Wondrous Place

Иногда у Алекса кружилась голова. Раньше такого не было, но раньше, теперь казалось, вообще не было ничего, а теперь вдруг ниоткуда появилось все и сразу - как будто раньше был лишь только суррогат, намек, обещание, а теперь все вокруг воплотилось, намного ярче и восхитительнее, чем себе это можно было представить. Он не знал, чем это объяснить, или не хотел знать, или знал, но не мог выразить даже сам себе, это было настолько ново, потрясающе и непостижимо, что у него перехватывало дыхание - и на такую откровенность у него просто не хватало сил, и у него опять начиналось головокружение. Билет на поезд у него был на два часа дня - покупал с мыслью, чтобы выспаться, - и все равно не сомкнул глаз ни разу за всю ночь. Какой-то смутно рокочущий восторг щекотал и искрился внутри, не давая ни расслабиться, ни отвлечься от суматошно сменяющих друг друга мыслей; нетерпение и волнение мешали даже нормально дышать и глотать. Он ужасно злился на себя - разве можно так нервничать, и еще из-за чего? Поездки к другу? Но сердце оставалось глухо к доводам разума и продолжало колотиться, как сумасшедшее, совсем не реагируя на взвешенные, разумные аргументы. “Сияешь, как будто в Барселону едешь, а не в Ливерпуль”, - сказала за завтраком чуть насмешливо мама. - “Ты же там уже не раз был, даже не думала, что тебе там так понравилось”. Она отпросилась на несколько часов с работы, чтобы отвести его на вокзал - как будто ему девять, а не девятнадцать, - он протестовал, это еще зачем, сам на автобусе не доедет, что ли, но она к нему не прислушалась. Он тут же нахмурился, раздосадованный тем, что она заметила это его сияние, - “да не выдумывай, тоже, просто рад, что смогу отдохнуть, вот и все. Да и не понравилось мне там особо, так, смена обстановки, почему нет?”. Он постарался сделать уставший и безразличный вид, но был уверен, что получилось не очень правдоподобно, и только еще сильнее разозлился. Что же это творится такое, что все вокруг это видят? Даже Энди, с которым он вчера вечером выбрался попить пивка в парке, чтобы отвлечься от этого невыносимого скребущего нетерпения, добродушно подкалывал - “ты чего такой довольный? Как будто к девчонке какой-то едешь, а не другану. Смотри, Джоанна ревновать начнет.” Джоанна, в свою очередь, может, и не ревновала, но еще раньше прокомментировала - “я думала, мы куда-нибудь вместе поедем, раз уж у вас будет целая свободная неделя. В какое-то нормальное место.Но раз уж тебе так важно съездить к этому своему приятелю, что я могу сказать?” На ее риторический вопрос правильного ответа он не знал, и просто торопливо пообещал, что обязательно поедут, обязательно - а на ее тон, разочарованный и слегка раздраженный, внимания обращать вообще не хотелось. Она продолжила: “Ты бы хоть вид менее счастливый сделал, а то глаза блестят, как будто у тебя температура.” Оправдываться желания тоже не было, и он пролепетал что-то не очень внятное про то, что просто устал, и про то, что очень ждет свободной недели, но она, кажется, не очень-то поверила. И если уж на то пошло, то все это сияние и блеск в его глазах не были его виной - просто отражение мира вокруг, который внезапно стал мерцать и переливаться, хотя этому не было никакой - никакой, настойчиво повторял себе Алекс, - причины. Майлз уже давно приглашал в гости. Почти каждый их разговор - а разговоры у них были ежевечерние, - заканчивался напоминанием, что Алекс обязательно должен у него побывать, что даже мама Майлза и его друзья хотят поскорее с ним познакомиться, что все Маленькие Огоньки в полном составе мечтают устроить Алексу ночь пьянства, кутежа и угара, и что Майлз уже гостил у Алекса целых два раза, а Алекс еще ни разу у него не был и это очень, очень неправильно и несправедливо. Майлз, отчаянно стараясь заинтересовать Алекса своим родным городом, постоянно присылал ему по электронной почте какие-то песни известных и не очень местных групп, фотографии города - часто не очень хорошего качества, сделанные на свой мобильный телефон, - и даже если напрямую не говорил, то всегда намекал на то, как ждет его в гости. И Алекс, наконец, решился - без всяких особых на то причин, а просто, как и сказал маме - сменить обстановку, проветрить голову, ну и заодно повидаться со своим, как выразился Энди, “друганом”. Алекс действительно очень устал - два месяца интенсивного процесса записи альбома, который был далек еще даже от своей середины, скрупулезная работа над каждым треком, которой никак не видно конца, вечное переписывание лирики или доработка мелодии, сидение в студии с раннего утра