Тот яркий свет

      Мама всегда говорила: короли не принадлежат себе.       Он наивно надеялся, что сможет стать редким исключением, подтверждающим правило. Вот только не учел, что таковым были его родители, влюбленные друг в друга с самой первой встречи.       Самое забавное, что он надеялся, но никогда, на самом деле, не верил.       И сейчас, глядя на черно-синие тучи, днем скрывавшие солнце, а теперь — луну, Арсений физически ощущает на себе их тяжесть. Словно день закончился раньше, чем должен был, и без того малое количество времени, отведенное ему, сократилось.       Арсений прикрывает глаза, вдыхает полной грудью и замирает так.       В разгаре война, а его отец тяжело болен и оставит трон намного раньше, чем все ожидали. К этому всегда нужно было быть готовым — Арсений и был.       Он изучал документы, ездил на переговоры вместе с отцом, прилежно учил историю, языки, военное дело — словом, получил блестящую подготовку. Но забыл о самом главном: приучить свое сердце, что любить нужно будет того, на кого укажут.       Ту. Конечно же, ту. Не «того».       Раздается робкий стук в потайную дверь, и Арсений тут же открывает глаза и бросается к шкафу, рядом с которым, сразу за ширмой, притаился ход на улицу. Не то чтобы секретный — о его существовании знает половина слуг, которые здесь бывают, — но такой, чтобы в случае нападения принцу не пришлось бежать из комнаты через весь замок.       Арсений сдвигает защелку, дверь отворяется — и тут же он оказывается в объятиях, крепких и теплых, несмотря на то, что одежда Антона прохладная и влажная от подступающей грозы.       — Я соскучился, — шепчет Антон, сразу прижимаясь губами к его шее, прикасается раз, другой, осыпает мелкими поцелуями.       — Я тоже…       Правда, Антон очень быстро отстраняется, обхватывая лицо Арсения обеими ладонями, встревоженно заглядывает ему в глаза.       — Как ты? Как Его величество?       Тот качает головой, не отводя взгляда. Сам чувствует, что смотрит как в последний раз, но ничего не может с собой поделать.       — Давай не будем об этом, — шепчет он, качая головой и растягивая губы в улыбке, игнорируя жжение в глазах. — Прошу тебя, Антон, пусть эта ночь будет только нашей.       Он не говорит — «последней». Антон и так всё знает.       И Антон понимает его, знает, как сильно хочется забыться. Он и сам хочет — но ему, по крайней мере, хоть немного легче, потому что это решение зависит не от него. Да и какое там решение? У Арсения нет выбора, потому что выбирать между личным счастьем и судьбой огромной страны нечего.       Антон наклоняется и впивается в его губы с такой силой, словно всей душой чувствует эту мольбу сделать так, чтобы на эту ночь не осталось ничего, кроме них. Чтобы были только обжигающие поцелуи, касания, тянущие одежду прочь, сминающие голую кожу, только опаляющее дыхание в изгибе шеи и сильные руки на дрожащих бедрах.       В комнате горят всего несколько свечей, и наступающая за окном грозовая ночь стремится украсть у них облики друг друга. Но вставать и зажигать дополнительный свет — значит оторваться от до боли желанного тела, и это выше их сил.       Антон теснит их обоих к кровати, водит ладонями по спине Арсения и даже не думает скользить на грудь, чтобы скорее расстегнуть сюртук. Нет, вместо этого он хватается за черные волосы, чуть оттягивает их назад, вынуждая оторваться от его губ и запрокинуть голову — и тут же простонать, потому что сразу прижимается пухлыми влажными губами к обнаженной шее.       Они на несколько секунд замирают так, и Арсений видит сквозь неплотно сомкнутые ресницы, что за окном всё мелькает и гремит, словно сам мир бушует, противясь тому, что они творят, — или тому, что это прощание.       Всё забывается, когда Антон вгрызается в его шею.       Сегодня — можно. Сегодня Арсений позволит ему что угодно, отдаст всё, что Антон захочет у него взять. Кажется, если тот вдруг решит убить его, Арсений послушно обнажит грудь, чтобы было удобнее вонзить клинок точно в сердце, раз уж оно никогда не будет никому принадлежать.       