Свет

      Поместье, ныне принадлежащее семье Леми, наконец, было готово к приёму гостей. Усадьба, стоящая на вершине пологого, нисходящего к реке, склона, заросшего травой и редким кустарником, после смерти своего предыдущего владельца, Эдуарда Бонжу, пустовала, пока, наконец, не была продана на аукционе. Оставалось только представить, в какую сказочную сумму обошлись два с половиной акра земли, вобравшие в себя часть лесных угодий, каменная двухсотлетняя усадьба, с прилегающей к ней с восточной стены зимней оранжереей, фруктовые сады, собственный причал. И это не считая необходимых ремонтных и косметических работ, трат на постоянный уход за территорией и домом. Так что новоиспечённые хозяева и поместье Бонжу были частой темой для разговоров – всем хотелось посчитать количество этажей, комнат и фарфоровых ваз в сервантах. Кто-то представлял, что сам владеет такими несметными богатствами, кто-то негодовал и заявлял, что можно жить скромнее. Наконец, у желающих появилась возможность свериться со своими подсчётам на званом ужине. Разумеется, не у всех желающих. В прошлый визит, ещё пару месяцев назад, Бизальт, придя по поручению своего господина, отставного архимага Талле, не был пущен и на порог дома, дожидаясь на террасе у лестницы, пока кто-то из слуг вынесет ему документы. Об этом он не стал рассказывать господину, чтобы никого не рассорить, но затаил на Леми обиду.       Будь Бизальт наивнее, то решил бы, что так он не станет мешаться под ногами у строителей, и нашёл десятки других, оправдывающих Леми причин, но, к своей беде, Бизальт понимал, что виной тому укоренившиеся предрассудки, отвратительные и недопустимые в обществе, называющем себя цивилизованным. Но эльфы, не все, но внушительная их часть, не торопились расставаться со своими, так называемыми, "традициями", особенно семьи вроде Леми, дворянского сословия. Они с трудом переносили и полукровок: воротили нос, редко нанимали на работу, избегали, а чистокровных, особенно гоблинов, ненавидели открыто. И главное – этим гордились. Бизальту, в каком-то смысле, повезло, и сильная эльфийская кровь, сделала своё: высокий и худощавый, светлокожий, остроносый, он практически не выделялся. Его чаще принимали за иностранца, за эльфа из малого народа, если не были знакомы лично, но знающие, с наметанным глазом, сразу понимали что к чему: длинные уши, намного длиннее, чем у остальных, которыми он по воле и непроизвольно шевелил, желтые глаза, крупные резцы. Это означало, что один из родителей Бизальта эльф, а другой гоблин. Можно ли представить связь более противоестественную: благородный эльф и низкорослый, звероподобный, зелёный, как лягушка, наверняка вонючий, гоблин? Благородства его отцу-эльфу хватило ровно на то, чтобы сделать ребёнка, и, узнав о положении гоблинши-служанки, выгнать её, скрыв это от законной жены.       По крайней мере, случаи, как с Леми, происходили не так часто, чтобы испортить жизнь. Всё же неохотно и медленно, но общество, в котором Бизальту приходилось жить, стремилось к новому, лучшему, совершенному. В это хотелось верить.       Явиться пришлось по именному приглашению для господина Талле, но, разумеется, имя его личного слуги, Бизальта, не было вписано, и он сильно сомневался, что в этот раз приём окажется радушнее. Мысли о предстоящем вечере становились всё более пессимистичными, но, даже имея на этот счёт плохие предчувствия, Бизальт всё равно не отказал в сопровождении. Во-первых, зная, что Талле пользуется большим уважением, и в его присутствии Бизальта не станут задирать, а, во-вторых, это уже стало делом принципа – попасть на «вечер для избранных». Так решил для себя сам Бизальт – он не доставит удовольствия этим Леми, не явившись, и страхи, пусть обоснованные горьким опытом, не должны стать помехой. Ни сегодня, ни когда-либо ещё.       Бизальт отдёрнул лацкан синего пиджака, гордо подняв острый длинный нос, даже чересчур высоко. Ни сегодня, ни когда-либо ещё!       – Что? – спросил Талле, заметив это движение.       – Я просто задумался кое о чём.       – Как думаешь, нам нужна такая же?       – Боюсь, нам не хватит высоты потолка.       – А если найти копию меньше? – Талле поднял руки и приблизил друг к дуру.       Люстра висевшая ровно по центру холла, будто была сердцевиной, опорой для винтовой мраморной лестницы, ведущей на второй этаж. Стеклянные нити из ограненных бусинок преломляли свет, изнутри сверкая крошечными созвездиями.       Бизальт развернулся лицом к входу и сделал несколько широких шагов назад, продолжая рассматривать люстру, но и как бы невзначай всматриваясь в лица тех, кто стоял на внутреннем балконе у балюстрады. Одним из гостей должен был быть декан Андали Нестер. Бизальт бессчётное количество раз писал не только ему, но обращался и к другим деканам, профессорам, докторам наук, искал личных встреч с ними. Хоть все попытки снискать одобрения его кандидатуры на поступление в университет были фактически тщетны, ведь даже слово господина Талле, имеющее в обществе огромный вес, не помогало и один за другим шли отказы, Бизальт утешал себя: «нужно продолжать заниматься и настойчиво добиваться своего». Вдруг его всё-таки заметят, оценят и примут, и это случится сегодня? Не попробовав, не узнать наверняка.       Господин Талле двинулся вправо, закладывая руки за спину, и Бизальт поспешил за ним, повторив, уже машинально, этот жест. Будучи на чеку, всё же, он скрывался от хозяев, не желая стать причиной скандала только переступив порог, и мечтая о своём возможном, пока не состоявшемся, поступлении, Бизальт успевал восхищаться, исполненной в родном георгианском стиле, усадьбой. Представлялось, что построенная во время правления Георгины Второй, она внутри не останется прежней; хозяева сделают обновление на свой вкус, под современную моду. Тяжёлый бархат сменится сатином, от ковров откажутся вовсе, и тона, как в мебели, так и в настенных покрытиях, из комнаты в комнату станут неизменно светлыми. Но практически всё внутри осталось от прежнего владельца. От паутины и пыли избавились, но остались те же мрачные гостиные с вензелями на потускневших обоях, большие зеркала в громоздких резных рамах, чернеющие провалы каминов и глубокие кресла. В этом можно было найти свой уют. Картины, как заметил Талле, в основном представляли собой сцены беззаботных видений художников: распускающиеся бутоны, предзакатные небеса, восточные сады. Что точно привнесли, так это люстры, а также бра, торшеры, с украшенными рисунком плафонами необычных форм. На них ставились особые акценты, как если бы именно они стали новым и главным украшением дома. И сам свет получал свою долю внимания и восхищения, тёплый, мягко падающий, словно лучи весеннего солнца.       