Твои 214

В день, когда мы повстречались впервые, мне было восемь. Тебе только исполнилось семь. Мы не ладили долгое время, но потом подружились. Я помню, ты подрался с мальчишками из другой школы после уроков, потому что не хотел отдавать свои карманные деньги наглым воришкам. Нам тогда досталось обоим, потому что я не мог пройти мимо, когда избивали моего одноклассника, даже если мы с ним не были друзьями или он мне совсем не нравился. В тот день ты разбил окно чьего-то дома камнем и вложил другой в руку своего обидчика, а потом, схватив меня за руку, приказал бежать. В тот день мы избитые впервые улыбались друг другу, пока ели мороженое, оттягивая момент возвращения домой, чтобы не вызвать гнев родителей из-за синяков и ссадин. Мне было двенадцать, а тебе одиннадцать, когда мы пошли с классом в поход и сбежали, пока не видел учитель, чтобы самостоятельно исследовать лес и разгадать его древние тайны. Это было наше с тобой приключение, оно запомнилось больше всего остального… после дня, когда мы бежали из переулка, наверное, боясь попасться владельцам дома, окно которого ты разбил, чтобы мы могли сбежать. Когда мы вернулись в лагерь голодные, там не было почти никого, все ушли на наши поиски, разделившись на группы. А потом нас отчитывали долго-долго и грозились отчислить из школы. Дома нам влетело от родителей, но это было такой мелочью по сравнению с тем, какое приключение случилось с нами в темном и древнем лесу. Ты же помнишь? Тебе было пятнадцать, а мне уже целых шестнадцать, когда я понял, что влюблен в своего лучшего друга, который совсем мне не нравился, когда мне было восемь. Ты был таким милым в пятнадцать, в одиннадцать, да и, наверное, в семь. Уверен, ты всегда был милым очень, но я просто… не замечал. И теперь ненавижу себя за это. Как я мог быть таким глупым, таким слепым? Тебе было семнадцать, когда мы впервые напились. Нам обоим потом было плохо, а на утро так жутко болела голова, что гнев учителя казался такой раздражающей глупостью… это была наша самая веселая школьная поездка, ты помнишь же? Я тогда… помню, думал о том, что тебе чертовски идет пьяный румянец. А еще улыбка твоя такая… лучезарная, нежная, даже когда ты пьян. И еще я подумал тогда впервые, что ты безумно красивый. До покалывания моих губ, до онемения пальцев, до тяготы где-то внутри моего существа. В мои восемнадцать и в самую первую пьянку я понял, что ничего не выдумал и не ошибся — я по уши. В тебя. До собственной глупости или до тупости даже, мне все равно, я просто… в тебя. И ничего не поделать с этим, насколько бы ни было это неправильно. Влюблен… без памяти и без права голоса. Погряз и не пытался выпутаться, даже если мне стоило. Я в тот день почти что тебе признался, ты знаешь? В день, когда тебе было семнадцать и мы были в школьной поездке. Алкоголь и твой славный румянец мне придали смелости, а потом… ты просто заснул, а я… не мог даже за это на тебя разозлиться. Улыбался как идиот, наблюдая из-под едва держащихся открытыми век за тем, как ты сладко посапываешь. В мои восемнадцать я был тем еще слабаком, а еще… еще самым настоящим трусом. Тебе было восемнадцать, когда я решился признаться. Прямо в день твоего восемнадцатилетия, когда ты радовался тому, что я приперся на другой конец города, просто чтобы поздравить тебя с днем рождения, несмотря на то, что болел и поэтому пропустил занятия и твою вечеринку. Выглядя нелепо с немытой головой, забитым носом и обветренными губами я с задурманенным высокой температурой разумом признавался тебе в любви, стоя под твоим подъездом и не до конца понимая, скорее всего, что это не сон, а реальность. В свои девятнадцать я напрочь лишился рассудка, просто так под окнами твоего дома выкладывая все о чувствах, которые так тщательно скрывал, человеку, который вышел ко мне всего на минутку. Разве не идиот? Я потом избегал тебя несколько дней, подговаривая родителей не впускать тебя меня проведать под предлогом того, что не хочу заразить. Я так много притворялся спящим и надеялся умереть от обычной простуды, чтобы никогда больше не приходилось чувствовать неловкость рядом с тобой, а она была неизбежна. Но