Но Антон обнажает его кожу миллиметр за миллиметром лишь для того, чтобы осыпать метками раскаленных поцелуев.       И Арсений в ответ тянет с него покрытый дождем плащ, затем тонкую рубашку. На кровать они падают уже обнаженными по пояс; Арсений переворачивает их обоих, прижимаясь губами к груди Антона, сжимая ногами его бедра, притираясь к нему непроизвольным движением, отчего стонут оба.       — Арсений… — выдыхает Антон на грани рычания, сминает горячими ладонями кожу на его боках, тянет его наверх, к себе, чтобы снова поцеловать.       Да это не поцелуй даже — они сталкиваются языками, сплетаются ими, едва не задыхаясь.       Кажется, что сама Вселенная в этот миг переворачивается, но это лишь Антон прижимает Арсения лопатками к постели, ласкает языком его рот, с каждым прикосновением грубее, а потом отстраняется, чтобы избавить его от остальной одежды.       Это далеко не первый их раз, но голодный взгляд Антона, когда Арсений остается перед ним полностью открытым, до сих пор до костей прожигает в первый же миг. Дрожь бежит по телу, но не от прохлады простыней, а от того, как Антон медлит, оглядывая его, как темнеют его глаза, как он опускается на локти, накрывая Арсения собой.       Как шепчет прямо в губы:       — Никогда не смогу поверить, что мне позволено касаться такого совершенства.       Он говорит это нечасто, и каждый раз — абсолютно искренне. И Арсений в ответ не может бороться с непрошенной нежностью.       Потому что никогда Антон не гордился тем, что сам принц в него влюблен и давно позволил видеть себя таким, каким даже будущая принцесса — кем бы она ни была — не посмеет.       Перед ним Арсений обнажил и душу, и тело, и тот восхищенно любовался ими, но никогда не посмел бы запачкать грязным словом или действием.       Он говорил так, что Арсению казалось: даже если бы их души встретились где-то в другом мире, если бы они нашли друг друга в совершенно другой реальности, там, где были бы равными, Антон всё равно восхищался бы им, как недосягаемым чудом.       — Так касайся, — шепчет Арсений в ответ.       И Антон исполняет его просьбу, как если бы это был приказ: безропотно, без лишних промедлений и ни о чем лишнем не спрашивая.       Он ведет ладонями вдоль торса, дразняще проходится кончиками пальцев по соскам, скользит губами по члену, но не обхватывает его, — чувствует, что сейчас нужно другое. И поэтому проводит языком ниже, одновременно переплетая пальцы их рук.       Долго они в такой позе не остаются — Антон, обласкав промежность и кожу вокруг, отстраняется совсем недалеко и, расцепив их руки, помогает Арсению перевернуться на живот, выученным наизусть движением подкладывает ему под бедра бордовую подушку. Арсений обнимает другую, больше и мягче, прикрывает глаза — и тихо скулит, когда Антон гладит его ягодицы, мягко разводя в стороны.       Кто бы сказал Арсению год назад, что он будет лежать перед кем-то в такой позе. Что будет стонать и скулить, насаживаясь на умелый язык. Что будет кусать ткань подушки, чтобы только не закричать в голос от густоты ощущений, которые заполняют собой даже вой грозы за окном.       Если бы кто-то сказал Арсению, что он необратимо влюбится в парня — да в какого, в простого конюха! — он бы даже смеяться не стал, только покачал головой и приказал доктору осмотреть того, кто осмелился предположить такое.       А сейчас он мечтает о моменте, когда этот самый конюх прекратит эти сладкие мучения, переместится выше и наконец возьмет его тело.       Арсений отчего-то вспоминает их первый раз. Не те неловкие попытки сделать друг другу хорошо — Вам нравится, Ваше высочество? — смущаясь и краснея. Не собственные срывающиеся слова сиплым голосом — Антон, прошу, зови меня по имени, — когда Антон стоял перед ним на коленях и страшился поднять взгляд. Не ту ночь в старом домике у конюшни, когда Антон впервые остался перед ним в одной рубашке — Всё хорошо, я тебе доверяю, — и, дрожащий от стыда и возбуждения, развел ноги, приглашая оказаться наконец ближе, чем на расстоянии поцелуя.       