Дежурно здороваясь с остальными гостями, но не задерживаясь для разговора, можно было уловить его суть: обсуждали вопросы торговли, детей, разумеется, поместье и старого хозяина, если его ещё помнили. Бизальт никогда не видел и, тем более, не был в гостях у Эдуарда Бонжу, а вот уже не молодой Талле застал этого нелюдимого старика. Сейчас почти каждое из окон усадьбы светилось как никогда ярко, а в былое время они оставались черны даже самой тёмной ночью, и только в одном окне, в хозяйской спальне, могла гореть масляная лампа, да и та, со временем, погасла.       – Тогда ты был ещё слишком мал, чтобы учиться, да и он слишком стар, чтобы учить, – продолжал вспоминать господин Талле. – Пиктография зачарований была его самой большой страстью, вам было бы что обсудить. Жаль, что Эдуард ушёл, не успев сделать всего, чего хотел, – Талле ненадолго задумался. – Под конец жизни он стал, как говорят, чтобы не оскорбить память, чудаковат. Почти ни с кем не общался, замкнулся. Оставил пару слуг, остальных выгнал. Здоровье и физическое, и психическое заметно и стремительно ухудшались, особенно после моего последнего к нему визита. Такие изменения в своём доме Эдуард бы, например, не одобрил. Я помню, что он, вроде как, провёл электричество, когда появилась такая возможность… Бизальт подсчитал, когда это могло произойти и сколько, в таком случае, лет прожил Бонжу.       – Да, – угадал его мысли господин Талле. – Это случилось довольно давно. Эдуард долгие годы пользовался благами науки, впрочем, как и все мы, но потом отказался от электричества, живя как в прежние времена. Это вопрос комфорта, привычек, но у него дело обстояло в ином, становилось только хуже. Его панический страх перед светом развивался медленно, но к концу жизни он буквально страдал от сильнейшей фобии.       – Боялся света?       – Да, даже камины запретил разжигать. По-моему, один из слуг мне говорил, что Эдуард, когда стал… совсем плох, просил зашторивать и окна, чтобы ни солнечный, ни лунный свет не попали к нему в комнату, иначе его настигали мучительные приступы.       – Мне жаль. Если такие обыденные вещи приносят страдания, то жить так, должно быть, тяжело.       Все разбились на пары или маленькие группы, заняв укромные места или не спеша, как и они с господином, прохаживаясь, обсуждая разные мелочи. Все были спокойны, и ни что, казалось, гостей не тревожило. Никого не пугали ни свет, ни одежда, ни редкие усики на лице собеседника. А, оказывается, кого-то такие простые, привычные вещи, могут повергнуть в ужас.       – Как-то он сказал мне: «Я знаю то, чего не знают остальные», поэтому простая лампочка вселяла в него такой сильный страх. Даже и не знаю, что бедняга мог себе придумать. Больше он никак этого не объяснял. Его рассуждения стали уже слишком туманными, бессвязными. Грустно, знаешь, что старость порой приносит подобные расстройства. Но, будь Эдуард ещё жив, и, прибывай в большем здравии, он бы поддержал нас в этой маленькой кампании.       Последнее, видимо, было сказано к уже надоевшей борьбе за место в университете, не принципиально каком именно: Государственном точных наук, Техническом имени Жана Жэвелье, Магических и Точных наук имени Рамолины Ви Витон. Не важно, местном ли, иностранном. Выбор не падал на один конкретный, но на конкретную специальность пиктографа зачарователя. И только семь в поле досягаемости и ещё три, находящееся на другом конце земного диска, могли дать Бизальту желаемое. Но ни один не раскрывал перед ним дверей. И не каждый эльф, человек или гоблин мог понять и поддержать стремления Бизальта. «Зачем, если ты и так хорошо устроился?», «зачем, если ты всё равно не сможешь учиться?», «зачем пиктография, ты не маг, не лучше ли изучать экономику?». Не маг. Вот что стало в жизни Бизальта камнем преткновения, настолько большим, что ни обойти, ни сдвинуть его не было возможности – с возрастом Бизальт всё яснее осознавал это. Надежда, маленькая, трепещущая, которую он лелеял, и благодаря чему она всё ещё не угасла, была тем самым огоньком, освещающим путь. Надежда не на то, что чудесным образом Бизальт проснётся магом, эти грёзы он оставил позади, но на то, что и без магии он сможет творить руками сильнейшие чары, что сможет служить при дворце, получив славу и титул, утерянные вместе с несостоявшимся отцом. Всецело погружаться в тонкие миры науки, не думая, а опубликуют ли работу, которая писалась месяцами, или она, как и всегда, не пройдёт и половины тернистого бюрократического пути. Просто работать, ни на что не оглядываясь, как многие из тех маркизов и графов, которых Бизальт знал.       Практически все эльфы рождались магами, все остальные расы, за редчайшими исключениями, магией не обладали, и эльфийские полукровки как один рождались без способностей. Этому нельзя было ни научиться, ни купить, ни вымолить у богов. Он не мог произнести этого вслух, он стыдился этих мыслей, но Бизальт сожалел, что не был рождён тем самым «исключением», что кровь гоблина разбавила кровь мага эльфа. Он искренне любил свою маму, он любил свой второй народ, который охотно, несмотря на большую меж ними разницу, принимал его. Бизальт был благодарен за свою судьбу, за удачливость. Благодарен настолько, насколько вообще мог! Но живя среди тех, кто ценил магию превыше других качеств, мерял всех по ней, и видел смысл только в ней, Бизальт сам, волей не волей, проникся этой идеей: не маг – неполноценный. Неполноценный как личность, как член общества, и просто как эльф. За это особы, застрявшие в прошлом, и недолюбливали другие расы, считали их ниже по достоинству. Но Бизальту думалось, что если не будет в его жизни пиктографии, с её удивительными, завораживающими линиями, сложными в построении тетрагексаэдрами, мягкими овалами, значит, ничего другого и не нужно. Он хотел гореть лишь одним. И пока была такая возможность – горел. Пусть гоблин, пусть не маг, но он будет гореть, пока может. Он станет тем, кто докажет, что важны не кровь и врождённые таланты, а упорство и страсть, с которыми ты готов отдаться своей работе. Господин замедлил шаг и наклонил к Бизальту голову:       – По себе Эдуард оставил не только большой дом, но и большую библиотеку.       – Ох! Тогда у господина Бонжу должны храниться, – он оглядел стены, словно мог видеть её сквозь них, – интересные труды.       – Само собой. Леми неохотно со мной говорили о книгах, но, надеюсь, удастся выкупить у них что-то. Может и личные работы Эдуарда.       Бизальт живо представил стеллажи, плотно заставленные потёртыми фолиантами, новыми изданиями, плотными тетрадями с разрозненными записями, наспех сделанными от руки.       – Так «Теория Бонжу» его авторства? Стоило догадаться, – Бизальт тихо добавил смутившись. – Спасибо, господин Талле.       И на публике, и дома, в личных разговорах, Бизальт хоть и обращался к Талле как «господин», выполнял всё то, что должен выполнять личный слуга, но с самого детства отношение к нему было ни как к простой прислуге, а, скорее, как к племяннику горячо любимой сестры. Своих детей Талле иметь не мог, при этом оставался холост, и когда пожалел беременную гоблиншу, приняв к себе на кухню, был очень рад скорому пополнению. Не зная нужд, Бизальт отплачивал доброте к нему и к маме работой, уходом и преданностью. Уши Бизальта воодушевленно дернулись. Решив, что предложение о покупке книг по пиктографии явный знак в пользу того, что именно сегодня всё сложиться, его настроение значительно улучшилось и мысли, навязчиво жужжащие, разлетелись умолкая.       Они с господином остановились напротив арки, через которую было прекрасно видно вход в зимнюю оранжерею. Часть стены была остеклена и через неё, и раскрытые, двустворчатые, так же стеклянные, двери виднелся сад, облагороженный после смерти Бонжу. И даже там, внутри, среди сплетений ветвей и крупных, ярких соцветий, поблёскивали лампочки гирлянд.       Рядом со входом в сад стоял невысокий, полноватый эльф в устаревшем костюме, но с дорогой тростью с золочёным набалдашником. Компанию эльфу, в котором Бизальт узнал декана Нестера, составляли две, похожие почти как две капли воды, юные леди. Скромно хихикая в ответ, они показывали своё явное расположение. Прерывать их беседу было бы неприлично, но Бизальт, ещё только завидев Нестера, еле удерживал себя от суетливого топтания на месте, а уши, про которые он забыл, подёргивались. Увидев резкую перемену в слуге, господин Талле проследил, куда тот смотрел, и понял всё без лишних слов.       – Я могу подойти с тобой. Так будет даже лучше.       – О, нет, я сам. Иначе мне будет неловко.       – Что ж, тогда я пойду искать Леми. Спрошу на счёт книг. А ты… Удачи! Андали явно в хорошем настроении. Он тебя выслушает.       На лице Талле отобразилось его беспокойство вместе с улыбкой, больше грустной. Но Бизальт отдернул лацкан, сделал вдох, и настроился на то, чтобы постоять на своём и в этот раз… Посмотреть, что из этого выйдет.       – Всё хорошо. Где мы встретимся с вами позже? Вы не против в холле?       – Давай в холле.       Сердце Бизальта билось в такт его шагам, быстрым и тяжелым. Он топал слишком сильно. И ладони вспотели. Но цель становилась всё ближе, и он бы всё равно не свернул назад. Университет и точка! Без государственной аттестации и диплома его просто не пустят ко дворцу, каким бы талантливым самоучкой он ни был.       Сфера знаний Бизальта, как он сам думал, была достаточно широка, но более всего Бизальт увлёкся пиктографией зачарований, с тех пор, как понял, что к этим чертежам применима хитрость, состоящая в том, что запустить их действие мог и кто-то второй. Бизальт запоминал их хитрые соединения геометрических фигур, мог по памяти начертить даже сложные рисунки, а в соединение с чужой силой они срабатывали. Пиктография могла бы показаться лёгким занятием, но многие фигуры требовали не только острого глаза и руки без дрожи, это было кропотливой работой, малейшая погрешность приводила весь чертёж в негодность, если вовсе не приводила к непредсказуемым эффектам в случае активации.       Бизальт видел, что декан заметил его и, что-то пробормотав, специально отвернулся, будто так мог стать невидимым, и жестом пригласил двух леди пройти в сад.       С деканом они уже виделись как-то раз. Виделся тот и с Талле, господин так же не опуская рук старался расположить видных ученых и учителей к своему слуге. Но, как и все, декан отвечал: "это невозможно" и перечислял множество причин, которые, на деле, не были помехой, и подытоживал последним, убийственным аргументом про полное отсутствие способностей к колдовству.       В перечне отказов часто находило место отсутствие школьного образования, хотя Бизальт получил домашнее. После, к шестнадцати годам, Бизальт, успешно сложил экзамены, обязательные для учащихся, и получил аттестат, аналогичный школьному. Упрёком стало и первое полученное им образование, в не магическом заведении, и внушительный веер из бумажек со штампами – так назвал профессор Залом остальные достижения в учёбе Бизальта. «И зачем вообще образование какому-то слуге, разве что хотите им хвастаться, архимаг Талле?». Со своих шестнадцати Бизальт пытался поступить на специальность мечты, но, чтобы не терять времени даром, брался и за другие приятные сердцу занятия. Так же говорили, что в его возрасте приличнее думать о собственной семье, о «настоящей работе», оставляя без внимания, что у Бизальта уже было и то и другое. Что же насчёт женитьбы, то это оставалось исключительным делом Бизальта, и с большим удовольствием он бы принял совет по улучшению техники глажки брюк.       Прежде, чем Бизальт успел обратиться к декану, протягивая к нему руку, тот перехватил его, уводя в сторону, пока леди, продолжая хихикать, озирались, неспешно проходя вглубь сада.       – Авердин, Авердин, да-да… Я даже знаю, зачем вы здесь. Давайте сразу внесём ясность, – декан Нестер по-дружески придерживал его за локоть, прищуриваясь, а на его лице появилось с усилием скрываемое раздражение. – На долгие беседы я не настроен. И, как бы там ни было, ничем не могу помочь. Мы обсуждали это с многоуважаемым архимагом Талле, обсуждали с вами, но ни моё решение, ни решение ректората не изменится.       – Но…       Декан подвёл Бизальта к противоположной стене и стал перед ним, будто отгораживая от остальных гостей, поставив перед собой трость.       – Скажи, зачем тебе магические искусства? – его тон стал более мягким и более снисходительным. – Возможно, подойдёт архитектура? Я уверен, что ты очень талантливый молодой... эльф, но ты ведь сам понимаешь.       – Понимаю что?       Нестер пожал плачами, чуть разводя руки:       – Если мы сделаем исключение для одного, придётся делать для всех. Но мы не можем, наши учебные программы под это не рассчитаны. Дело даже не в деньгах, я понимаю, что они у вас, – он легко кашлянул, – есть. Это не тот вопрос, который «можно решить». Это, ты должен понимать, престиж нашего заведения. Ставить всё на кон из-за одного студента, разве делать так целесообразно? Если остальные не захотят больше учиться?       