до поздней ночи без выходных и праздников, с перерывами разве что на крепкий кофе, пару сигарет или недолгий сон, давали себя ощутить. Когда же, наконец, пришло время первого по контракту недельного отпуска, Алекс даже и не думал, как его проведет - он просто знал, что поедет в Ливерпуль. В гости к приятелю, которого он знал всего несколько месяцев, но часто забывал об этом - настолько, что однажды даже неосторожно назвал его “лучшим другом”. Ребят он этим, конечно, здорово удивил, а Мэтт так и вообще был совершенно поражен, и теперь ни дня не мог прожить, чтобы не подколоть его по этому поводу - он закатывал глаза и театрально восклицал: “променять меня! - и на кого? - на этого своего биркенхедского позера в красных штанах? Какой позор! Предатель!” или спрашивал “ну что, как там твой так называемый “лучший друг” (на этих словах он непременно делал пальцами кавычки), которого ты знаешь два месяца, это хочу знать я, какой-то левый чувак, которого ты знаешь всю свою сознательную жизнь”?. Алекс, конечно, Мэтту подыгрывал и смеялся, но все же решил быть осторожнее в высказываниях - это Мэтт его лучший друг, и ребята из группы тоже, а Майлз так, просто приятель, как может быть по-другому? Он соврал Майлзу в ответ на вопрос, бывал ли он уже когда-нибудь в Ливерпуле. Без всякого злого умысла, просто он был уверен, что Майлзу хотелось, чтобы не был - а Алексу так сильно хотелось ему угодить, сделать ему приятно и порадовать, что пришлось сказать, что не был - хотя много раз был, что никогда ходил в музей Битлз - хотя ходил, что всегда хотел посмотреть этот город, хотя ничего особенно Алекс в нем никогда не находил. Сработало - глаза Майлза засияли еще ярче, чем обычно, и улыбка вдруг стала еще более лучезарной, он не скрывал своего восторга и бесконечно подкалывал друга - “серьезно никогда не был? Вот придурок!”. Алекс с энтузиазмом подтверждал свой первоначальный ответ - нет, не был, - чем приводил Майлза в еще более неуемный восторг. “Вообще не был ни разу?” - не унимался Майлз. “Да как такое вообще может быть?” - и смотрел внимательно на Алекса, будто ожидая другого ответа, а Алекс от этого только все сильнее входил в роль и изо всех сил играл смущение и раскаяние: ну да, вот как-то так получилось, не было повода, или времени, или подходящей компании... Майлз даже не пытался скрыть, как счастлив, что сможет эту ситуацию, наконец, исправить, и показать Алексу все самые важные места своего любимого родного города. Перечислял какие-то важные названия концертных площадок, улиц и скверов, обещал сводить на стадион, и в порт, и к дому, где провел детство Леннон, и на Пенни-лейн, и к приюту "Земляничные поля", а Алекс, глядя в его полные ликующего воодушевления глаза, забывал дышать и только послушно кивал, совершенно не в состоянии сохранить на лице хоть сколько-нибудь вменяемое выражение. Скоро он впервые в жизни почувствовал, как могут болеть щеки от беспрерывной, бесконечной улыбки, но перестать улыбаться своему приятелю все равно, как ни старался, никак не мог. По пути на вокзал мама о чем-то весело говорила, но смысл сказанного все время от него ускользал - вроде, понимал каждое слово, но собрать их все воедино не представлялось возможным. Мысли путались и заглушали все вокруг - мамин голос, дорожный шум, звуки вокзальной суеты. Он рассеянно поцеловал маму в щеку, обещал позвонить. В поезде он никак не мог сконцентрироваться ни на книге, которую читал, ни на стихах, над которыми работал уже несколько дней и никак не мог довести до ума, ни на музыке, которую пытался слушать - и не слышал. Он включил себе свой любимый альбом Стоун Роузес, который всегда помогал ему расслабиться и успокоиться, но подспудное внутреннее ликование от предстоящей встречи не давало ни на чем концентрироваться, а заставляло только погружаться в него все сильнее и сильнее, пока не становилось совсем невыносимо, сладко и волнительно одновременно. Алекс с тревогой думал о том, что все это как-то слишком хорошо, чтобы быть правдой - наверняка, поездка эта обернется полнейшим разочарованием, Майлз пожалеет, что пригласил его на целую неделю - если еще не пожалел, и будет не особо-то и рад его видеть, а может и вообще не придет встречать… Когда поезд въезжал на свою конечную станцию Лайм-Стрит в Ливерпуле, сердце у Алекса забилось так быстро, что он едва успевал дышать. Но едва он из окна увидел своего просто приятеля на перроне, все его опасения были забыты - Майлз тоже сразу же заметил его, заулыбался и замахал рукой, и побежал так забавно трусцой вслед за замедляющим свой ход вагоном, не