Всё это отпечатано в его памяти и навсегда останется в потайном уголке его сердца. Но сейчас он вспоминает, как они целовались там же, на узкой, скрипящей кровати. Было холодно, но им хватало тепла друг друга, чтобы по телам стекал пот. Тогда Арсений, не думая ни секунды, снял рубашку, и Антон сначала испуганно уставился на него, а потом очень долго изучал каждую родинку пальцами и губами, будто старался пересчитать.       Тогда Антон сам предложил пойти до конца и сам, тоже без сомнений, повернулся к нему спиной. И в тот момент Арсений понял, что пропал в нем окончательно и бесповоротно. Тогда он долго целовал его плечи и ласкал его пальцами между ягодиц, а потом скользил в него членом медленно, мучительно и сладко для них обоих, прижимался лбом к его лопаткам, тяжело дыша.       Тогда они ни о чем не думали и просто были счастливы, наслаждаясь друг другом и забывая обо всём на свете, накрепко сплетая пальцы — Я люблю тебя… — И я тебя люблю… — и веря, что им будет достаточно той ночи, того «сейчас», того «люблю».       Но не было. Никогда не будет.       Антон ведет губами по его телу, на секунду замирает, а потом в одно слитное движение оказывается рядом, нависая над ним. Обхватывает чистой ладонью его лицо — Арсений и не заметил, когда он смазал пальцы ароматным маслом и стал готовить его — и, сжимая совсем нежно, но настойчиво, поворачивает к себе.       — Ты чего? Больно? Или что-то случилось?       Арсений чувствует на щеках влагу, но улыбается и тянется вперед, чтобы поцеловать Антона. Тот машинально отвечает и тут же отводит голову в сторону, требовательно смотрит в глаза.       Еще хорошо помнится, как он боялся не то, что лишнее слово сказать, а даже взглянуть на принца как-то неправильно. Долго не осознавал, что рядом с ним тот всего лишь Арсений.       — Не больно, — шепотом, лаская дыханием чуть заросшую и колючую щеку. — И не случилось. Пока, — добавляет нехотя и тут же мотает головой. — Побудь сейчас со мной, хорошо? А всё остальное — завтра.       Антон медлит. Смотреть ему в глаза не хочется. Ведь тогда он по одному взгляду поймет всё, о чем сейчас может лишь догадываться, а сам Арсений просто не вынесет видеть прямо перед собой то, что никогда не будет его.       Горячий, напряженный член скользит между его ягодиц, и Арсений расслабляется; отдать контроль тому, кому доверил бы свою жизнь, — то, что ему больше всего сейчас нужно. Позволяет удобнее перехватить себя под колено, перевернуть на бок, закинуть ногу на чужие бедра, которые плотно прижимаются к нему.       Он ждет, что Антон сразу начнет входить, но тот целует. Не так, как в начале, не с желанием обладать, хоть именно это и происходит.       Антон целует его, как поцеловал в самый первый раз.       Обнимает одной рукой за плечи, невесомо проводит носом по скуле, а потом прикасается губами к его губам ослепительно нежно, до жалобного трепета в груди правильно.       И только тогда наконец плавно скользит в его тело, вынуждая на выдохе откинуть голову и судорожно выдохнуть, плавясь от ощущений. Где-то под сердцем продолжает болезненно гореть, но Антон двигается медленно и бережно, ласкает изнутри, прижимает к себе, как бесценное сокровище.       Арсений забывается в ритме их тел, позволяет себе стонать чуть громче, чем позволено, и наслаждается хриплыми ответными стонами над своим ухом. Не выдержав, Антон вгрызается ему шею, снова заваливает его на живот и ускоряется.       Рукой он скользит вдоль его, накрывает ладонью сжатый на простыни кулак, и Арсений тут же расцепляет пальцы, чтобы переплести с ним, ухватиться за него. Поверить, что будет держаться всю жизнь.       Толчки становятся такими сильными, что это почти больно, — так Арсению всегда особенно нравилось, и он снова впивается зубами в подушку, чтобы не закричать от того, как ему хорошо (и плохо).       