, закусывая и без того подпухшую от долгих поцелуев губу.       Хосок на это не говорит ничего, предпочтя словам действие. К давно его сманивающей бусинке соска припадает, поддерживая Юнги за тонкую талию, свободной рукой на его пах аккуратно ложится. Юнги дергается, однако не отстраняется, посмотреть вниз стесняется, зато хорошо все ощущая. Не знает куда себя деть, в отличие от своего тела, податливо отдающегося умелым губам и рукам. Толкается, глаза прикрыв, вперед неосознанно в желании полнее прочувствовать вверх-вниз по члену движение, тем альфу неспешащего хочет поторопить. Изводит тот его, на чем-то одном сосредоточиться не дает, с одной на другую розовую ореолу переключается, на бледной коже звезды рубиновые зажигая. Белоснежная она, почти прозрачная, от любого касания пятнами яркими покрывающаяся, сходить которым неделя или не сойти совсем – Хосок не позволит, а еще она сладкая, зависимость вызывающая. Юнги же по его спине шершавыми водит ладонями, сожалея, что совсем не нежные они у него, с ногтями, обгрызанными под корень, ласку необходимую дать не способные. В волосы мужчины зарывается пальцами, их корни не больно на удовольствии, особенно остром, оттягивает, хныкает недовольно, когда его член без горячей руки остается, и тут же замирает в испуге, пальцы проворные почувствовав у своего входа. — Тише, — пройдясь невесомыми поцелуями по скуле омеги, мягко шепчет Хосок, смазку густую размазывая по его колечку мышц. Обратно ее внутрь одним пальцем проталкивает, не позволяя с него Юнги соскочить. — Я ведь у тебя первый, да? Такой невинный, такой узкий, — разрабатывая тугой проход, вкрадчиво произносит. — Заткнись, — шипит омега, пряча полыхающее лицо в ключицах Хосока.       Хосок, коротко рассмеявшись на ершистость привычную, добавляет второй палец и почти сразу же нужную точку находит. Юнги буквально на месте подбрасывает, он стонет протяжно, рот широко в удивлении распахнув, чем и пользуются, в него нагло проскальзывая. Юнги не противится, отвечает с жаждой и жадностью, уже самостоятельно на фаланги насаживается, через несколько минут ощущая в себе третью. Членом сочащимся о пресс трется альфы, всем своим существом разрядку получить требуя, а Хосок ее ему все не дает. Дразнится только, сильней распаляет, лениво пальцами толкаясь в пульсирующее нутро. До жалобного скулежа омегу доводит, чувствуя, как и сам едва держится. И себя и его мучает, чтобы Юнги окончательно расслабился и раскрылся. — Хватит издеваться, — кусает тот в очередной раз мужчину, — Ты ведь тоже этого хочешь, — опуская руку на чужой пах. — Не испытывай мою выдержку, малыш. Для тебя же стараюсь, — озвучивает предостерегающе альфа, с громким хлюпом вытаскивая из омеги пальцы. — Плохо стараешься, — улыбается Юнги томно, ощутимо через ткань брюк орган Хосока сдавливая. — Доигрался, котенок, — рыкнув, резко со своих бедер сдергивает Хосок омегу и на соседнее сидение недоуменного его скидывает. Затем из машины вылетает обезумевшим волком, на ходу сбрасывая с себя остатки одежды. — Правильно боишься, — обойдя макларен, нависает над ним, сжавшимся в беззащитный комочек. За ногу к себе его ближе подтягивает, отползти не давая, и на руки подхватывает, из автомобиля вытаскивая.       Юнги и пискнуть не успевает, как уложенным лопатками на согретом закатным солнцем капоте оказывается. — Ты больной, — выдыхает пораженно. — Тобой, — ноги длинные, о которых так долго грезилось, в стороны Хосок разводит, любуясь отблесками последних лучей на словно светящейся изнутри коже Юнги с метками, альфой оставленными, нет пока из которых одной самой главной.       Юнги глаза прикрывает, задерживая дыхание, не решается в лицо Хосока смотреть. Знает, что за этим последует, послушно позволяя с телом своим что пожелается тому вытворять, потому как и сам того же не меньше желает. Навстречу подается проскользнувшему наполовину внутрь него члену и до конца сам насаживается, легкую боль игнорируя. Пятки за спину мужчины закидывает, там их сцепляя, и руки крыльями по капоту раскидывает.       Хосок этим противоречивым, под ним распятым ангелом восхищается. От узости и тела его, светом яростно с черным маклареном контрастирующим, с ума сходит, волка внутреннего на цепи не удерживает. Зверь дикий кармином в его глазах, в ускорившихся толчках проявляется. Трахает грубо и не насыщается. До синяков в бедра молочные пальцами впивается, стонать снова и снова их вынуждая хозяина. Юнги по гладкой поверхности мечется, и без того ногти короткие об нее переламывая. Под темп заданный не успевает подстраиваться, поскуливает беспомощно и руки к Хосоку протягивает, чтобы ближе еще. Сердцем к сердцу чтобы. Хосок к нему наклоняется, подхватывает под ягодицами тельце хрупкое и, подняв с капота, навесу уже бешено в него со шлепками громкими вдалбливается. В губы напротив вгрызается, неосознанно раня их, и от вкуса крови желанной лишь сильней распаляется. Омега в плечи альфы вцепляется, то и дело ими с них ниже соскальзывая, якорем своим его нарекает. Он, землю и небеса утерявший, но море зато приобретший, так в нем нуждается. Не то море, которое за спиной Хосока золотые пески омывает, а то, что внутри него – нет, не плещется, а Юнги в безумных водоворотах закручивает.       Хосок на руках его, чтобы удобнее было, подкидывает, ненадолго от уст истерзанных отрываясь. Юнги необходимый глоток сделать дает, на шею его опускаясь, и с местечка на ней, ранее облюбованного, соленые капельки слизывает. Юнги в сторону ее клонит, больше пространства давая, и глухо постанывает при каждом попадании члена внутри по простате. На грани где-то уже, но нет все равно еще. Краем глаза на солнце обращает внимание, что через минуту в море проваливается.       «Ты следующий», — волны шепчут и не ошибаются. Юнги в Хосока с обрыва летит. С криком надсадным на пресс его изливается, через мгновение ответное жаркое внутри ощущая. Удовольствие всепоглощающее с примесью боли от разорвавших нежную кожу клыков.       Альфа на край капота садится, омегу устраивая на себе, и так из него и не вышедши, узлом налившимся нутро его запечатывает и, метку вылизывая, дарует успокоение. — Ты опять забыл кое-что, — жмется к нему устало Юнги, содрогаясь от микрооргазмов. — Мм? — не прерывая своего занятия мычит Хосок, поглаживая чужую спину. — Меня, блин, спросить, — обессиленно его по руке шлепают.       Хосок смеется, а Юнги ему на плечо опускается подбородком, жмурясь от в теле приятной истомы. — И какой же бы был твой ответ? — Нет, конечно. — А твой волчонок говорит «да», — Хосок усмехается, — Я теперь его тоже слышу. — Он у меня вообще дурной, — фыркает Юнги, пятками болтая в воздухе. — А если серьезно…Что дальше? — губу нервно закусывая. — Мы, — самое главное, чему дополнений не требуется.       Юнги улыбку в шее Хосока прячет.

***

      Белый волчонок несется по кромке морской, комья сырого песка вокруг себя разбрасывая. Черный волк по пятам за ним следует, фору минутную ему дает и срывается. Ему от чудовища не убежать, пусть не пытается, а он разве…?