Забытый

Жизнь отшельника несла в себе как плюсы, так и минусы. Цзинь Гуанъяо предпочитал видеть только плюсы, чтобы не впадать в уныние. Он просыпался с первыми лучами солнца, приводил себя в безупречный порядок, будто ему было перед кем красоваться, готовил лёгкий завтрак и принимал пищу на уютной веранде, обдуваемой ветерком с озера. Потом, сбросив верхнее ханьфу и оставшись в рабочем, шёл в сад, уделял много времени огороду, который его кормил, и саду, который радовал глаз и сердце. День за днём, неделя за неделей, месяц за месяцем и год за годом. Ничто не нарушало уклад его жизни, никто больше не обвинял его в страшных преступлениях и не желал убить. Покой и единение с природой. Он находил утешение в том, что выращивал овощи и корнеплоды, чай, зелень. А ещё множество цветов, которые радовали взор и обоняние круглый год, сменяя друг друга, как день сменяет ночь. И только редкие встречи с тем, кто ни на миг не покидал его мыслей, заставлял отвлекаться от гармонии и трепетать в предвкушении. Лань Сичэнь всегда появлялся на рассвете. Он спускался с небес, ровно держась на мече и сжимая в руке небольшой мешочек. В каждый свой визит он приносил семена из разных частей Поднебесной, и Цзинь Гуанъяо принимал его вызов, выращивая розы, фиалки, лилии и конечно же пионы. Этот раз не стал исключением. Сойдя с Шоюэ, Цзэу-цзюнь приблизился к веранде. Цзинь Гуанъяо, заметивший его издалека, выждал момент, чтобы совершить вежливый поклон. Он помнил, как нежные руки всегда останавливали его от этого жеста, и каждый раз они делали это снова и снова, словно совершая только им понятный ритуал. Этот визит не стал исключением. Лань Сичэнь придержал его руки и мягко улыбнулся. — Мы же договорились, А-Яо. Твой статус не имеет для меня значения. Грустно улыбнувшись, Цзинь Гуанъяо снова уступил, приняв из рук Лань Сичэня плотный мешочек, доверху набитый какими-то семенами. — Что на этот раз, Цзэу-Цзюнь? Раньше ты привозил более лёгкие семена. — В этот раз я передаю послание от человека, который хотел бы посетить тебя в уединении. Он сказал, что это привет с его родины. Семена лотоса. — Вэй Усянь хочет меня видеть? Зачем? — Он не сказал, А-Яо, но брат заверил меня, что это безопасно. К тому же несрочно, он, кажется, хочет посетить тебя после того, как ты сможешь вырастить лотосы. — Не мне просить о безопасности, Цзюэ-Цзюнь. Моё положение таково, что лишь заступничество Вэй Усяня и страх мира заклинателей перед ним спасает меня от смерти. Нахмурившись, Лань Сичэнь опустил голову. — Прости, это я должен был заступиться за тебя. — Не стоит вспоминать прошлое. Лучше давай выпьем чаю. Мне приятно, что ты помнишь обо мне, и я жду каждого твоего визита. Говорить о том, что Цзинь Гуанъяо каждый раз с ужасом ждёт, что Лань Сичэнь не прилетит или принесёт вести о своей женитьбе, он не стал. Ни к чему это. Чайный столик был уже готов, и они сели друг напротив друга, как бывало в той законченной для него жизни. Положив семена в мешочке рядом с собой, Цзинь Гуанъяо отдал должное чаю, ухаживая за гостем и наслаждаясь его присутствием. С Лань Сичэнем было спокойно. Как и всегда. С ним можно было разговаривать на языке взглядов, жестов, вздохов. Он понимал и всегда ободряюще улыбался. Вот и сейчас, когда его рука потянулась к мешочку, Цзэу-цзюнь не сдержал улыбки. Плоды лотоса были крупные, чуть шершавые на ощупь и приятно тяжёлые. — Озеру как раз не хватает чего-то изящного, — заключил Цзинь Гуанъяо, перебрав