отрывая от Алекса глаз. Алекс чувствовал, что улыбается, как умственно отсталый - он попытался придать лицу более серьезное выражение, когда вышел из поезда, но не смог - Майлз, глядящий на него с какой-то сумасшедшей радостью в глазах, бросился к нему и обнял так крепко, что у Алекса заболели ребра - а потом чмокнул в щеку и потрепал по волосам. “Ну наконец-то доехал!” Майлз радостно щебетал - даже акцент стал сильнее от счастья: “В сторону парковки не смотри - ты думал я тебя на машине встречать приехал? Сейчас пересядем на электричку и поедем дальше, не расслабляйся! Но сначала зайдем в паб, понятное дело. Только ненадолго - мама ужин приготовит, мечтает с тобой познакомиться, ей ваши песни очень нравятся. Говорит, ты настоящий поэт - да, представь, прямо таки говорит, - а для своих лет так вообще, она мне сперва не верила, что тебе только девятнадцать, думала ты старше, но ты же и правда старше, чем я, например, когда там у тебя день рождения?”, а Алекс просто шел рядом, и пытался смотреть вокруг - но неизбежно ловил себя на том, что заглядывает в лицо Майлзу, и если и отводит с большим усилием взгляд, то все равно, едва расслабляется и перестает себя контролировать, опять смотрит на своего лучшего-друга-то-есть-просто-приятеля, словно его взгляд притягивается к Майлзу сам по себе, по какому-то неведомому закону природы. Майлза казался ему не просто красивым, а окруженным каким-то волшебным чудесным сиянием - как будто отражающим сияние мира вокруг. Алекс, конечно, уже много раз был в Ливерпуле. В детстве - за компанию с мамой на учительской конференции, в четырнадцать лет - с Мэттом в гостях у его двоюродного брата, к концу школы - с классом на театральном конкурсе. Ничего особенного, как Шеффилд, правда чуть красивее, и чуть дождливее, но ничуть не интереснее. Но с Майлзом, Алекс был уверен, он наконец увидит город по-новому, почувствует его, распробует и поймет, что Ливерпуль - особенный. Как улыбка Майлза. Как его глаза. Как его звонкий голос. Как его шутки. Как его песни. Рядом с ним Алексу тоже хотелось писать песни, и целые строчки стихов приходили в голову сами по себе, а иногда даже заснуть не получалось, потому что в голове крутились фрагменты идей, слов, планов, фантазий, а в сердце было так легко, что начинала кружиться голова. Как наркотик. Только от тех немногих наркотиков, что пробовал Алекс - гашиш, марихуана, какие-то странные грибы, которые однажды неизвестно откуда достал Джейми, и две таблетки экстази, - ему просто хотелось есть, смеяться или спать, а взлетать, парить и жить вечно не хотелось пока ни от чего, кроме присутствия своего нового просто приятеля. После парочки пинт в пабе они сели в электричку до Биркенхеда, и в том месте, где коленка Майлза касалась его коленки, у Алекса, ему казалось, будет ожог, а от их бесконечного хохота становилось так невыносимо легко внутри, что опять начинала кружиться голова. До дома Майлза со станции шли пешком. Майлз жил в небольшом двухэтажном коттедже, стоящем в длинном ряду таких же милых двухэтажных коттеджей, построенных вплотную друг к другу по обеим сторонам милой и тихой улицы, похожей на любую другую улицу любого другого английского города к северу от Лондона. Едва они вошли, Майлз тут же втолкнул Алекса в кухню, где его мама как раз заканчивала приготовление ужина, обнял сзади за плечи и легонько потряс - будто хвастался каким-то важным приобретением, - и громко сказал: “Вот, мам, смотри, приехало, шеффилдское сокровище”. Сказано это было тоном таким беспечным и жизнерадостным, что Алекс даже не смог смутиться. Сокровище. Как до такого вообще можно додуматься? В другой раз, с другим человеком, ему стало бы ужасно неудобно - его никто и никогда не называл сокровищем, даже родители. В устах кого-то другого это точно прозвучало бы по-идиотски, но Майлз сказал это с такой теплотой - и мягкой насмешкой - что это глупое слово показалось очень правильным и вполне подходящим. Может, он просто всех своих друзей-приятелей так называет? От этой мысли внутри неприятно кольнуло, и Алекс постарался ее отогнать. “Ну привет, сокровище”, - улыбнулась мама Майлза, и Алекс почувствовал, что ему девять, а не девятнадцать. Попытался представить себя на сцене в каком-нибудь клубе и сделаться очень суровым и серьезным, но не смог. “Здравствуйте, миссис Кейн”, - улыбнулся он в ответ смущенно. “Здравствуйте, мистер Тернер!” - весело отозвалась она и засмеялась. Алекс мгновенно стушевался, но мама Майлза улыбаясь так же тепло и открыто, как ее сын, продолжила: “Я уже так давно не являюсь миссис Кейн, что и забыла, что