Уши Бизальта приподнялись, он слегка опешил:       – Из-за меня одного?       – Нет, но пустим тебя, то и другие захотят. Им всё равно придётся пропускать много курсов, которые просто не осилить. Тогда в чём смысл обучения?       – На самих занятиях практика, фактически, не применяется, там учат основы теории, в целях безопасности. И даже на экзаменах сдают…       Декан Нестер выдыхал медленно и как специально нарочито громко, устало.       – … разве только в военных или в медицинских академиях, – сбился со слов Бизальт, но постарался быстрее взять себя в руки. – Пиктография зачарований вспомогательная дисциплина и наука, в том смысле, что…       – Авердин, – перебил его декан. – Нет. Сколько бы ты не упрашивал, и, прошу, хватит это делать, ответ всегда останется неизменным: нет. Подумай лучше про архитектуру. Там тоже много, – он поводил рукой в воздухе, – чертят. Не теряйте время и способности понапрасну, вам просто место… где-то ещё.       И декан, не прощаясь, ушёл, оставив Бизальта опять ни с чем, кроме опустошения от усталости. Она нахлынула, насела на плечи. В нём, как жуки-короеды, закопошились сомнения, обиды, разочарования в себе, в сложившемся мире, прогрызающие, жующие, оставляющие по себе лишь труху от целого. Внутри, никто того не видел, но Бизальт был практически полым, так сильно был изъеден. Он стремился, он словно карабкался на скалу, из последних сил тянулся к вершине, изрезав руки, колени, стопы об острый, крошащийся камень, но когда казалось, что он вот-вот попадёт на верх, и сделав последнее усилие, Бизальт понимал, что оказался на очередном выступе, а до вершины бесконечно далеко. Если она вообще есть. И он уже боялся, что по пути к ней, просто рассыпется, как сухой пенёк, съеденный жуком-паразитом.       Нет, на кону ничего не стояло, он ведь жил счастливо и знал, что так оно будет продолжаться. У него всё есть. Мама, господин Талле, библиотека, знания, которые молодой ум ещё долгие десятилетия сможет поглощать, но… Ему так хотелось чего-то «заветного». Чтобы его фантазия, маленькая мечта, стремление… Неужели этому никогда не воплотиться? Бизальт будет продолжать бесконечно любить своё дело, с которым сросся навек, это он чувствовал и не готов был с этим расстаться, но это же давило, угнетало, ведь не могло прорости без благодатной почвы. Оно увядало и увядал Бизальт.       Надежда удерживала Бизальта от погружения в мрачное, зыбкое уныние, но его всё же посещали предательски-меланхоличные мысли, что всё тщетно и его безмерная любовь к науке бессмысленная, ведь безрезультатна. Может, нашлось бы, со временем, что-то новое. Ни пиктография, ни магия, а что-то ему под стать. Архитектура, быть может Нестер и прав.       Уши Бизальта безвольно опустились. Он смотрел вслед декану, игриво выбрасывающим трость при ходьбе и сам медленно побрёл в сторону холла. Больше не хотелось оставаться здесь. Всё вокруг стало раздражать: свет, звуки, образы. Он бы весь сжался, ссутулился, но держал лицо, ведь так было положено и благородному эльфу, и мужчине, хотя и наверняка по его страдальческому выражению всё становилось ясно. Заложив за спину руки, он обхватил запястье. Бизальт словно пытался взяться с кем-то за руки, как сделал бы в детстве. Он хотел бы взяться за свою надежду, но она проскальзывала сквозь крепко сжатые пальцы, никак её было ни ухватить, ни удержать при себе. Отказ. «Нет». Может и правда всё бессымслено и пора оставить свои глупые занятия? Ведь в них ни смысла, ни пользы, кроме развлечения и потехи для самолюбия. Ведь зачем ему место при дворце? Не ради лишь только денег и славы? Чтобы о нём говорили, чтобы знали в далёких странах, чтобы написали о нём в учебнике. Это разве не тщеславно? Очень тщеславно. Нет в нём этого хвалёного эльфийского благородства, как нет хвалёной эльфийской магии. Этими руками, что он прятал, никогда не высечь и искры. Так что же он так тщеславно вздумал стремиться к чему-то великому?       Разбитый, утомлённый, Бизальт присел на свободную банкетку у окна. Выдохнув, подняв взгляд, он увидел, что напротив висит большой семейный портрет Леми. Чета хозяев горделиво восседала на красном диванчике, плече к плечу, держась за руки. Оба худощавы, очень похожие друг на друга, с вытянутыми, словно высохшими, лицами. Только Энил Леми был огненно-рыжим, а Имания с блеклыми белыми волосами. Их сын, Рамон, рыжий, как и отец, стоял со стороны Имании, придерживаясь за спинку. С лицом непогодам серьезным, или просто напускным хмурым, без впалых щёк, он выглядел здоровее родителей и не был их точной копией, как того ожидал Бизальт, не видевший, но слышавший о Рамоне. Найдя между собой и сыном Леми некоторое сходство, возможно, из-за цвета волос, Бизальт только сильнее упал духом. Тот ведь наверняка учился где-нибудь за границей, куда ему было выписано пригласительное ещё до появления на свет.       Только захотев опереться спиной о прохладное стекло, немного пренебрегая правилами приличия, Бизальт вынужден был встать – к нему подошла компания молодых эльфов, ровесников или младше, и не только обратилась, но один из них, которого трудно было не узнать, протянул для знакомства руку.       – О чём вы грустите? – спросил Рамон Леми. Вероятно, он только собирался выпускаться со школы в этом году, или только-только поступил на обучение в университет; Бизальт не знал о возрасте Рамона, но чувствовал, что был значительно того старше – в живую, не на картине, он выглядел куда более непринуждённо-безмятежным, с пока не ушедшими мягкими детскими чертами и юношеской неуклюжестью.       – Лишь задумался о насущном, – Бизальт пожал руку в ответ ему и ещё троим юношам и слегка приклонил голову перед двумя леди в модных маленьких шляпках.       – Я, Рамон Леми, это мои друзья…       Он представил всех поимённо, и только одна фамилия не было на слуху. Сын владельца текстильной фабрики, дочь железнодорожного магната; о их семьях знали и те, кто не носил льняных платьев, и те, кто не ездил поездами.       – Я, Бизальт Авердин.       – Не хотите присоединиться к нам? Тут одни старики, с ними так скучно.       Бизальт вымучено улыбнулся в ответ:       – Моё самочувствие оставляет желать лучшего и я…       – У вас тоже болит голова? У меня всегда мигрени перед ветряной погодой, – одна из девушек, блондинка, театрально приложила веер ко лбу, а остальные выдохнули, не скрывая недовольства. Кажется, она говорила о своих болях слишком часто. – Ещё от переутомлений. Я часто переутомляюсь. Мне приходиться так много заниматься последние недели, но уже к полудню я совершенно разбита, а моя голова становиться как огромный колокол.       – Такой же пустой? – язвительно спросил одни из эльфов и остальная компания сдавлено усмехнулась. Блондинка только сердито поджала губы, не ответив обидчику.       – А вы, – Бизальт решил не вмешиваться в эти отношения и учить кого-то уму, но ответить, – не используете во время занятий магию? Практикуетесь в ней?       – Как вы поняли?       – Если часто её применять, то могут возникать приступы длительных мигреней. Но если умерить колдовство, то со временем они могут исчезнуть. Впрочем, лучше обратиться с этой проблемой ко врачу… У магов такое часто наблюдается.       – Да, – согласилась вторая девушка, – от нагрузок и у меня случаются боли. Но почему так?       Компания с интересом обступила Бизальта, не дав тем самым возможности уйти. Пусть они были грубы, но их любопытство было неподдельным.       – Согласно последним исследованиям, – немного неуверенно начал Бизальт, но не потому, что боялся сказать лишнего или какую-то неловкую глупость, а из-за угнетённости, с которой не желал пока расставаться. Возможно, он хотел пожалеть себя в такой странный способ, поедая себя, и разум его зациклился именно на этой задаче, на страданиях, из которых его пытались выдернуть. – За магию отвечает именно наш мозг, а не элементы крови. Наша сила воли может подчинять и изменять материю, а она есть следствие работы мозга. У магов, не только у эльфов, у тех, кто обладает силами, мозг выглядит немного иначе в его лобной части, и, возможно, дело в ней. Это пока ещё только предположение, но, как по мне, звучит вполне разумно. – Ха, мы, эльфы, давно уже об этом знаем, – Рамон деловито поправил пышный галстук-бабочку.       – Разве до сих пор главенствует не теория крови? – возразил парень из компании.       – У кого как. Наши семьи обо всём узнали раньше остальных.       – Значит, – Бизальту в это немного не верилось, так как врачей со старинными дворянскими фамилиями практически не встречалось, – семьи герцогов занимались изучением анатомии?       – Вероятно. У матушки есть научная степень в медицине. И другие мои предки ею интересовались… А ещё, – продолжил Рамон, поймав на себе много заинтересованных взглядов, в том числе и новичка Бизальта, – у нас раньше остальных появился свет. Он назывался «магическим». Можете в это не верить, но это так.       – Да, слышал об этом явлении. Но даже не представлю, что это и как его получали.       – Наверное, так же как и сейчас. Не через электростанции, я имею в виду, через небольшие генераторы… – Рамон и сам задумался об этом. – Просто, придумали их раньше и не стали патентовать. Но это было так давно, что уже никто и не вспомнит, как тогда было.       Сын Леми опередил все вопросы, признавшись в такой способ в неосведомлённости. Конечно, вряд ли «магический свет» на самом деле был электрическим. Вероятно, как и все, избранная аристократия пользовались газом, свечами, но кто-то придумал легенду, чтобы и в такой способ выделить себя, добавив в неё больше таинственности и щепотку мистики. Тайна остаётся тайной, только пока о ней никто не знает. Но если о ней никто не знает, то как эльфы будут восхищённо перешёптываться, добавляя в простую историю всё больше подробностей, порою через чур жутких? Многие старинные фамилии поросли «страшными секретами», «загадочными событиями прошлого» и «интригами нынешнего дня», это было вполне естественно, и, кажется, не особо их задевало, если и вовсе не приносило своего рода удовольствие.       – А я о таком никогда не слышал, – сказал один из юношей. – Думаю, остальные так же. Откуда узнали вы?       – От господина Талле. Он общался с прошлым владельцем этого поместья, его когда-то интересовал этот вопрос. Господин вспоминал об этом по дороге сюда. Мы так и не пришли ни то, что к единому мнению, а к хоть приблизительной идее того, чем мог являться «магический свет» и, если это всё таки ни электроэнергия, ни газ, то-о что могло его вырабатывать и сохранять, если это действительно энергия магии? Таких носителей ещё нет. Были ли они в прошлом? Я не ставлю под сомнения ваши слова, господин Леми. Просто это… действительно интересно, как эльфы прошлого придумали такие технологии, могли бы мы использовать их сейчас или в обозримом будущем.       – Вы с архимагом Талле родственники?       Тут Бизальт понял, что совершил ошибку. Не стоило подводить разговор к тому, что потопит его, как лодку в шторм.       – А-а-а, я тебя узнала, – блондинка облегчённо выдохнула, – ты слуга архимага. Точно!       Уши Бизальта дёрнулись.       – Я знаю, знаю, – она не унимала своего энтузиазма, пока остальные были удивлены такой способности тела. – Ты так можешь, потому что ты гоблин. Ты слуга-гоблин у архимага. Это немного странный выбор, я бы выбрала в личные слуги девочку из людей. У них такие симпатичные круглые уши. Не обижайся, но у тебя уши как у ослика. У меня в детстве был ослик, кстати, но такой шумный.       – Лиза, – шикнул на неё Рамон, – пять, пять минут тишины! Все видят, что у него длинные уши, и все знают, что у тебя болит голова!       Лиза снова зло надулась, а Бизальт, не дожидаясь, пока всё внимание опять переключится на его персону, бегло извинился, проскользнул между ними и быстро зашагал по направлению к холлу. Это навязчивое слово «господин» всё только ухудшило, ведь так обращались только слуги. Хуже заносчивой знати были только их дети, не хватало сегодня выслушивать что-то от школьников, только вчера евших на завтра молочную кашу. Возможно, ничего бы не случилось, они бы только задавали странные, неуместные вопросы, вроде «есть ли у гоблинов хвост?», а могли сказать и что-то грубое. И, в конце концов, Рамон не просто так носил фамилию родителей, значит, и взгляды их могли совпадать.       Но и после приятных сюрпризов не ожидалось. Завернув за очередной угол, приблизившись к холлу, Бизальт увидел своего господина, который действительно ожидал его у выхода, но не сам, а в компании хозяев, с нежностью придерживавших друг друга под руки, одаривая лучезарными улыбками. Они были похожи на пару щебечущих птиц из-за длинных, чуть крючковатых носов и тонких пальцев, которыми они обхватили друг друга как лапками жердочки. Похожи на попугайчиков? Нет, больше на выжидающих сапсанов. И, пока не став их добычей, Бизальт спрятался обратно за арку, ожидая, когда господин освободиться, и они смогут уйти. В любом случае он пока не сможет пройти мимо незамеченным. Суматоха и внимание, пусть не желательное и прерванное, немного разбавили серые тона, звучащая музыка не так резала слух, и печаль, пока не отпустившая, не так сильно давила на грудь. Как-то Бизальт сможет пережить и этот день, снова встретит новый… Когда-то всё наладиться. Ничто не может длиться вечно. Но когда же ему удастся добраться до вершины своей горы? Этот путь наверх так утомил. Вот бы новый день принёс новые силы.       – Базальт, да? – Лиза подкралась со спины почти незаметно, но одна, без остальной компании. – Если ты слуга, то услужи мне. Я тебе очень хорошо заплачу.       Прежде, чем Бизальт что-то ответил, Лиза уточнила свои желания:       – Принеси нам выпить что-нибудь. Но перед этим плюнь в бокалы.       – Сделать что? – Бизальт несколько раз быстро моргнув, даже не осознав странную просьбу с первого раза.       – Мне надоело, что они постоянно надо мной смеются, – она хлопнула себя по раскрытой ладони веером, её тонкие брови нахмурились, – хочу и я посмеяться над ними. Свой бокал я не возьму, а вот они… пусть напьются!       Ответив мягким отказом, Бизальт поторопился уйти и спрятаться от этой доброжелательной девушки, и от тех, кто мог снова побеспокоить. Решив, что может обойти по кругу, чтобы снова вернуться к холлу, но с другой стороны, и простроив свой маршрут в обход молодой компании, Бизальт свернул в один из проходов, прошёл по коридору, ещё по одному, ещё раз свернул и понял, что оказался там, где обычно ходят только слуги. Гостей не было, и звуки голосов и музыки стихли, свет горел не везде, из-за чего большие отрезки пути проходили в сонном полуночном полумраке. Бизальту вспомнилось детство, зимнее поместье Талле; он шёл не спеша, у стены с шершавыми обоями, к которым прикасался пальцами. Именно это, от чего, сейчас его смогло порадовать. Ему вспоминались те времена, когда он не ругал себя почём зря, не отчаивался из-за ошибок, не боялся, а просто делал то, что любил и мог познавать. И маленький мальчик, коим он когда-то был, не думал, что не сможет, он был абсолютно уверен, что станет пиктографом зачарователем, не видел преград, даже если они и были. Сейчас всё иначе, но воспоминания о том ушастом рыженьком полугоблине немного облегчали душевные терзания. Ему даже хотелось довериться. Если этот малыш так успешно вёл все эти годы… «Ладно», –согласился сам с собой Бизальт, – «успешно не во всём. Но хотя бы в учёбе…».       Он дошёл до узкой деревянной лестницы, с приколоченным к ступеням ковром. Под ней располагался небольшой чулан, а справа, напротив которой Бизальт остановился, небольшая комната, узкая дверь в которую была приоткрыта. Это оказалась библиотека. Тут же вспомнились книги покойного Бонжу. Не они ли это? От пола и почти до самого потолка стеллажи по левую и правую сторону от окна вмещали в себя порядочное количество книг, и пересмотреть все за раз не представилось бы возможности, но в доме должна быть ещё одна библиотека, гораздо больше. Пройдя вовнутрь, оглянувшись, не застанет ли кто-то за этим занятием, Бизальт, неплотно прикрыв за собой, принялся вытаскивать книги одну за другой, бегло просматривая станицы. Комната плохо освещалась, луна скрылась облаками, и свет, слишком тусклый, попадал только сквозь щель и, чтобы читать, приходилось отходить от стеллажей на несколько шагов назад, пока Бизальт, наконец, не заметил письменный стол у окна и лампу на нём. Это облегчило дело. Он искал книги по пиктографии, другим магическим искусствам, но литература была посвящена теме, интересующей мадам Леми. Работы по общей медицинской практике, анатомии, большие атласы с подробными и даже пугающими рисунками, настолько искусно нарисованными. Особенно много было посвящено мозгу. Его устройству, болезням, вмешательствам, операциям, о которых Бизальт, далёкий от медицины, не подозревал. Он быстро оставил подробный осмотр книг, внутри которых ожидали всё более отвратительные в своей реалистичности рисунки. Изображения зубчатых, похожих на пилы инструментов, мозга в любой его плоскости и состоянии: здорового, воспалённого очагом болезни, целого и разделённого. Процесс препарирования тел. И последний рисунок, заставивший Бизальта громко захлопнуть книгу, посвящённый процессу совершения лоботомии на привязанной ремнями к стулу женщине, и последующего совершения неких манипуляций в отверстиях черепа, пока та ещё находилась в сознании. От чего-то, хоть сам Бизальт не считал себя боязливым или брезгливым, это напугало, что-то внутри сжалось и похолодело, неуютно заворочалось. К этому добавились звуки приближающихся, но крадущихся шагов, которые уловил тонкий гоблинский слух. Бизальт резко погасил свет и вернул книгу на место, от чего-то затаившись. Он не воровал их, пусть и взял с полок без спроса, но затих. Кто это? Слуга, другой гость? Он должен был услышать хлопок и поэтому решил проверить. Когда шаги совсем приблизились, и упала тень неизвестного, сам Бизальт не выдержал. Вытянулся, прижав руки по бокам, и с видом серьезным и деловым вышел к нему на встречу, столкнувшись, лоб ко лбу. Рамон Леми вскрикнул, всполошившись, но, быстро отдышавшись, сделал вид, будто вовсе не испугался.       – Что ты здесь делаешь? – строго и сердито спросил он. – Тебя тут быть не должно!       Но голос его звучал тихо и глаза его бегали, как у Бизальта перед маленькой авантюрой, будто искал ещё кого-то.       – Заблудился по пути на кухню? Лиза всё рассказала! Для таких «розыгрышей» она слишком болтлива. А ты… Я сначала был о тебе лучшего мнения. Но теперь попрошу покинуть дом! – он указал пальцем в сторону, почти топнув ногой. – Я возмущён! Мы приняли тебя, а ты так отплачиваешь? Джентльмены не плюют никому в вино!       – Я и не собирался, – Бизальт прижал руки к груди от удивления, перейдя на тот же тихий тон, – я же отказал!       – Но шёл на кухню.       – Я не знаю где у вас кухня, я даже плохо понимаю, в какой части дома нахожусь.       – Что ты тогда делал тут? – Рамон указал за спину Бизальту. – Хотел что-нибудь стащить? Может, мои родители правы, и вы, гоблины...       