зёрнышки. — Передай Вэй Усяню мою искреннюю благодарность. Я постараюсь вырастить эти цветы и надеюсь, что когда-нибудь он их увидит. Лань Сичэнь кивнул ему в ответ и снова улыбнулся. Эта улыбка будет ещё долго жить в сердце Цзинь Гуанъяо. До следующего визита и дольше. Он хранит их все, начиная с первого, у сердца. Жаль, что теперь, когда всё так трагично изменилось, они с Лань Сичэнем, который сидел совсем рядом, рукой подать, оказались далеки как никогда. Даже будучи незаконнорождённым сыном Цзинь Гуаншаня, он не ощущал той пропасти, что пролегла сейчас между ним и благородным Цзэу-Цзюнем. Вэй Усянь смог отстоять его жизнь, но защитить имя и свободу было не в его силах. По сути даже называть его Цзинь Гуанъяо теперь не положено, по положению он хуже любой подзаборной собаки. Но Лань Сичэнь продолжал общаться с ним уважительно, так, будто между ними не было стены из лжи и боли, которую он причинил своему названому брату. Тот не показывал больше своего гнева, но его касания, ставшие исчезающе редкими, говорили сами за себя. Если у него что-то и осталось в сердце, то, может быть, лишь крупицы сожалений о былом. — Когда ждать тебя в следующий раз, Цзэу-Цзюнь? — Цзинь Гуанъяо поднял взгляд на Лань Сичэня и замер, ожидая ответа. Наверное, задавать такой вопрос было невежливо, но о чём может идти речь, если он никто? Какая разница, что подумает о нём тот, кто давно вычеркнул их былую близость из сердца. — У меня появились неотложные дела в отдалённой провинции. — Дальше, чем эта глушь? — Существенно, — кивнул Лань Сичэнь. — Я надеюсь, что смогу уладить всё в течение месяца. — Хорошо, я буду ждать. Они прошлись по саду, Цзэу-Цзюнь внимательно рассматривал цветы, что выросли благодаря усилиям Цзинь Гуанъяо и хвалил его покачиванием головы или одобрительной улыбкой. Он ловил их все, бережно складывая у сердца. Но наступило время прощаться. Лань Сичэнь встал на меч и скрылся из виду слишком быстро, как бы ни хотелось задержать этот миг. — Итак, лотосы, — Цзинь Гуанъяо посмотрел на мешочек, что продолжал носить с собой всё это время, затем перевёл взгляд на озеро и улыбнулся. За месяц он не успеет взрастить их, но это неважно. У него появилась цель. Наверное, учитывая его былые амбиции, эта цель показалась бы любому смехотворной. Но сейчас, лишившись духовных сил, надёжно запечатанных стараниями суда старейшин, и чудом сохранив золотое ядро, Цзинь Гуанъяо был мало на что способен. Он находил утешение лишь в общении с тем, кого когда-то мог свободно называть вторым братом, и ещё в выращивании цветов. Иногда, когда на душе становилось совсем погано, Цзинь Гуанъяо думал закончить всё это, сбежать или умереть, позволив душе уйти на перерождение. Но мысль о том, что без него сад погибнет, поддерживала его и не позволяла пасть духом. Он не знал, сколько ещё выдержит подобное существование, но новые маленькие цели, появлявшиеся благодаря стараниям Лань Сичэня, на время пробуждали в нём интерес к жизни. Ему неоткуда было взять книги по выращиванию лотосов, но Цзинь Гуанъяо помнил, что, когда его отряд ступил на земли Могильных холмов, чтобы избавить мир от неугодных отцу остатков ордена Вэнь, он видел выращенные в жиже, больше похожей на болото, цветущие лотосы. Сделав вывод, что прорастить семена будет проще в водянистой почве, Цзинь Гуанъяо занялся подготовкой. Пересадить лотосы в пруд, если те прорастут, будет уже проще. Ему пришлось остаться в нижних одеждах, что часто случалось при работе в