Тринадцать котиков в подарок

-Здравствуй, Владик, тебе как обычно?- кассирша по ту сторону прилавка мерзко чавкает жвачкой и тянет уголки морщинистых крашеных губ в стороны. Я коротко киваю, оглядываясь на дверь. Сую ей мятую сторублевку, хватаю пакет и ускоряюсь по пути к выходу. Уже в спину мне несётся притворно огорченное: -Смыл бы ногти, сколько позориться то можно. В ушах звенит, в ушах бьёт, в ушах плещет. В ушах дешевые скрипучие наушники и я не слышу ничего кроме утешающе протяжного Мджусовского: «Милый друг, милый друг, ничего, ничего, ничего». Плывут в неглубоких озерах листья. Сверкают молнии среди далёких верхушек деревьев. Грохочет устало гром. Хлюпают кеды, липнет к спине футболка. Шипит радиоприемник выставленный на балкон под дождь. Я не торопясь иду мимо: мимо магазинов, мимо переулков, мимо гаражей. На окраины, в темноту, в подвалы. Смотрю на полупустой пакет в руке с кошачьим кормом. Сегодня надо еще обойти пятнадцатых, четвёртых и двадцать шестых. Крохотная жёлтая табличка с двумя цифрами: словно нарисованной тонкой кистью единицей и не в меру толстой пятёркой – мелькает по правую сторону. Ныряю по скользким, полусгнившим ступенькам в сырую черноту, прикрывая за собой плотно дверь. Отточенным движением вытаскиваю и включаю фонарик, достаю неглубокие мисочки, молоко принесенное из дома, ватные диски, зелёнку. На шорох полиэтилена сбегаются кошки. Я наливаю им молока. Глажу по короткой шёрстке. Обрабатываю раны от собачьих зубов. Чищу глазки. Промокших и дрожащих от холода, заворачиваю в полотенце. Ничего нового, обычная рутина. А потом еще долго молча сижу без движения в полной темноте. На руках дремлет белая кошка со смешными рыжими кругами вокруг глаз. Играются со значками на рюкзаке, подросшие за теплый солнечный май, котята. Клянчит вкусняшки старый трёхлапый кот. Приюты переполнены, но пятнадцатых обещали забрать через месяц. Они самые ласковые, готовы к любому на руки кинуться, таким быстро найдут дом. Сложнее всего будет пристроить двадцать шестых. Всякие придурки орут на каждом углу о том что черные кошки приносят несчастья, а набожные бабки, составляющие девяносто процентов этого протухшего, смердящего городка, ведутся. Взглянув на время я неторопливо собираю в рюкзак вещи под тонкие, грустные мяуканья. Прощаюсь с кошками и выхожу обратно под дождь. В руках шуршит пакет с кормом. Четвёртых я навещаю мельком. За зиму несмотря на все мои старания многие погибли, зато оставшихся взяли под свое крыло жильцы дома. Трёх кошек стерилизовали, кота кастрировали, а котят раздали родственникам, остальные не выжили. Поэтому я только мимоходом здороваюсь с ними, глажу и иду дальше. Дождь усиливается, прибавляю шагу. В такие влажные дни в подвалах весьма холодно, тем более в двадцать шестом доме его ещё и затапливает. Нужно поспешить, котята быстро зябнут и простужаются. Хорошо хоть я захватил несколько вязаных шарфов прабабки, они хоть и колючие, но прекрасно греют. Укутаю бусинок по самые уши, накормлю молоком, а там разберемся. Небо с каждой минутой густеет как желе в холодильнике. Становится тяжелее дышать. Уже чуть реже капает дождь. Я шлепаю по лужам пока подошвы кедов не начинают отклеиваться. И только тогда вдали вижу табличку с двадцать шестым номером. Из-за угла дома раздается шарканье ботинок по асфальту, гогот и звон бутылок. Я сбавляю шаг оглядываясь по сторонам. Стараюсь идти совсем тихо и слиться со стеной. Но под ногами все равно звонко чавкает. И я поднимаю взгляд от серого, крупинчатого асфальта. Он стоит напротив меня. Вокруг смех. Он улыбается, как улыбался мне два месяца назад, когда просил поцеловать, но сам струсил. Он улыбается пока не видит меня и продолжает улыбаться когда замечает, только манит вкрадчиво пальцем и смотрит. Он улыбается, а у меня рвутся струны гитары. Он улыбается и мои любимые наушники втоптаны в грязь. Он улыбается, а я стою оплёванный на коленях. Он улыбается, вокруг снова смеются. Он улыбается, а от его улыбки мне больше не хочется улыбаться в ответ. Но я улыбаюсь. Через силу. Впервые за прошедшие два месяца. Широко как только могу. У меня с непривычки дрожат щеки, но я улыбаюсь и смотрю в ответ. Смотрю в его синие глаза. Взглядом глажу рыжие растрёпанные волосы. Любуюсь мятыми спортивками и широкими ладонями. Пытаюсь запомнить этот разворот плеч, сильные руки и запах. Мне впервые за два месяца грустно. Котята мёрзнут. А я тут. Зато в его глазах, как и раньше плещется лазурное море. Как будто то бы не было этих месяцев, будто мне все это привидилось, показалось. Как будто ему не похер. Будто у него тоже есть чувства ко мне. Будто он тоже пидор, которых так ненавидит. Но нет, он нормальный четкий пацан. И эта вся "голубятня" вообще не его, он по девочкам, ему Катька из двадцать четвертого дома нравится. А то что с лучшим другом сосался, так это ошибка, минутное помутнение и вообще-то шутка. Я молчу, молчит ночь, молчит город, молчит улица, он молчит. А они говорят. Говорят его словами, не вдумываясь в суть: -Педик, помимо глазенок своих узких ещё и ногти намалевал, за сколько в рот то возьмёшь, Влада? Слава молчит. Я все шире улыбаюсь. Смотрю ему в глаза, даже не обращаю внимание на окружающую шелуху. -Тебе же всегда нравились мои ногти, так что же изменилось теперь Славик? Теперь тебя больше не устраивают мои подведенные… Диалог между нами рушится одним ударом. Прилетает в скулу. Я шиплю сквозь губы, Слава, закуривая, отворачивается. -Ах ты ж уебок.- Бросаюсь на высокого мудака с кулаками. Немеет правая часть лица. Бью сильно, жёстко, без замаха, не отрывая взгляда от спины Славы. От очередного удара в голову, падаю на свинцовый кулак Шпалы. На мгновение темнеет в глазах. А когда снова светлеет я вижу рассыпанные комочки кошачьего корма под грязными тяжёлыми ботинками –и зажатый кусок полиэтилена в руке. И полная тишина внутри и снаружи. Нужно просто перетерпеть. Ведь вечер ни в чем ни виноват, он снова проголодался и проглотил краски города, мои чувства тоже. Мне почему-то холодно. Мурашки бегут по коже. Ветер ныряет в водосточные жёлтые трубы. Дождь перестал. Но когда нибудь был ли я ему вообще нужен? Честно? Я устал. Все продолжаю улыбаться пока подтягиваются остальные, продолжаю молчать пока меня бьют ногами, продолжаю думать о Славе пока не отключаюсь от боли. А просыпаюсь уже дома от чувства будто меня кто-то щипает. Болит голова. Я щурюсь, прогоняя солёную шипучку с глаз и чуть приподнимаюсь. С плеча падает мятая голубая олимпийка, открывая вид на десяток черных котят пытающихся съесть мою руку. На тумбочке стоит бутылка молока, пакет корма и короткая записка.

«Я не знал что они едят, поэтому взял то что дала бабка-шляпка. Извини»