Утрата

      Когда боги хотят наказать человека, они отнимают у него вовсе не память.       Памяти у Ференца теперь много: похороны, могильный камень, музыка, музыка!.. Её теперь вдоволь, её играют везде и повсюду, и сам он долгими тёмными вечерами нет-нет да наигрывал что-нибудь: мазурку ли, ноктюрн… Впрочем, Лист не решался более касаться его этюдов. Фридерик говорил всегда, что он хотел бы украсть у Листа манеру их исполнения, смеялся, а в особенно личные моменты, когда они оставались одни, ещё и целовал пальцы, благоговейно и робко, как люди целуют крест или иконы. Фридерик его любил… Но не как Господа, не как святых, а как любят человека: страстно, непредсказуемо, трогательно-нежно, иногда — ревниво: чего только ему стоило не устраивать сцен ни при других, ни наедине, но самое главное — искренне и чисто.       Лист его тоже любил. Так или нет — не ему судить, а больше и некому — Фридерик умер, надышавшись ядовитым туманом мрачного Лондона и окончательно измотавшись после всего. Его здоровье к такому не было готово, его здоровье больше подходило для того, чтобы сидеть за фортепиано где-то в тепле, среди родных или друзей, и творить, творить… Фридерик был хрустальной куколкой, ангелом вроде тех, что продают на Рождество. Только коснись, и растает, исчезнет, пропадёт… Ференц всегда притрагивался к нему с опаской — боялся навредить или сломать, Ференц на него молился, и это был его самый большой грех после того, что он любил мужчину.       А теперь Фридерика не стало.       Ференц не успел. Он странствовал, он творил и выступал, и они редко виделись, так, украдкой, бесконечно мало, и бесконечно мало же им было друг друга, но что поделать — такова была их жизнь. Фридерик не роптал, хотя Ференц видел — с каждым днём это для него всё мучительнее и мучительнее.       И лишь однажды Фридерик сказал, что всякий раз он самую чуточку умирает.       Ференц тогда не предал этому значения, Ференц подумал, что это Фридерик о своём недуге, заставлявшем его страдать, и спрашивал, не нужен ли ему хороший доктор или вроде того, обнимал, словно бы пытаясь согреть и спрятать от всепроникающей сырости, целовал лицо и шептал, что они точно с этим справятся.       Фридерик только печально улыбался в ответ и качал головой.       Ференц думал, что он в этом виноват. Не уследил, не заботился, как должно, не успел сказать всё то, что хотел… Сыграть… Лист ненавидел себя за то, что был слишком самолюбив, слишком много времени уделял не Фридерику, а прочему, теперь уже куда менее важному. И когда Фридерик умер, зачах, как умирают цветы в заброшенному саду, Ференцу было нестерпимо больно, и хотелось разорвать грудь и вынуть сердце, разбитое, сломанное, искалеченное, чтобы оно не ранило душу и дальше своими осколками. Ференц не находил себе места, Ференцу слёзы застилали глаза всякий раз, когда он вспоминал о Фридерике… Фридерик… Да, памяти у него было столько, что из этой горькой чаши Ференц мог пить бы вечно, мучаясь тоской по любимому человеку.       Бог его не слышал.       Ференц шёл в храм, просил Господа если не о прощении, то о милосердии. Чтобы не болело так, чтобы не мучило, не давило, не приходило по ночам бледной тенью Фридерика… Чтобы Ференц смог жить дальше, а не так же — каждый день чуточку умирать с тех самых пор, когда он узнал, что Фридерик скончался.       Но время шло, а горе его не оставляло, только притухало изредко, чтобы потом загореться с новой силой, и Ференц отчаялся, смирился. Решил, что это достойное наказание за то, что не спас Фридерика, не уберёг, за то, что позволил ему умереть.       И Ференц утонул в его памяти, бросился, как в омут, и остался там, на дне, среди картин прошлого, где они были по-запретному счастливы.       Он писал. Писал о Шопене, стараясь запечатлеть для других каждую деталь его непростой и такой короткой жизни, он сохранял всё, что только мог, словно бы это было самое ценное сокровище, он не переставал думать о Фридерике ни на минуту и знал — теперь ничего не будет по-прежнему и сам он никогда не будет счастлив.       Ференц больше не сомневался: дело не в памяти, ни в чём таком, памяти у человека всегда будет предостаточно, если только ему этого захочется. Это не память, нет, памятью человека не покараешь, как следует, только облегчишь его участь. Ведь на самом деле…       Когда боги хотят наказать человека…       …они отнимают у него самое дорогое.