саду. Он вырыл неглубокую, но длинную яму, заполнил её водой и смешал в ней землю с илом. Прежде чем высадить туда лотосы, он несколько дней наблюдал, как поведёт себя грунт, и таскал воду из озера в большем количестве, чем обычно. К вечеру он валился с ног от усталости, но был доволен собой. Почва не сохла, всегда была влажной, и тогда он решился посадить половину мешочка. Размышляя над тем, насколько глубоко нужно сажать лотосы, чтобы они проросли, он поделил яму на три части и посадил семена на разном расстоянии. Ему казалось, что он поступает мудро. Что-то да прорастет, а он просто запомнит, какой именно участок дал всходы. При отсутствии дел занимать мозги подобными задачами было приятно. Цзинь Гуанъяо, привыкший всю жизнь тяжело трудиться и не давать себе поблажек, сейчас бросил все силы на это нехитрое, но интересное занятие. Почему-то каждый раз проращивание семян, что привозил ему Лань Сичэнь, казалось важным и обязательным делом. Будто, если он потерпит неудачу, случится что-то непоправимое, и он потеряет последнюю связь с внешним миром. Проходя по саду и ухаживая за растениями, Цзинь Гуанъяо с удовольствием отмечал про себя, как хорошо те прижились и как красиво смотрятся. Всё было к месту, кроме, пожалуй, него самого. Лань Сичэнь не посетил его через месяц. Это отзывалось в груди ноющей болью. Лотосы тоже не проросли, хотя он исправно поливал их. Обе эти неудачи повергли его в меланхоличное состояние, и несколько дней он просто бродил вокруг озера, пытался кое-как ухаживать за садом и огородом и практически не ел. На пятый день, едва не упав от истощения, он заметил в небе приближающую точку и счастливо выдохнул. Лань Сичэнь спускался на мече, держа в руках свиток. Они поприветствовали друг друга в излюбленной манере, и Цзэу-цзюнь передал ему свою ношу. — Как твои успехи с лотосами? Вэй Усянь просил передать тебе этот свиток, сказал, что выращивать из семян дело непростое и инструкция облегчит тебе дело. — Семена не взошли, поэтому я благодарен Цзэу-цзюню и Вэй Усяню за беспокойство. Простите этого ничтожного, он не ждал сегодня дорогого гостя. — Это ты прости. Дела задержали меня дольше, чем я думал. — Тебе не за что извиняться передо мной, Цзюэ-Цзюнь. Я счастлив, что ты находишь для меня время. Лань Сичэнь нахмурился и сделал шаг к Цзинь Гуанъяо, явно желая что-то сказать, но не произнёс ни слова. Грустно улыбнувшись, Цзинь Гуанъяо слегка поклонился мужчине. — Проходи в дом, Цзэу-Цзюнь. Я постараюсь быстрее приготовить чай. — А-Яо, прошу тебя. — Мужчина нахмурился. — Я всё понимаю, правда. Но прошу тебя — давай попробуем всё наладить. Цзинь Гуанъяо искренне удивился. — Всё что будет угодно, Цзюэ-Цзюнь. Я ни в коем случае не хочу расстраивать тебя. Лань Сичэнь кивнул, больше самому себе, как показалось Цзинь Гуанъяо, и прошёл за ним в дом. На улице собирались грозовые тучи и пить чай на открытой веранде было бы неуютно. Вместо этого они расположились перед раздвижными дверями, что вели на задний дворик. Под первые капли дождя вскипела вода и Цзинь Гуанъяо принёс чайник из небольшой кухни. Лань Сичэнь сидел перед чабанью, он уже выбрал заварку и наблюдал, как крупные капли падают на листья розового куста, что рос прямо около дома. А-Яо пересадил его сразу же, как нашёл в себе силы и желание жить. Сейчас куст разросся и чайно-белые бутоны благоухали, погружая дом в нежный аромат. Послушав аромат чая, Цзинь Гуанъяо приступил к церемонии, сперва обдав пиалы кипятком.

