Психиатрия через звёзды

      Настенные часы отбивали в тихом помещении равномерный звук. В отличие от иных звуков, стрелки часов имели такое свойство, как неизменность — единственное изменение зависело от батареек, раз в год при худшем качестве требующих замены. Интересно, сколько осталось этим батарейкам? А потом доктор (хотя он сомневался, вероятнее всего такую мелочь заметит ассистент, ждущий за дверью в горе документов по ежемесячным выплатам за аренду помещения) сдаст их в переработку вечером, и утром по пути на работу заменит незаметно от остальных, будто никогда этот циферблат не замирал в своём движении. Когда он спросил, почему бы доктору не купить электронные часы? Они бесшумные, надёжнее и куда лучше вписывались в тёплый интерьер помещения. Ему ответили, что тишина — не лучший спутник разговора.       Он согласился. Он любил тиканье часов. И его любовь любила их тоже. Он из привычки сосредоточиться в рабочее время, а его любовь — из-за неприязни к тишине. Впрочем, он не знал этого — его любви лишь тоже нравилось слушать стрелки часов. Может, его любовь привыкла, также как привык он к этому мягкому дивану, в котором и без желания существовала вероятность попросту утонуть. Он терпеть не может подобную мягкость. А его любви нравилось — его любовь улыбалась подобно коту, опускаясь на такую роскошь вместо его жесткой кровати, которую ему не удавалось заменить из-за отсутствия финансов. Хотя он бы мог. Стоило его лишь попросить.       — Вас что-то обрадовало? — голос его психотерапевта такой добрый — не безразличный, в отличие от многих тембров, с которыми он сталкивался. И его любви нравилось. Этот человек, в отличие от многих, не только слушал Их, но и говорил с Ними.       Не заученными фразами, въевшихся в голову после окончания университета, как въелись ему в память заученные штрихи преподавателя на холсте, видевшего в своём творении оригинальность, и лишь для него — столь неудобные, неоригинальные, пустые и до тошнотворности лживые в искаженной идеальности, лишь бы заказчикам по итогу нравился результат.       — Мелочь, — он отмахивается, и его любовь смотрит с привычным неодобрением такого вопиющего поведения.       Ведь перед ними друг. Слишком громкое слово, но как еще они могли назвать врача напротив? Они доверились, первому человеку в их жизни доверились, первому рассказали о своей любви. И позволили говорить. Он не должен вести себя так вальяжно со своим другом, привыкший вне кабинета наступать на чужое горло в потасовках, в порыве безудержной злости едкими усмешками осыпать родных. Ему не дозволено этого — их друг так много знает о них.       А всё началось с того, что голос не резал по слуху, подобно скрежету соприкоснувшихся в звоне мечей.       Разумеется, этот…       мужской       женский       … голос не сравнился бы с голосом его любви. Пожалуй, в этом была проблема — психотерапевт напротив давно прознал эту истину, что одним из кусочков пазла вырисовывалась в записях. Он тоже знал это. Все знали это. Поэтому он осознавал, на сколько долго затянулась эта история.       Вы не ослышались.       Он принял истину.       — Вы никогда не упоминаете имени, — замечает доктор, и, видно, их краткий перерыв беседы на заметки в блокноте закончились.       Он точно знал, что их время закончилось еще двенадцать минут назад — к сожалению или счастью, но он был на столько пунктуален в числах, что не мог не заметить, как стрелки циферблата давно ознаменовали конец их беседы. Всё, что он знал, так следующий приём по четвергам у этого человека через три часа. Уже меньше.       В этом кабинете он всегда адаптировался — подстраивался под спокойную речь, мягкую тишину и ненавязчивое тиканье. В этот замкнутый час всплески эмоций, так редко вытекаемые из бури в вакууме сознания, сливались с тихим течением реки.       А сейчас он вдруг смеётся. Одолевшее чувство волнами распространяется по телу, и он с трудом пытается умолкнуть под обволакивающей радостью, что отражается на его губах так ярко, выступая капельками в уголках глаз. В последние месяцы только его любовь видела его таким счастливым, а сейчас и «посторонний» человек. Но мы решили: здесь рядом друг, которому можно заглянуть в чужую душу издали.       Другу всё равно не подобраться к его истине также близко, как сжала её в своих пальцах его любовь.       Как это имя.       Он так счастлив, что его спросили о такой важной вещи, когда сам он посмел забыть, посмел не представить самое дорогое в своей жизни человеку, ставшему сейфом его мыслей и воспоминаний. На место счастью приходит невероятный стыд перед обоими. Впрочем, может это был банальный эгоизм?       — Его зовут…       Тэхён       Чонгук       — … правда у него красивое имя?