когда-то ею была! Можешь называть меня просто Полин, этого достаточно”, - акцент у нее был такой же, как у Майлза, и даже еще сильнее. Она, не спрашивая Алекса, сразу же налила ему чаю с молоком и поставила на стол печенье - такое же, как было у его мамы, у них дома, “Виктория”, в жестяной квадратной упаковке голубого цвета. Какая-то смешная магия - мало того, что у них с Майлзом все одинаковое - любимые группы, чувство юмора, даже, кажется, размер одежды и прически, - а тут из всех печений мира, эта “Виктория”. До чего же забавно! За ужином Полин с большим интересом расспрашивала Алекса о его планах на будущее, о его группе, о его успехе - и Алекс с удовольствием отвечал на ее вопросы, не забывая хвалить угощение, тоже очень похожее на одно из маминых коронных блюд - мясное рагу с овощами и картошкой. Полин, правда, объяснила, что блюдо называется “скауз” - отсюда и прозвище всех местных жителей, - и это настоящее традиционное ливерпульское блюдо, а какая поездка в Ливерпуль может быть без такого аутентичного ужина? Майлз в разговор вступал редко, да и, кажется, почти не ел, не отводя взгляда от своего приятеля - каждый раз, когда Алекс поворачивался к нему, он встречал его ясный, внимательный, полный восхищения и какой-то невыносимой радости взгляд, который Майлз и не думал отводить. Алекс смущался, но делал вид, что ничего такого не замечает - надеялся только, что Полин не обратит внимания ни на этот взгляд своего сына, ни на розовеющие щеки своего гостя. Спать Алекса положили в маленькой гостевой комнате на втором этаже. В ней пахло дождём, мокрым асфальтом, сквозняком, полиролью для мебели и свежевыстиранными к его приезду занавесками, как будто Майлз и Полин крайне усердно готовились к приёму какого-то очень важного гостя. На книжной полке - первым делом он, конечно, обратил внимание на книжную полку, - стояли старые школьные учебники Майлза и немного потрепанные, судя по корешкам, книги с произведениями, которые читают по школьной программе. Несколько фарфоровых статуэток, очень старомодных на вид, но не менее симпатичных - балерина, лебедь, влюбленная пара. Фотографии в рамках - все из детства Майлза - из путешествий по стране (Алекс узнал Эдинбург, Брайтон, Лондон и Блэкпул), со школьных праздников, с учителями и одноклассниками, с семейных встреч в окружении многочисленных родственников, теть с дядями, кузенов и кузин - Майлз рассказал про всех, называл по именам, говорил, кто кому кем приходится, но запомнить было тяжело. В углу стояла потрепанная на вид акустическая гитара, на которой не хватало двух струн. На старом письменном столе, где стояло несколько неприхотливых растений в горшках и была сложена подшивка какого-то журнала о рукоделии, сидела неказистая мягкая обезьяна в оранжевой куртке - точно арктическая, с улыбкой подумал Алекс. Как будто склад для старых и не очень нужных, но очень дорогих сердцу вещей. А сам Алекс - вещь в комнате новая. А насколько нужная или дорогая? Предстояло выяснить. Следующий день выдался солнечным, и Майлз, накормив его завтраком - Алекс пытался изображать богемность, сказал, что кроме сигареты и кофе с утра ничего не употребляет, но Майлз слушать не стал, заставил съесть яичницу с беконом и выпить здоровенную чашку чая, - потащил его на важную экскурсию. Алекс ожидал легкой прогулки с перерывами на посиделки в пабах и посещения каких-нибудь интересных мест, типа сквотов молодых независимых художников или репетиционных баз каких-нибудь многообещающих местных групп, но очень скоро понял, что Майлз подготовил экскурсионную программу со всей серьезностью и не был намерен идти на поводу у своего ленивого друга - все запланированные места должны были быть посещены вне зависимости от обстоятельств. Первым делом Майлз, естественно, повел его в музей Битлз - музей, по мнению Алекса, был самый обычный, но восторженные, полные обожания комментарии Майлза касательно всего, что они там видели, делали его особенным и необыкновенным. Алексу вообще нравилось, когда Майлз был счастлив, и улыбался, и говорил что-нибудь - не важно, что - главное, что он смотрел на Алекса сияющими глазами, и Алекс согревался в этом сиянии и не мог сдержать ответной улыбки. После музея Битлов был Ливерпульский музей. Алекс попробовал было вяло протестовать, жалобно вздыхая, как скучно ему всегда в музеях - и получил только строгое “это наследие Юнеско, дибил, надо посмотреть хоть одним глазом! Какой бескультурный, ужас, у тебя одно бухло на уме!”