***

Лань Сичэнь заворожённо наблюдал за скупыми и точными движения своего эрди и пытался понять, как растопить лёд между ними или хотя бы немного наладить отношения. Мучительный стыд за то, что он не смог, даже не попытался защитить Цзинь Гуанъяо, отравлял душу. А нежелание эрди возвращаться к прежним отношениям было понятно. Никто не захочет близости с тем, кто, пусть и в ужасных обстоятельствах, но предал. Лань Сичэнь был благодарен Цзинь Гуанъяо уже за то, что тот не прогонял его и, кажется, на самом деле был рад видеть. Возможно лишь оттого, что других гостей у него не бывало. Их чайные церемонии, как и прогулки, дарили ему надежду на примирение, и он стремился в этот забытый всеми уголок Поднебесной, перекладывая текущие дела на дядю, хотя тот и не одобрял его отлучек. Последняя задержка изрядно потрепала ему нервы, да и вид изнеможённого Цзинь Гуанъяо не добавил радости от встречи. Он испытывал постоянное сожаление, которое не давало дышать полной грудью. Лань Сичэнь с благодарностью принял пиалу с чаем, насладился ароматом раскрывшегося чайного листа и отпил небольшой глоток. Такой чай они пили в Облачных глубинах много лет назад. Воспоминания нахлынули на него и он сморгнул непрошеные слёзы, не желая омрачать долгожданные минуты встречи. Цзинь Гуанъяо, всегда внимательно следивший за ним, подался вперёд, глядя обеспокоенно: — Эр… прости. Цзюэ-Цзюнь, что с тобой? Лань Сичэнь закусил губу. Когда-то он сам запретил Цзинь Гуанъяо называть себя вторым старшим братом, но теперь то, что тот не посмел ослушаться, отдавалось болью в сердце. — А-Яо, прошу тебя, что мне сделать, чтобы ты перестал обращаться ко мне по титулу? Я знаю, как виноват перед тобой, но это просто невыносимо. Цзинь Гуанъяо слегка нахмурился и осторожно забрал пиалу из рук Лань Сичэня, заглядывая ему в глаза. — Ты ни в чём не виноват передо мной. Скажи, как мне тебя называть, и я последую твоей просьбе. — А-Яо, ты не обязан. — Обязан. Но дело не только в этом. Я следую за своим сердцем, а не за тем, что велит мне долг и положение. — Хотел бы и я, чтобы моё сердце не подвело тебя в самый ответственный момент. Но я был слаб, неверен… И только встречи с тобой дарят мне надежду на прощение. Простишь ли ты меня когда-нибудь? — О чём ты говоришь? Ведь это я изгнанник, предатель. Я преступник. Лань Сичэнь хотел бы стереть с лица А-Яо эту боль и муку, но не знал как и просто смотрел, не силах отвести взгляд. — Прости, я был так занят делами клана и своей недостойной ревностью, что перестал интересоваться твоими делами. — Ревностью? Цзинь Гуанъяо изо всех сил старался удержать лицо, но бровь поползла вверх помимо его воли. — Да. Прости. Я не должен был ревновать тебя к супруге. Не должен был переживать, что ты так много времени проводил с Су Миньшанем, не должен был отдаляться. Вокруг тебя всегда было столько людей, и я почему-то решил, что мне позволено считаться особенным. — Но… почему ты теперь сомневаешься в том, что всегда был особенным? Разве я не относился к тебе как к самому дорогому моему сердцу человеку? Лань Сичэнь тяжело вздохнул. — Когда я узнал, сколь многое ты скрывал от меня, то подумал, что уже не понимаю, где правда, а где ложь. Но в твоём отношении я усомнился ошибочно и мне стыдно за это. — Стыдно… — эхом прошептал Цзинь Гуанъяо. — Если бы ты знал, как мне стыдно за всю мою жизнь. Каждый, кого я встречал, пытался унизить меня, напомнить о происхождении и пристыдить за все грехи мира. Тебе стыдно… Не стыдись своих поступков, ты поступал по совести. И я бы никогда не осудил тебя за это, ведь ты единственный, кто ни разу не оскорбил меня, не заставил стыдливо отвести взгляд. — А-Яо, — Лань Сичэнь подался вперёд, но не посмел дотронуться, лишь посмотрел так, что защемило сердце. — Мне повезло, когда я встретил тебя, — с улыбкой ответил Цзинь Гуанъяо. — В бесконечной череде несправедливости и унижений увидел твой взгляд и он вселил в меня надежду на то, что всё может быть иначе. Это я должен просить у тебя прощения, что не оправдал