Под конец Антон всегда задерживает дыхание и ускоряется; почувствовав это, Арсений крепче впивается в его ладонь, слабо поворачивает голову и выдыхает осипшим голосом:       — В меня.       Антон, услышав, сбивается с ритма, но, кажется, эти слова срывают ему голову — он рычит что-то невнятное, прижимает Арсения к себе с такой силой, что становится до боли приятно, а его пальцы наверняка оставляют на коже красные следы. Он толкается глубоко еще несколько раз и затихает, шумно выдыхая.       В этот момент Арсения накрывает тоже — до звона в ушах, до белых пятен перед глазами, потому что ощущение влажно-горячей наполненности внутри, осознание, что он чувствует Антона в себе так глубоко, как только возможно, оказывается слишком сильным.       Кажется, на несколько долгих секунд — или минут? — он теряет связь с реальностью, но не спешит возвращаться; пустота в голове, приятная нега во всем теле и теплые поцелуи на спине в эти минуты оказываются единственным, что вообще для него существует.       Он вяло тянется к руке Антона, и они снова переплетают пальцы.       Хочется уснуть, но Арсений заставляет себя открыть глаза. Упустить даже минуту — страшно, что уж говорить о часах, которые он проведет в объятиях любимого, но не запомнит.       За окном продолжает бушевать гроза; дождь влил в полную силу.       — Отец подписал манифест об отречении, — негромко говорит Арсений, поглаживая большим пальцем ладонь Антона, будто рассказывает о чем-то совсем не значительном. — Он слишком болен, и ждать больше нет смысла. Завтра нужно вести войско в бой. Это сделаю я.       Антон ничего не отвечает.       — Завтра коронация, — продолжает Арсений, невидяще глядя перед собой. — Торжественной церемонии не будет, гостей — тем более. Только приближенные, священник… Потом сразу в путь. Если всё пройдет успешно, вернусь через неделю-другую.       Он не знает, зачем всё это рассказывает. Было достаточно сказать, что завтра он станет королем, что уже, по сути, король, и осталась лишь формальность.       Антон продолжает молчать, только прижимает его к себе чуть сильнее, как будто отчаянно не хочет отпускать, — или Арсению это только кажется.       — Антон, мне жаль, — шепчет он, не в силах молчать. — Если бы только…       — Не надо, — спокойно отвечает Антон. — Я знаю, с самого начала знал.       Арсений ерзает, переворачиваясь на другой бок, чтобы посмотреть Антону в глаза. Тот смотрит печально, но отчего-то на его губах играет легкая улыбка.       Он действительно знал, вдруг понимает Арсений. В отличие от него, по-настоящему осознавал, что для них всё однажды закончится, что это будет последнее, чего они будут хотеть, но да, непременно так и произойдет.       Антон с самого начала был готов его отпустить.       — Знал, что влюбился в будущего короля, — вполголоса шепчет Антон, а потом подносит их сцепленные ладони к губам и целует костяшки пальцев Арсения. — Я ни о чем не жалею и благодарен за каждый день с тобой.       Как, как можно поверить, что это прощание?..       — Я люблю тебя, Антон, — проговаривает Арсений, и ему хочется в отчаянии завыть, потому что этих слов никогда не было и не будет достаточно. — И всегда буду любить. Даю слово.       Антон качает головой, но не решается спорить, смотрит пристально, и Арсений уверен, что он сейчас попросит забыть обо всем или просто промолчит.       Но Антон отвечает, ласково проговаривая каждую букву:       — Как и я всегда буду любить тебя, Арс. Даю слово.       Имя, которым его смел называть в целом мире только Антон. Клятвы, так похожие на свадебный обряд, но и так отличные от него, потому что вместе им быть нельзя. Даже не будь Арсений королем — нельзя.       На секунду кажется, что и в любом другом мире нельзя будет. Что такова их судьба.       Но Антон снова целует его руку, и Арсений вспоминает: прямо сейчас они рядом, вместе, любят, и никто и ничто этого не изменит.       До завтра остается несколько часов.