. Потом Майлз потащил его на Пенни-лейн, и заставил сфотографироваться с табличкой с названием улицы. “Маме покажешь! Это же ее тезка!” Алекс, уставший и голодный, в отчаянии едва не выкрикнул, что у него с мамой есть фото именно на этой улице, и именно с этой табличкой, лежит в альбоме с тех пор, как ему было десять - но вовремя спохватился, прикусил язык, и послушно позволил Майлзу сделать несколько фотографий. В конце концов, когда Майлз анонсировал конец экскурсионного дня и скомандовал возвращаться на вокзал на электричку в Биркенхед, Алекс принял самый жалобный вид и спросил, нельзя ли добраться туда на каком-нибудь общественном транспорте, но Майлз был неумолим. “Как ты почувствуешь душу города, если будешь ездить на автобусе? Ливерпуль это особенное место, здесь воздух особенный, здесь особенные улицы, здесь особенная душа, а тебе надо ехать!” и Алекс послушно пошел за своим не в меру полным энтузиазма гидом - какая разница, идти или ехать, если вместе? Хотя если уж совсем начистоту, Алексу вообще хотелось поскорее вернуться домой, и просто сидеть там с Майлзом наедине - можно даже не пить, хотя лучше выпить, чтобы было не так волнительно и сердце не колотилось, а если и будет колотиться, то списать все на выпивку. Сидеть рядом - смотреть концерт какой-нибудь любимой группы Майлза, или болтать про музыку, обсуждать свои планы на будущее, идеи, мечты, стремления, сомнения, волнения, страхи - обсуждать все, что захочется, и быть рядом, смотреть в глаза, и может быть даже… Алекс одернул себя - но какую-то очередную историю, которую рассказывал Майлз, все равно уже прослушал. “Лучший город на Земле”, - говорил Майлз, когда они шли по набережной Мерси, и холодный, несмотря на солнечную погоду ветер, совсем как в Шеффилде, трепал волосы Майлза и портил его аккуратную битловскую стрижку - Алекс старался не засматриваться. “Да, восхитительный”, - соглашался Алекс, не зная, что - или кого именно, - имеет в виду. Вечером они сидели в комнате у Майлза и играли друг другу песни, над которыми сейчас работали, фрагменты, отрывки, или почти законченные вещи - не имело значения. По пути домой они купили три бутылки кисловатого французского красного вина, и пили его из кофейных чашек, которые Майлз принес с кухни. Курить высовывались в окно - Алекс садился на подоконник, а Майлз становился рядом, слишком близко, но от его близости было легко и радостно - разве что голова опять кружилась. Или это от вина? Полин принесла печенья с молоком - она, наверное, тоже думала, что им девять, а не девятнадцать, - и оставила их под дверью, не решаясь прервать творческий процесс. А на следующее, такое же солнечное, утро, Майлз опять повел его на прогулку. Алексу хотелось, чтобы пошел дождь. Чтобы уже, наконец, не получилось гулять, и пришлось сидеть дома вдвоем целый день, с самого утра и до самого вечера, но Майлз упорно продолжал экскурсионную программу. На третий день силой потащил на Энфилд, домашнее поле “Ливерпуля”, и даже купил два билета на экскурсию с гидом, где очаровательная женщина лет пятидесяти с таким же очаровательным, как у Майлза, акцентом, почти полтора часа без перерыва с обожанием в голосе и блеском в глазах в подробностях рассказывала историю достижений, взлетов и падений, побед и поражений ее - и Майлза - любимого футбольного клуба. “Иди, иди, с надеждой в сердце, и ты никогда не будешь идти один”*, - громко запел Майлз после окончания экскурсии, - “если станешь болеть за "Ливерпуль" и перестанешь болеть за своих сраных "Шеффилд Уэнсдэй" из пятого дивизиона!”. Алекс расхохотался - и у него закружилась голова. В какой день это случилось? Их было легко перепутать. Их было много, солнечных чудесных дней в дождливом родном городе его просто приятеля. И ночей без сна - тоже много. Зато с разговорами, идиотскими шутками, песнями, спорами, какая из их любимых групп лучше, со взаимным подкалыванием и взаимным восхищением, с нечаянными касаниями, чуть более долгими, чем следует, кончиками пальцев, со взглядами, которые задерживались на лице друг друга лишь на пару секунд дольше, чем обычно, с мгновениями тишины, наступающими внезапно, когда кто-то из них едва не произносил что-то очень, очень важное. Пока, наконец, однажды, Алекс не уснул, утомленный до изнеможения то ли очередной познавательной прогулкой, то ли своими странными изматывающими чувствами, прямо в одежде, посреди их уже успевшими стать обычных ночных посиделок с вином из чашек, дешевым виски или одной бутылкой дешевого сладкого портвейна на двоих прямо из горла. Так уже бывало раньше, и он непременно просыпался один, заботливо укрытый, и со стаканом воды рядом - но один, и его сердце сжимало едва