надежд. Что совершал ужасные вещи ради того, чтобы никогда не испытывать стыда. Но цена ведь не соответствует результату? — Цена за ошибки всегда слишком высока. Ты платишь свою, а я свою. Жаль, что в этом оказались замешаны другие люди. Но я не могу и не хочу судить тебя. Если бы я мог забрать тебя отсюда, то давно бы это сделал. Цзинь Гуанъяо нахмурился. — Забрать? Меня нигде не примут и на твоё доброе имя ляжет тень. Когда я хотел сбежать в земли Дунъина, то мечтал забрать с собой лишь тело матери и тебя. Сейчас, пока ты не забыл обо мне и навещаешь, я живу лучше, чем мог, если бы мне удалось сбежать без тебя и твоего принятия. Лань Сичэнь судорожно вздохнул и сжал кулаки, пытаясь убедить себя в том, что касаться Цзинь Гуанъяо непозволительно, ведь тот не давал разрешения. — Я разговаривал с Хуайсаном о твоей матери. И поговорю ещё. Он вернёт её, то это и я привезу тебе саркофаг. Подавшись вперёд, Цзинь Гуанъяо коснулся края рукава Лань Сичэня. — Если ты сделаешь это, то мне больше не о чем будет сожалеть, кроме собственных ошибок. Касания к коже не было, всего лишь к краю одеяния, но Лань Сичэня словно окатило жаркой волной. Все их прикосновения были лишь частью вежливого ритуала. И он никогда не претендовал на большее. Сдержанность во всём и всегда, так учил его дядя. И только пример младшего брата словно открыл глаза на мир, на отношения. Как много он упустил, как много не сказал и не сделал. Ещё тогда, после сожжения Облачных Глубин, он цеплялся за свои принципы и правила. После Аннигиляции солнца он был слишком сосредоточен на делах клана и Поднебесной. Он заботился обо всех, считая, что заботиться о себе недостойно. Но упустил самое главное, отказав в заботе важному для сердца человеку. Тот нуждался в нём больше всех. Тот отчаялся получить поддержку и поступал так, как считал нужным. Разве можно винить его в ошибках, когда самую главную совершил он — Лань Сичэнь? — А-Яо, могу ли я взять тебя за руку? — тихо спросил он, глядя в глаза напротив. Опустив взгляд, Цзинь Гуанъяо немного сместил руку и коснулся пальцами ладони Лань Сичэня, вздрогнув от внезапной откровенности этого жеста. В своей жизни он был близок телесно лишь с Цинь Су. Всего один раз, который стоил им обоим счастья, а Цинь Су жизни. Теперь же, когда пальцы Лань Сичэня переплелись с его, сердце, кажется, пропустило несколько ударов. — А-Яо, прости, я могу сделать что-то большее? — Всё что ты хочешь. Цзинь Гуанъяо прекрасно представлял себе, какие могут быть желания у одного мужчины к другому, живя в борделе, он видел многое. Но когда губы Лань Сичэня коснулись его пальцев, целуя с благоговением и трепетом, он всхлипнул и едва сдержал слёзы. Всё это было слишком: слишком чувственно, слишком желанно, слишком поздно. Предложи Лань Сичэнь близость раньше, он бы не отказал ему. Ни во время Аннигиляции солнца, ни после. Но что Цзинь Гуанъяо мог дать ему теперь? Жизнь в доме, окружённом защитными барьерами? Позор? Или своё тело, которое вряд ли было нужно Лань Сичэню без трёх поклонов? Голос Цзэу-Цзюня заставил его вздрогнуть. Кажется, его позвали уже не в первый раз. — А-Яо, почему ты плачешь? Я сделал что-то не так? Цзинь Гуанъяо даже не заметил, что по его щекам стекают слёзы. Стыдливо стерев их, он заставил себя посмотреть Лань Сичэню в глаза: — Это я сделал всё не так. И ничего уже не исправить. Он видел, что Сичэнь хотел возразить ему. Видел, как эмоции сменялись на его обычно спокойном лице, и понимал, почему найти слова в ответ так сложно. Он может продолжать жить дальше по чужой милости, может выращивать цветы, делать вид, что его жизнь наполнена смыслом. Но внутри он давно мёртв и смысл его существования сводится к встречам с Лань Сичэнем. Но так ли они нужны им, если даже сейчас они словно разделены пропастью. — Не говори так, пожалуйста, — прошептал Лань Сичэнь, наконец-то облекая мысли в слова. — Я знаю, что время не повернуть вспять и мертвецов не вернуть живыми. Мы все совершаем ошибки, за которые потом расплачиваемся. Я просто