еще я очень сильно боялся, что могу больше тебя не увидеть. Мне было девятнадцать, когда ты настоял на том, чтобы поговорить и… тебе было всего восемнадцать, когда мы решили попробовать. Ты напился в тот день и снова краснел невероятно мило, без умолку тараторя о том, что я поступал неправильно, тебя избегая, и что ты тоже… я так отчетливо помню твою запинку и такое тихое: «Я ведь… тоже». Этого было достаточно, даже если в этих словах ничего не понятно. Я все понял. Все прочел в твоем голосе и твоих глазах. Я прочел все в твоем румянце, который делает тебя нескончаемо милым. И тот день для меня был самым счастливым, ты заставил меня быть счастливым, просто сказав, что мы должны попытаться. Просто попробовать. В этом ведь нет ничего такого. В твои восемнадцать я впервые держал тебя за руку и в мои девятнадцать я впервые тебя поцеловал. Тебе было почти девятнадцать, когда я впервые вкусил твое тело, мне было двадцать, когда ты позволил мне впервые испить удовольствие, разливающееся по сосудам лишь по твоей вине. В мои двадцать я стал знатоком искусства, ослеп от красоты твоей совершенной кожи, на ощупь что мягче бархата или даже шелка. Опьянел от дурманящего вкуса распухших, распахнутых от удовольствия губ, утонул в блеске глаз, затянувшихся белой дымкой густого тумана, окутавшего твой разум… потерялся в красоте томных вздохов и стонов твоих очень сладких, безумно чувственных. Вплел себя в каждое к тебе прикосновение, в каждое касание вложил весь спектр своих необъятных к тебе чувств и захлебнулся в нежности, с которой ты на меня смотрел пьяно и любяще, выгибаясь на смятых простынях. Я отчетливо помню запах, наполнивший мою комнату в день, где мы впервые стали единым целым. Никогда не забуду тот раз, который стал для нас первым. Тебе было двадцать один, а мне на год больше, когда о нас узнали твои родители. Мне сказали больше ни за что не появляться на пороге вашего дома, никогда не являться больше в твою жизнь. Мне сказали, что я тебя замарал и испортил. В двадцать два я поверил в то, что сломал тебе жизнь своей нездоровой любовью, любить которой в этом мире нельзя человека с тобой не отличного пола. В мои двадцать два ты впервые при мне плакал. И плакал из-за меня. Ты впервые назвал меня идиотом, сказал, что я эгоист. Записал девяносто три сообщения на автоответчик за один вечер. Потому что я правда подумал, что все испортил… испортил твою прекрасную жизнь. В двадцать два я решил, что тебе без меня будет лучше, даже если мне без тебя — невозможно и тяжело. До безумия, до боли и страха. Я был трусом в свои двадцать два, ты в свои двадцать один был намного смелее. В сто пятнадцатом сообщении на моей голосовой почте ты заявил, что в отношениях важны чувства обоих и взаимное уважение. Ты сказал, что не можешь уважать мое желание идти дальше раздельно по жизни, если я не уважаю твое — поговорить для начала. В сто семнадцатом ты сказал, что даже если я решил исчезнуть из твоей жизни, это не значит, что ты исчезнешь из моей. И тогда ты сказал, что поверил мне, когда мне было всего девятнадцать. И что думал, что чувства мои настоящие, что они намного сильнее, что важнее всего на свете… и еще ты сказал, что знаешь теперь — ты для меня, увы, ничего не значишь. В двадцать два ты вспорол меня заживо двести четырнадцать раз сообщениями с голосовой почты. Я боюсь даже представить, сколько раз в твои двадцать один я вскрывал своим молчанием вены на твоих красивых запястьях. Тебе было двадцать один, а я был на год старше все еще, когда не выдержал и приполз на коленях доказывать, что ты двести четырнадцать раз ошибся в сообщениях на моей голосовой почте. И что нет никого в целом мире дороже тебя. И что нет никого в целом мире тупее меня и трусливее. В мои двадцать два я узнал, что ты — мое все. И что я для тебя важнее всего на свете. Тебе было двадцать три, а мне двадцать четыре, когда мы смогли побывать на концерте твоего любимого исполнителя. Было круто быть вместе и не пытаться скрывать свои чувства в толпе людей, отличающихся мировоззрением от тех, в чьем окружении мы выросли. Ты же тоже помнишь то прекрасное чувство свободы? Ты… помнишь? В