Бизальт возмущённо вдохнул, уже собираясь что-то ответить, но тут они оба услышали, что с той стороны двери чулана кто-то стал возиться. Неожиданно Рамон схватил его за рукава пиджака и потащил следом в проём библиотеки, закрыв дверь, постаравшись ею не хлопнуть, забившись в дальний угол, жестом приказав молчать. Бизальт последовал его примеру, прижимаясь спиной к стеллажам. Навострив ухо, он услышал, что дверцу открыли, и кто-то вышел из коморки, зазвенев связкой ключей. Перед тем, как дверца снова закрылась, Бизальт уловил тихий, приглушённый стенами, полный отчаянья крик. Он вздрогнул, вжав голову в плечи, чувствуя, как леденеет внутри. Он точно знал, что ему не могло послышаться, что это не искажённое эхо, не скрип старых половиц. Кто-то кричал, и надломившийся голос замолк, резко, ещё до того, как незнакомец, вызвавший страх у Рамона, ушёл.       – Ох, – выдохнул тот с облегчением, когда шаги стихли, – это, должно быть, был наш управляющий… Он странный и… Я не хотел попадаться ему на глаза. Мне, вообще-то, тоже не позволяют находиться в этой части дома, с тех пор, как перевезли сюда жить. И чем быстрее мы уйдём отсюда, тем лучше.       – Ты больше ничего не слышал? – вполголоса спросил Бизальт, забыв о формальностях. – Неужели не слышал?       Рамон, осторожно шагая, отправился следом за Бизальтом, украдкой озираясь. Тот, тоже на цыпочках, подошёл к низкой дверце в основании лестницы, присев, оглядывая её и даже ощупав. Ничего, кроме замочной скважины. Рамон попытался его поторопить, не понимая, что тот вообще забыл у потаённой двери, ведущую, как ему раз сказали, в винный погреб. Он уже позабыл о недавней обиде и хотел только побыстрее покинуть запретную часть дома, и как только решился в неё войти. Но Бизальт отказал:       – Я слышал, что кто-то кричал там, внизу. И…       – Нет, только не снова, – Рамон замолчал, прикрыв рот руками, словно не должен был допустить, чтобы эти слова вырвались. Вся его статность растворилась, и Рамон оказался запуганным, невнятно говорящим мальчиком, вовсе не таким, как представлялось при взгляде на портрет или при общении среди равной знати. Но он решился рассказать дальше:       – В прошлый раз, когда я сам застал управляющего, то слышал, как кто-то звал. А его передник был выпачкан… Он сказал, что разбил бутылку, что на нём вино. Но это не вино, я точно знаю. После этого мне нельзя сюда ходить, больше никому нельзя.       – Нужно попросить помощи у кого-то, – Бизальт попытался подняться, но Рамон остановил его.       – Нет-нет, если это и правда вино? А если… если это сквозняк, а не голоса? Разразиться такой скандал.       Он стал нервно выламывать себе пальцы, глаза его ни на чём не могли остановиться, дышал он быстро, а в голове, должно быть, прыгали хаотичные мысли. Рамон пытался сформулировать хоть одно чёткое предложение, но выдавал только мало связанные слова, но из общего смысла которых стало ясно, что ещё в прежнем доме происходило что-то, что испытывало его нервное состояние, а теперь оно стало совсем шатким. Главной же причиной, стало то, что он подслушал разговор родителей с управляющим и из него узнал, что внизу «работают генераторы энергии», подающие во всё поместье «магический свет», и их семья в такой способ поддерживает старые традиции. Рамон хоть и похвастался этим фактом, просто желая больше внимания, чем давали ему в семье, на самом деле и не хотел узнавать, как же его получают, если «генераторы» так истошно вопят.       – Нам даже нечем открыть дверь. Ключи всегда при управляющем.       Бизальт старался взвесить всё как можно быстрее. Конечно, было бы лучше обратиться прямо сейчас к Талле, попросив у него помощи, но времени на это могло не быть. Кто-то нуждался в спасении, он словно предчувствовал это, и время могло быть на исходе. Если в действительности, у Рамона, да и у самого Бизальта, лишь разыгралась фантазия, то с трудом, но объяснится, от чего они решили взламывать замки и лазить по чужим подвалам, в случае, если их поймают, было возможно. Но, а если всё было так, как они себе видели… Что ж, тогда нужно принимать решение уже сейчас и думать на ходу, чем же себя защитить и что делать дальше, ведь шли они туда с целью найти того, кто как никогда нуждался скорой подмоге.       Рамон, хоть и выглядел теперь абсолютно потерянным, быстро выполнил просьбу, и принёс лист бумаги и карандаш из стола в библиотеке. Бизальт же, найдя поверхность как можно ровнее, быстро начертил символ из нескольких смыкающихся к левому краю листа линий и круга. Приложив рисунок к замку, он попросил Рамона прикоснуться к нему, и сосредоточится, как если бы он собрался колдовать. Как только пальцы сына Леми прикоснулись к линиям, они вспыхнули неярким голубым свечением и замок, открывшись, щёлкнул. Бизальт уточнил, пойдёт ли с ним Рамон. Всё же, он был слишком напуган только мыслями об этом месте, но тот, судорожно пожав плечами, будто в неуверенности, всё же в полуприседе шагнул за дверцу.       Под деревянной оказалась каменная лестница, узкая, и им приходилось первое время наклонять голову, чтобы не упираться макушкой в потолок, но скоро он стал непомерно высоким, а ход расширялся, чем дальше они спускались. По стене бежали, переплетаясь черными толстыми змеями, провода, и путь освещался тусклыми, небрежно свисающими редкими лампочками. Очевидно, это был тайный путь, ведущий из поместья, вероятно, к реке. Усадьба Бонжу была как раз стара настолько, чтобы такое иметь. Рамон старался держаться к Бизальту ближе, шаркая ногами, и пыхтя слова испуга под нос, но удерживался от бегства. Бизальт так же, хоть старался держаться стойко, не испытывал позитивных чувств. Легко сквозящий по ногам воздух подсказывал, что догадка верна, и коридор, в который они вышли, длинный, уходящий, как они видели, направо и вниз, ведёт куда-то наружу. Старый налёт на стенах с проступающей плесенью, затхлый, но будто чуждый подвалам запах, и тишина, прерывающаяся эхом шагов, создавали обманчивое чувство, будто никто давно не посещал этого места. Но впереди по правую руку находилась крепкая дверь с большим амбарным замком, над которой, проскальзывая сквозь стену, вели все провода. И не её ли посещал управляющий, ходивший здесь всего несколько минут назад? Бизальт прислонился к ней ухом, но ничего не расслышал.       – Всё равно, – еле слышно попросил Рамон, – давай лучше откроем.       