хочу, чтобы ты знал. Я прощаю тебе твои. И надеюсь, что однажды ты простишь мне мои. Пальцы Цзинь Гуанъяо всё ещё были в руках Лань Сичэня. И тот смотрел на него с робкой надеждой и болью. Она таилась там, в самой глубине души, и он знал, что не способен её излечить. — Ты прощаешь мне то, чего я сам не могу простить себе? — Я хочу стереть это из наших жизней и начать всё сначала. — Но как тот, кто уже прожил половину жизни, может начать сначала? Что я могу предложить тебе, Цзэу-Цзюнь? Редкие встречи и своё сердце, свою постель? Ты глава клана, тебе нужно будет позаботиться о наследниках и никакая супруга не поймёт твоих встреч со мной. Лань Сичэнь нахмурился и сильнее сжал пальцы Цзинь Гуанъяо. — Не говори так, А-Яо. В моём сердце нет никого, кроме тебя, а наследник у нас есть — Лань Сычжуй достойный юноша. — Но неродной вам по крови. Ты ведь слышал своего дядю, он был недоволен ещё когда я гостил у вас. — Какое мне дело до этого, А-Яо?! Я хочу быть хозяином своего сердца. — Это тяжёлая ноша. — Если ты отказываешь мне, то я не смею настаивать. — Пальцы Цзинь Гуанъяо ощутили потерю тепла, как и сердце гораздо большую потерю. — Я… Цзинь Гуанъяо хотел бы начать всё сначала, но разве возможно забыть всё, что он натворил? Его душа изранена горькими потерями, собственной жестокостью. Он отплатил обидчикам смертью, а Лань Сичэнь продолжает смотреть на него так, словно он достоин любви. — Если тебе будут нужны ещё семена или свитки, я принесу их через месяц. Лань Сичэнь отвёл взгляд и тихо встал, поправляя одежды. У Цзинь Гуанъяо потемнело в глазах, когда он понял, что гость покидает его. Он встал вслед за ним в попытке если не задержать, то хотя бы проводить. — Я… — слова всё не складывались во фразы и мысли роем носились у него в голове. — Разве я заслуживаю тебя? — А разве мой брат заслужил холодность Вэй Усяня и всю ту боль, что причинила его смерть? Это не выбирают, А-Яо. Судорожно вздохнув, Цзинь Гуанъяо совершенно неподобающим образом схватил Лань Сичэня за руку. — Не улетай. Прошу тебя, задержись ещё хотя бы немного. Накрыв руку Цзинь Гуанъяо своей, Лань Сичэнь серьезно посмотрел ему в глаза. — Если ты примешь меня, я останусь, на сколько ты захочешь. Навсегда. Покачав головой, Цзинь Гуанъяо улыбнулся через силу. — Не нужно навсегда, ты не заточён, в отличие от меня. Но если ты станешь проводить со мной немного больше времени, я буду счастлив. Лань Сичэнь вздохнул. Это был маленький шажок к пониманию, и он не стал настаивать. Если А-Яо примет и поймёт его, то всё, возможно, наладится само собой. А сейчас он просто улыбнулся и жестом предложил прогуляться. — Лотосы не хотят давать всходы, — тихо пожаловался Цзинь Гуанъяо, словно те были расшалившимися адептами и только глава клана мог их успокоить, но тут же поправил себя: — Однако я прочитаю свиток и начну всё заново. Уверен, что у меня получится. — Я тоже уверен, ты очень целеустремленный и у тебя великолепный сад. Напейся, и ты будешь счастлив несколько часов; женись, и ты будешь счастлив несколько лет; посади сад, и ты будешь счастлив всю жизнь, — процитировал он народную мудрость. — Возможно, в этом заключается истина. — Надеюсь, что в этой истине я найду утешение. Хотя мне кажется, что, если жениться на том, кого любишь всем сердцем, будешь счастлив всю жизнь. — Особенно посреди такого сада. Лань Сичэнь посмотрел на Цзинь Гуанъяо, пытаясь осознать, понял ли тот его намёк, но по умиротворённому выражению лица эрди было тяжело прочитать истиные эмоции. — А-Яо, ты можешь называть меня Сичэнь? Когда я просил не называть меня эргэ. Знаешь… я правда не хочу больше быть твоим братом. Я хочу большего. — Мне кажется, что я полностью истощил свои духовные силы и впал в какой-то странный сон. Ты говоришь о большем? Я и мечтать не смел о разрешении обращаться к тебе по имени. Это честь для меня. — Цзинь Гуанъяо попытался совершить поклон и вновь был остановлен заботливыми руками. — Пожалуйста, скажи моё имя вслух. Я должен скоро покинуть тебя, но хочу знать, что ты больше