ощутимое разочарование - он убеждал себя, что не очень понимает, почему. Только вот в этот раз он проснулся и тут же почувствовал - он в комнате не один. Не знал, как понял - то ли по запаху сигареты, то ли по тому, как мягко звякнуло донышко бутылки о пол, на который ее опустил Майлз, то ли по его - тяжелому? уставшему? - вздоху. У Алекса вдруг так сильно застучало сердце, что казалось, все тело вибрирует. Он подумал, что надо открыть глаза, и пошутить как-нибудь глупо, рассмешить Майлза, и смеяться самому - но не смог. Так и продолжал лежать с закрытыми глазами, притворяясь, что спит - боялся только, что его выдаст его неровное дыхание и судорожное сглатывание, но Майлз, кажется, был слишком занят своими мыслями, чтобы это заметить. Алекс хотел узнать, что он делает. Смотрит на него или в окно, на темное небо? О чем он думает? Бьется ли у него сердце так же быстро, как у Алекса? Или еще быстрее? И сводит ли это Майлза с ума так же, как он сам уже давно свел с ума своего шеффилдского просто приятеля? Ничего не происходило - вечность проходила между вечностью, и снова сменялась вечностью, и так по бесконечному кругу. Окно прямо над кроватью было приоткрыто, и от прохладного ветерка - именно от ветерка же? - у Алекса на коже были мурашки. За окном что-то стрекотало. В саду около соседнего коттеджа громко болтали соседи. Ночной воздух пах остывающей травой, листвой, полевыми цветами. Алекс покорно ждал приговора этих мучительных вечных секунд своему бешено колотящемуся сердцу. Кто-то в соседнем дворе громко рассмеялся - вернее, рассмеялась. Дно бутылки снова стукнулось о пол. Ласковые, мягкие кончики пальцев, едва касаясь, прошлись по его щеке, линии подбородка, завели прядь волос за ухо. Следом - воздушный, невесомый, почти неощутимый поцелуй в уголок рта. Целомудренный, осторожный, нежный. И еще один, такой же. И еще. Потом в висок. Чуть ниже уха. Майлз все так же, едва ощутимо, ткнулся носом куда-то в щеку. “Я тебя очень, очень люблю”. Совсем без звука, даже не шепотом, а как будто лишь дыханием. Алекс даже не услышал эти слова - почувствовал по движению воздуха. Разве такое можно сказать вслух? И опять столь же нежное, только теперь чуть более затяжное, прикосновение губ. Майлз отстранился, но Алекс чувствовал его дыхание на своем лице. Близко-близко, неужели смотрит? И боится разбудить, боится, что от одного неверного движения, вздоха, взгляда, Алекс растворится, растает, исчезнет без следа? Алексу казалось, что если он сейчас не откроет глаза и не увидит Майлза, то умрет, разорвется на части - но он только плотнее сжал веки. Дыхание контролировать больше не получалось. Майлз этого по-прежнему не замечал. Он так и продолжал лежать рядом, и его горячее дыхание пахло портвейном и сигаретами - Алекс старался дышать так, чтобы вдыхать каждый его выдох, чтобы наполнить свои легкие дыханием Майлза. Тот все так же ласково, почти неосязаемо, продолжал гладить его по волосам, поцеловал под правым ухом. Потом бережно, мягко, слегка отодвинул воротник его рубашки-поло и поцеловал в ямку под шеей - прикоснулся едва ощутимо губами, с трепетом, будто целовал какую-то святыню, и задержался так на несколько секунд. У Алекса внутри прокатилась горячая волна, вокруг стало душно и кожа будто начала плавиться. Потом еще поцелуй, над ключицей - раз, и еще раз, и еще, саму косточку. Опять задержался там на мгновение - вдохнул? - а потом поцеловал в щеку, потом в лоб. Ласково погладил по щеке. Заботливо накрыл пледом. Печально, тяжело вздохнул. Бутылка стукнула донышком о пол последний раз. Майлз осторожно, чтобы не разбудить, поднялся с кровати - но Алекс тут же снова ощутил его дыхание на лице, и снова поцелуй - прижался мимолетно губами, - туда же, в уголок рта. Дверь скрипнула, открылась, снова скрипнула, закрылась. Алекс тут же распахнул глаза - в комнате было темно и тихо, только в ушах оглушительно шумела кровь. Он инстинктивно, будто помимо своей воли, прижал пальцы правой руки к губам - там, куда его только что поцеловал его просто приятель. Внутри полыхал огонь, словно вся его кровь горела, голова едва выносила шум, и закрыть глаза не получалось. Алексу казалось, он больше никогда не сможет сдвинуться с места. Он пролежал без движения и без сна почти до рассвета. Думать он не мог - мысли рассыпались, не успев собраться воедино, превращались в горящие осколки, разлетающиеся у него перед глазами каждый раз, когда он моргал. А утром пошел дождь. В комнате запахло озоном. Он хотел курить - и не мог пошевелиться. Полин уехала к сестре в Ньюкасл - она об этом говорила еще