Оба с дрожью в руках снова активировали рисунок, и замок упал, дверь сама чуть приоткрылась, их обдал тот самый странный, сладкий, вызывающий тошноту запах, и шуршание, словно внутри копошились, терлись о земляную насыпь пола хитиновые пластинки больших, неуклюже перебирающих лапками жуков. Бизальт и Рамон застыли, страх превозмог над чувством долга. Сердце, стучащее в горле, бьющий в лицо жар, но холодеющие руки, сжавшиеся в тугой ком органы – тело приказывало отступить, ведь ни что хорошее не ожидало внутри, но именно Рамон, который, казалось, побледнев, вот-вот должен был осесть в полуобмороке, потянул на себя дверь за ручку-кольцо. Громкий вопль Рамона еле пробился сквозь зазвеневшую в ушах тишину, и в глазах у Бизальта на короткий миг потемнело, когда перед ними открылась освещённое лишь одной тусклой, мерцающей лампой, пространство. С потолка свисали те самые черные толстые провода, нисходящие к заточённым внутри эльфам. Кто сидя, прислонённый спиной к стенам, кто лёжа, они не подавали признаков жизни, а из их обритых голов торчали, с запёкшейся на них кровью, железные штыри, которые соединялись с проводами, с единой электросетью поместья. Одна из лежащих эльфиек беспомощно, потерявшись в пространстве, потянулась к ним рукой, упавшей тут же на пол, и захрипела. Ещё несколько, казавшихся неживыми пленников, открыли глаза, молча двигая губами, повернули голову в их с Рамоном сторону, но лица, обескровленные, не выражали абсолютно ничего. Бизальт и не понял, что сам закричал от увиденного; всё перед ним поплыло, смешалось в одну нечёткую картину и путь наверх, как он бежал следом за Рамон, натыкаясь на стены и вещи под ногами, не вспомнился бы. Пульсирующий в голове непередаваемый ужас гнал их прочь. Забыв где он, кто он, Бизальт распугивая гостей, ворвался в холл, почти упав на колени, но схватившись за что-то или кого-то рядом. Сквозь помутнённый рассудок, увидев удивлённых супругов Леми, Бизальт во всеуслышание сипло завопил, указывая рукой: «Вы чудовища!».

***

      Бизальт остановил кресло-коляску на дорожке у кромки пруда. Отсюда удобно было наблюдать за утками, глаза не слепило солнце скрываясь за кронами деревьев. Девушка, сидящая в кресле, в белой, почти до пят, больничной рубашке, перевела на птиц рассеянный взгляд, сжимая в руке кусочек тёмного хлеба. С большой слабостью, вздыхая, утомившись от самого пути сюда, она стала пробовать отламывать от хлеба кусочки поменьше, чтобы покормить спешащих к ним уток. Бизальт не торопился помогать ей, ведь в прошлый раз это только раздосадовало, разозлило Марину, одну из пострадавших жертв Леми, и только присел на траве рядом. Доктора позволили ему стать частым посетителем и, когда девушка окрепла достаточно, чтобы сидеть, проводить с ней время на улице. Тёмные волосы на её голове отрастали медленно, и были видны страшные швы, скреплённые скобами, оставшиеся после закрытия проделанных для подключения к сети отверстий. Леми действительно соблюдали страшнейшую традицию и чтили переданные им от предков знания: как преобразить работу мозга в чистую энергию. За этим они похищали молодых и способных эльфов, или забирали нанятых слуг, как то случилось с Мариной, но обязательно из таких бедных слоёв, что никто бы и не обратил, кроме разве что семей, внимания на их пропажу. Марина, не знавшая ничего, кроме лишений, была поначалу очень рада попасть к привередливым и грубым, но богатым Леми прачкой. А затем… Сквозь слёзы, долгие часы приходя в себя после, ей приходилось вспоминать произошедшее для следствия: как она крепко уснула после скромного ужина, а очнулась уже в кресле, привязанная, слыша, как жужжит в руках у управляющего похожий на бур аппарат, и какие ужасы и мучения ей пришлось пережить после.       – Мы сможем, – шелестел её голос, – попробовать ещё раз, когда я докормлю Красавицу и Пушинку?       Хоть доктора и настаивали, что Марина никогда больше не сможет применить утраченные силы магии, что ещё хуже, снова полноценно владеть телом из-за серьезных повреждений мозга, она, услышав от Бизальт в одном из его рассказов о пиктографии, воодушевилась, ведь вспомогательной её называли, потому что маги, имеющие очень малые способности, могли, с помощью рисунка, их усилить. Так почему же это не сработает с ней? Возможно, колдовство, хотя бы крошечные его крупицы, ещё оставались, просто очень глубоко спрятанные. И Бизальт только был рад помочь Марине. Он бы хотел как-то помочь и остальным, но те несчастные пробыли на подключении слишком много времени, и боле не могли восстановиться, или нормально жить, постоянно прибывая в лежачем, полусонном состоянии.       Кто-то скромно покашлял позади и, оглянувшись, Бизальт увидел, что сверху на пригорке стоял Рамон с несколькими цветами в руках, а рядом, пристально за ним следя, двое приставленных жандармов. Он встал, тихо и незаметно отходя от Марины, чтобы подойти к пришедшим.       – Мне всё ещё нельзя подходить к ней ближе, чем на сорок футов, – Рамон покосился на строгих жандармов. – И не думаю, что после всего, она будет счастлива встретить кого-либо с фамилией Леми, но… Можешь передать ей, как, не знаю, хоть как от себя? Он протянул букет, заискивающе заглядывая к Бизальту в глаза:       – Меня это вовсе не оправдывает, но если бы я только знал, что они… Ох, мои родители! Я бы не стал трусить так долго… По крайней мере, я могу оплачивать этим, ох, несчастным, больничные счета. Я так виноват! Это меньшее, что я могу. Надеюсь, когда следствие закончится, пройдёт суд, и меня прекратят преследовать по пятам… Жандармы насупились.       – …я буду стараться, как только смогу, вымарать это гнусное пятно со своей фамилии! И, надеюсь, что после этого ты захочешь быть моим новым другом.       – Что ж, – Бизальт не стал ему лгать и обнадёживать, – посмотрим.       Он вернулся к Марине, неловко отряхивающей с ладоней крошки, через плечо видя, что Рамон остался стоять, наблюдая за ними, на пригорке, помахав рукой. Должно быть, смог выти из дома под залогом, даже там прибывая с кем-то из жандармерии. Если против него и готовились обвинения, то они не должны были разрешиться тюремным сроком. В отличии от супругов Леми, которых не смогла уберечь от правосудия их знатная родословная.       – Я подумала… А что это?       Бизальт протянул ей цветы. С усилием, но она приняла их и даже смогла понюхать.       – Я подумала, что было бы так здорово, помогай ты своими рисунками, таким как… я. Знаешь, ты подарил мне несколько, вечером я вожу по ним пальцами. Мои движения стали с тех пор более плавные. Бизальт верил, что когда-то рисунки под её руками загорятся. Лобная доля её мозга не пострадала и, возможно, за исцелением стояли лишь время и помощь.       – Я так рад это слышать!       – Доктор тоже сказал, что это хорошо. Может, не так скоро, но я смогу тоже писать эти линии, когда смогу рисовать их ровно.       – Думаю, что можно не ждать, когда всё выйдет сразу идеально. Ты уже хорошо держишь вещи. У меня с собой блокнот, хочешь, попробуем? Я покажу некоторые фигуры. Они не сложные, и тренируют и руку, и память.