не осуждаешь меня за бездействие и равнодушие. — Я не осуждал. Ни единого дня, Сичэнь. Имя растекалось теплом по губам и щекам, ласкало слух и вызывало трепет в груди. Сделав шаг к Цзинь Гуанъяо, Лань Сичэнь осторожно обвил его талию руками, отметив про себя, какой он хрупкий и насколько похудел. Заглянув в глаза с высоты своего роста, он мягко улыбнулся Цзинь Гуанъяо и, осмелев, шепнул: — Можно? Ответный кивок занял секунду, но для Лань Сичэня будто прошла вечность. Коснувшись губ возлюбленного, от которого слишком долго держался на расстоянии, Сичэнь едва не потерял рассудок. Губы Цзинь Гуанъяо были мягкими, тёплыми, а сам он податливым и нежным. Это был первый поцелуй Лань Сичэня, и он оказался прекрасен. Сердце забывало стучать ритмично и всё время норовило то пуститься вскачь, то остановиться. Поцелуй Сичэня. Как давно он перестал мечтать об этом? Слишком давно, чтобы спокойно воспринимать сейчас действительность. Он даже не смел отвечать и углублять поцелуй, только счастливо выдохнул, когда тот закончился. Пусть. Когда-то он готов был умереть за это прикосновение губ. Сейчас же он собирался жить, чтобы получить их все. — Я буду скучать, — Лань Сичэнь провёл пальцами по локону, убрав выбившийся из причёски волосок. — И я постараюсь вернуться быстрее. — Хорошо, я буду ждать. Цзинь Гуанъяо не стал говорить, что не хочет его вовсе отпускать, это было слишком эгоистично. Он прекрасно знал, что, мотаясь к нему раз в месяц, глава клана Лань рискует навлечь на себя гнев Лань Цижэня. Проводив Сичэня и глядя ему вслед, пока он не исчез высоко в небе, Цзинь Гуанъяо вернулся к себе и развернул свиток с сообщением от Вэй Усяня. Странно. Как тот понял, что семена лотосов не всходят? В свитке было подробное описание того, как выращивать цветы. Обработав кончики семян, как было написано, Цзинь Гуанъяо положил их в воду, взяв прозрачную емкость, чтобы наблюдать за тем, как появятся ростки. По словам Вэй Усяня, нужно ждать неделю, потом поменять половину воды и следить, появятся ли побеги. Потом поменять ещё воду, и на второй-третий раз семена должны прорасти. И только после того как те окрепнут, нужно будет пересадить их в озеро. Сделав всё, что было написано, Цзинь Гуанъяо понял, что не может найти себе места, и первый раз за всё время заточения захотел выйти за барьер, сделать всё, чтобы вернуть духовные силы и прежнюю жизнь. У него появилась жажда жить, но достичь этой цели оказалось невозможно, и от этого положение заключённого убивало больше обычного. Чтобы не впасть в уныние, он занялся остальным садом и огородом. Нужно было полить, прополоть, удобрить и снова полить растения. К вечеру каждого дня он валился с ног от усталости, но был счастлив, считая дни до встречи. Воспоминания о поцелуе согревали и служили подтверждением того, что новая жизнь может начаться. Они с Сичэнем сделали первый шаг навстречу друг другу и растопили лёд в отношениях. Он наконец-то увидел в глазах Лань Сичэня что-то похожее на надежду, и это окрыляло его, пусть он и находился в изгнании. Через неделю Цзинь Гуанъяо поменял воду у лотосов, надеясь, что все советы Вэй Усяня окажутся действенными. Он и сам не знал почему, но вырастить эти цветы казалось очень важным. Он за пионами так не ухаживал, они проросли сами и радовали его своим цветением. Один день сменялся другим, и в сердце начинала разрастаться трещина. Лань Сичэнь обещал прилететь до исхода месяца, и он ждал его каждый день, но в небе было пусто и только птицы кружили на озером, пытаясь поймать мелкую рыбёшку. К концу четвёртой недели семена проросли достаточно и теперь их можно было пересаживать в озеро. Цзинь Гуанъяо точно следовал инструкции и старался сделать всё аккуратно, будто от успеха зависело что-то по-настоящему важное. Решив, что красиво будет высадить лотосы узором, Цзинь Гуанъяо разграничил зоны в воде, полностью намокнув и весь перемазавшись, а после бережно пересадил побеги. Без духовных сил заниматься такой работой было непросто, но лишь сильная усталость позволяла