несколько дней назад. Он слышал, как она собиралась, как они с Майлзом о чем-то переговаривались, посмеиваясь, шутя, как она спускалась по лестнице, как Майлз ее провожал, как она что-то говорила ему на прощание, как они опять смеялись, как закрылась входная дверь, как Майлз снова поднялся наверх - ступени ужасно громко скрипели - как прошел, не остановившись, мимо двери маленькой гостевой спальни в свою комнату. У Алекса ужасно разболелась голова и затекло все тело. Он кое-как заставил себя подняться, потер глаза, взъерошил волосы. Все внутри полыхало, будто изнутри его пожирал невыносимой огонь, какой-то неостановимый пожар - а места, которых касались губы Майлза, казалось, покраснели, как опасные укусы - он взглянул на свое отражение в экране своего маленького телефона, но не увидел на своем помятом и уставшем лице ничего не обычного. Он наконец смог выкурить сигарету - высунулся в окно почти по пояс, закрыл глаза и подставил лицо холодным каплям - они острыми иголочками вонзались ему в кожу, и это было странно отрезвляюще и приятно. Потом, наконец, посмотрел на серое небо, на подпрыгивающие от ударов крупных капель листья деревьев, прислушался к тому, как эти капли настойчиво стучат о крышу и окна. Как будто пытаются кому-то что-то доказать. Он докурил сигарету, открыл рот и поймал им несколько холодных капель. Когда, наконец, замерз, то чуть прикрыл окно, сел на кровати - ложиться больше не хотелось, прислонился к стене и закрыл глаза. Сил не было. Когда он открыл глаза, дождь уже закончился - но солнце так и не выглянуло. Ужасно хотелось пить. Спускаясь по лестнице, Алекс едва боролся с головокружением. Внизу, в гостиной, Майлз сидел на диване с гитарой, на столике перед ним лежал блокнот и стояла чашка черного кофе. Едва он услышал скрип ступеней, тут же поднял голову, улыбнулся Алексу радостно и светло, как и каждое утро до этого, пошутил что-то про его похмелье и потасканный вид, сказал, чтоб поел что-нибудь и приходил, хочет сыграть ему крутую мелодию. “Только со стихами беда, никак не придумаю, может, поможешь, если не все мозги еще пропил?” - огонь внутри Алекса разгорелся с новой силой, сейчас таки окончательно расплавит. Алекс уселся рядом, отпил кофе из его кружки и молча смотрел на друга. “Кофе не трожь!” - с притворной строгостью сказал Майлз. И снова заулыбался: - “Ты чего такой взъерошенный, херово, что ли? Таблетку от головы дать?” Майлз сосредоточенно смотрел на него с искренней озабоченностью и состраданием, даже вперед подался, вглядывался в глаза - Алекс опять почувствовал его дыхание на лице. Теплое, уже не горячее, пахнет теперь кофе, зубной пастой, сигаретой. “Ну, Тернер, мы вчера, конечно, выпили прилично, но раньше ты как-то полегче это переносил. Что с тобой творится?” Алекс молчал. Майлз смотрел на него так пристально, с таким трепетом и восторгом, что Алекс терял ход мысли, забывал слова, переставал ощущать время. Что же это со мной творится, Майлз, с тех пор, как я встретил тебя в Шеффилде у нас на разогреве двадцать шестого мая две тысячи пятого года, чуть больше двух месяцев назад? “Я тебя тоже”, - сказал, наконец, Алекс. “Что?” - удивленно переспросил Майлз, все еще улыбаясь, разве что с легкой растерянностью на лице. “Я тебя тоже. Очень.” “Не понял, что…” - и вдруг, совершенно ошарашенный, осекся и замолчал. Солнечная улыбка медленно сменилась выражением сначала шока, а потом панического ужаса. Алекс мягко положил руку поверх руки Майлза на его гитаре, аккуратно взял ее и поцеловал в ладонь. Майлз еще несколько мгновений оставался оцепеневшим, совершенно растерянным, а потом, очевидно, соединив, наконец, все точки в голове просиял так, мог бы весь Мерсисайд согреть своими лучами вместо спрятавшегося наконец солнца. Поцеловал руку Алекса поверх своей, отставил гитару, и - неужели, Господи, наконец-то! - схватил своего приятеля в охапку и прижал к себе крепко-крепко, - как будто очень долго его искал и, наконец, нашел. Или как будто долго ждал - и, наконец, дождался. И только потом взял его лицо в ладони, смотрел на него так долго, внимательно, будто никак не мог насмотреться, и поцеловал. Целовал так долго, что у Алекса опять закружилась голова. Прервался только, чтобы вздохнуть, погладить его щеку кончиками пальцев - точно, как ночью, - и снова начать целовать. А потом, не дав Алексу отдышаться, крепко прижать к себе изо всех сил и откинуться назад на диване, потащив его за собой - так, что его голова теперь лежала на груди Майлза. Прямо под его ухом стучало, громко и быстро, сердце Майлза - как будто эхо его собственного. Это