твои двадцать три, сразу после того концерта я предложил пожениться. В мои двадцать четыре ты назвал меня сумасшедшим, но не смог удержать счастливой улыбки, навсегда в моем сердце выгравированной. Тогда, наверное, был мой самый счастливый день, а может быть даже год. Я готов был поклясться, что это моя самая счастливая жизнь. Тебе было двадцать три, когда мне исполнилось двадцать четыре. Не особо помню тот день, но, наверное, он был всего лишь одним из сотен и тысяч других великолепных дней, которые я провел с тобой, вдыхая мягкий аромат твоего тела и зарывая нос в твои волосы на макушке или в основание твоей привлекательной шеи. Один из тех превосходных дней, когда я обнимал тебя и усыпал поцелуями щеки, вынуждая тебя смеяться и пытаться выбраться из моих рук до того, как мои губы доберутся до твоих… они всегда добирались. Не было ни разу исключения. Я неизменно любил тебя в свои пятнадцать и в двадцать четыре. Я любил тебя до, любил между, и после тоже… когда мне было двадцать пять, двадцать шесть, двадцать восемь… да, я все еще. Сейчас мне двадцать восемь. А тебе двадцать три, как тогда, когда я… когда мы… Я сейчас не могу собрать воедино мысли. До сих пор не могу, даже в свои двадцать восемь. Потому что дни и недели, года совершенно не те без тебя, потому что… без тебя совершенно не та эта жизнь. Она больше совсем не счастливая. Без тебя никогда не была. Никогда без тебя не будет. Ни в мои двадцать шесть, ни в мои двадцать восемь, ни в сорок. В ней нет смысла, ведь в ней больше нет тебя. В двадцать восемь я все еще помню на вкус мороженое, что мы купили на мои карманные, убежав из того переулка, помню чувство, когда понял впервые, что ты для меня не друг. Я отчетливо помню твой румянец, когда ты признался в ответных чувствах, помню, как чуть не умер от вкуса твоих великолепных губ… помню сладость твоих первых стонов, помню нежность объятий и запах твоих волос… В двадцать восемь я все еще слышу твой голос во снах, очень редких из-за бессонницы. В них я снова вижу твою улыбку. В них ты мне позволяешь снова тебя обнимать, в них мне можно тонуть в твоих невероятных карих… в моих снах мне снова двадцать четыре. В моих снах тебе двадцать три. И я снова рыдаю, вспарывая себя теми двести четырнадцатью из моих двадцати двух. И сейчас мне намного больнее, чем тогда, когда думал, что сгораю заживо. Это сейчас меня в клочья, сейчас в порошок стираюсь я… ведь мне сейчас двадцать восемь. А тебе навсегда двадцать три. Знаешь, мне говорили, что время лечит. Говорили, что станет проще, что боль утихнет. Говорили, что ты не хотел бы, чтобы я…. сдавался. Я их слушал и я пытался… не сдаваться, найти для себя какие-то смыслы. Но их не существует, знаешь. Как же мне их отыскать? Тысяча четыреста шестидесяти попыток достаточно, ты не считаешь? Я пытался не делать тебе больно, я правда пытался. Каждый раз после провала оставляя сообщение на твоей голосовой почте. У меня их двести четырнадцать. Я их слушаю каждый день. У тебя почти полторы тысячи и ты их… ты их… не могу сказать этих слов, даже спустя тысяча четыреста шестьдесят дней, за которые из нашей квартиры напрочь выветрился твой запах. Он исчез, не оставив следа, будто мне все приснилось — не больше. Только из моего дырявого сердца не исчезли ни боль, ни любовь. Я… так сильно скучаю, ты знаешь? Очень-очень и мне тяжело сегодня так же, как и в тот день, когда я узнал, что тебе навсегда двадцать три. И я… больше совсем не справляюсь. Не могу. Не хочу. Мне так хочется в твои объятия, хочется снова услышать твой голос. Не исковерканный временем и динамиками телефона, настоящий. Этого ведь совсем не много, совсем… Я старался не быть больше трусом, пытался быть сильным, чтобы ты мог мною гордиться. Потому что я не хотел, чтобы ты… чтобы думал, что ты виноват. Это совсем не так, ты не виноват ни капли, просто… мне без тебя тяжело. Просто я все такой же слабак и трус, как в мои шестнадцать и двадцать два. Я такой же влюбленный в тебя по уши, самый настоящий дурак. И мне не нужны мои тридцать и сорок пять, если тебе всегда двадцать три. Я… застрял в этом чертовом мире, потеряв в один миг весь свой мир.