спать и не кричать по ночам, просыпаясь от кошмаров. Спустя ещё две недели лотосы всё ещё были живы и, кажется, немного подросли. Это должно было радовать, но отсутствие Лань Сичэня и ежедневное ожидание выматывало. Цзинь Гуанъяо снова стал плохо есть — не хотелось ничего, даже тратить силы на готовку и пережёвывание пищи. Каждый день он заставлял себя вставать только из жалости к растениям, которые погибнут без ухода. Но чем дольше длилось ожидание, тем меньше оставалось сил. Он не верил, что его бросили, скорее всего Лань Сичэня задержали дела и заботы . Но глупое сердце всё равно изнывало от тоски, а мысли то и дело искали изъяны в их последнем общении. Он держался. Пытался вспомнить всё самое светлое, что только было в его жизни, но в голову упорно лезло чёрное, что отравляло его долгие годы. Поэтому, увидев в небе растущую точку, Цзинь Гуанъяо почувствовал, что переродился. Грязь грешных мыслей отступала, его личное солнце спускалось с небес, держа за лямку походный мешок. Впервые Лань Сичэнь принёс что-то большее, чем мог унести в руке. Цзинь Гуанъяо бросился ему навстречу, побросав все инструменты и даже не опустив подол, подвязанный, чтобы возиться в воде. — Сичэнь, — счастливо взмахнул он рукой в знак приветствия и тут же смутился такой дерзости. Но ответный взмах и широкая улыбка известили его о том, что за промах никто не сердится. Сойдя с меча, Лань Сичэнь крепко обнял Цзинь Гуанъяо и прижался губами к его макушке, не в силах надышаться ароматом цветов и земли. — Прости, я задержался, А-Яо. Но если ты позволишь, я больше никогда тебя не покину. Цзинь Гуанъяо нахмурился и отстранился, заглядывая Сичэню в глаза. — Что случилось? У тебя неприятности из-за меня? Мужчина покачал головой. — Не из-за тебя. Я принял решение и ни о чём не жалею. Дядя отказался понять меня и я не хочу разрываться между долгом и любовью. — Ты что? — охнул Цзинь Гуанъяо, прикрывая рот грязной ладонью. — Ты ушёл из Облачных Глубин? Сюда? — По выражению твоего лица я не понимаю, рад ты этому или нет, — чуть напряжённо ответил на вопросы Лань Сичэнь. — Я… Ты бросил ради меня дом! Я не знаю, как мне реагировать. — Для начала просто улыбнись и прими меня не как гостя. Если ты позволишь, я бы хотел остаться с тобой. — Навсегда? — прошептал Цзинь Гуанъяо, всё ещё не веря собственным ушам. — Да. На глаза навернулись слёзы. Он ведь так давно запрещал себе плакать, улыбался в любой ситуации, что бы ни творил, что бы ни творили в ответ. Но сейчас словно рухнули все барьеры и сердце наполнилось щемящим чувством принадлежности. Он бросился на шею любимому, совершенно забыв об испачканной одежде, но руки Лань Сичэня не оттолкнули, а нежно обняли и прижали к себе. — Я буду готовить тебе самые вкусные овощи. Мы посадим рис и будем собирать его. И я научусь сушить чайные листья так, чтобы чай хранился годами. — А я научусь стирать, — со смехом поклялся Лань Сичэнь, немного отодвинув Цзинь Гуанъяо, и заглянул ему в глаза. — Мы всему научимся вместе. У нас впереди целая жизнь. И… Вэй Усянь просил передать тебе, что навестит нас через три года, когда зацветут лотосы. И пообещал, что к этому времени Не Хуайсан вернёт тебе то, что отнял. И мы сможем похоронить твою маму в этом прекрасном саду. Цзинь Гуанъяо резко выдохнул и прижался лицом в плечо Лань Сичэню, больше не сдерживая слёз. Наверное, впервые в жизни слёз счастья. Теперь он был уверен, что лотосы будут прекрасны, раз они принесли в его жизнь столько счастья и смысла.

Проросли через годы лотосы, Зацвели для услады глаз. И восхода широкие полосы Освещают своды террас Проходи, бывший враг, расскажу, Как растил твой подарок годами. Я давно тебя не сужу, Так и ты одари дарами. Выпей чаю со мной, отдохни, Да послушай ветра трезвон. Он сегодня принёс дары: Рассказал, как он был влюблён. Счастье светится в взгляде твоём. И моё трепещет в груди. Я должник твой и притом Ты меня за невзгоды прости. Расцвели на воде лотосы, Твой подарок этой стране. Я забросил свои фокусы, Я отныне счастлив вдвойне.