что же, мало ему глупых шуток, размера одежды, причесок и печенья “Виктория”, у них теперь и сердцебиение будет одинаковое, одно на двоих? Майлз уткнулся носом ему в макушку и погладил по волосам. Как вчера, почти, только более настойчиво. Алекс скользнул рукой ему под футболку - Майлз, ему показалось, вздрогнул от прикосновения, - погладил его по животу, а потом поцеловал. Майлз выдохнул чуть громче, чем обычно, задышал чуть быстрее. Надо же, какой отзывчивый - Алекс продолжал, целовал, с невыносимым удовольствием слушал его частое дыхание, пока, наконец, сам заведенный до предела, не поднял глаза и не сказал просто: “Пойдем наверх?” Майлз только сглотнул тяжело, посмотрел на него, будто пытался очнуться от сна. “Ты же там продолжишь?” - спросил все-таки игриво, как обычно. “Продолжу”, - улыбнулся Алекс, не особенно себе представляя, как правильно продолжать, но настроенный весьма решительно. “Тогда пойдем”. Майлз, конечно, взял его за руку, переплел пальцы, сжал крепко-крепко и повел за собой наверх, как будто Алекс там никогда до этого не был. Оказалось, что на маленькой кровати в маленькой гостевой комнате вдвоем может быть удобнее, чем одному. Оказалось, что бывает нежность, безграничная и бесконечная, которая заполняет собой и поглощает, и если ее не прятать, то ее становится только больше с каждым мгновением. Продолжать было на удивление легко - он делал все по наитию, положился на звук дыхания Майлза, на его стоны, на реакцию его тела, - никогда не думал, что сможет доставить ему такое удовольствие, но у него, кажется, весьма неплохо получилось. Майлз гладил его по волосам, просил поднять глаза, мягко, но настойчиво направлял, только в какой-то момент перестал сдерживаться - жестко потянул за волосы, несколько раз с силой толкнулся вперед - Алекс застонал от неожиданности, но не растерялся, почти все проглотил. Из глаз, правда, полились слезы, да и раскрасневшийся припухший рот, весь перепачканный, наверняка, выглядел отвратительно, но Майлз смотрел на него каким-то потрясенным, оглушенно-счастливым взглядом, так, будто видел перед собой божество. Он нежно провел своими чудесными тонкими пальцами по его губам, а потом прямо в эти же губы поцеловал. Алекс было дернулся, собираясь этому решительно воспротивиться - разве Майлзу не противно? - но тот продолжил его целовать, как ни в чем не бывало, с поразительной страстью, а потом, все еще распаленный всем происходящим, опрокинул Алекса, уставшего, нервного и болезненно возбужденного, на спину и сделал все руками - жестче и быстрее, чем Алексу бы хотелось, но тот жаловаться не стал - даже подыграл, стонал громко, а Майлз только все целовал его, уже совсем не нежно, а настойчиво, горячо и беспорядочно, и шептал на ухо свое бесконечное “люблю”. “Ты мое самое большое сокровище.” - сказал Майлз потом, между долгими ленивыми поцелуями, гладил по волосам, по лицу - Алекс игриво схватил кончики его пальцев губами, пробежал языком и заработал очередной восхищенный взгляд, а за ними - страстный, грубоватый, долгий поцелуй. “А какие у тебя еще есть сокровища?” - спросил Алекс лукаво, и Майлз рассмеялся ему в шею. Целовал долго, покусывал, даже кожа немного заболела - наверное, придумывал ответ. “Никаких. Только ты. Ты один. Дороже всего на свете. Маленький бриллиант.” Ну надо же. Бриллиант. Как он вообще до такого додумался? И как можно говорить такие глупости с такой наивной, почти болезненной искренностью, и не бояться показаться нелепым и смешным? И откуда в нем столько трогательной, чуткой ласки, когда он смотрит на Алекса, когда трогает его, целует, говорит с ним? От этих мыслей опять кружилась голова. “А вот он как же?” - спросил Алекс, кивнув головой на обезьяну в оранжевой куртке на столе. Майлз рассмеялся и перестал его целовать. “Я его на благотворительной ярмарке купил. Хотел тебе подарить, типа, это ты. Но не стал. Как-то это было бы… совсем странно.” Алекс хотел сказать что-то пошлое и грубое - но не стал. Майлз бы, конечно, понял, и даже подхватил бы шутку, но Алекс сдержался - момент был слишком особенный. “Только в любви своему приятелю признаваться не странно”, - сказал он Майлзу в ухо. Тот улыбнулся ему своей самой озорной улыбкой, от которой у Алекса все внутри замирало и сбивалось дыхание. “Нет, не странно. Хорошо. Признаваться в любви - это хорошо.” Алекс откинул голову, подставляя нетерпеливым поцелуям Майлза ключицы и шею, чувствуя, как острое, яркое желание опять просыпается внутри. Он еще никому раньше не признавался в любви. Но Майлз был прав - это определенно было очень, очень хорошо.