Эвермор. Пауки в банке

      Рене надевает наушники. Контрастные белые провода на чёрном джерси. Никто не следит за наушниками, и Рене отбивает себе протестующее самовыражение хотя бы в мелочах.       Для вратарей бег никогда не учитывается как часть основной тренировки: только как разминка и кардио, а в зачёт идёт лишь скорость рывка на очень короткие дистанции. У вратаря на поле никогда не бывает возможности отойти от ворот достаточно далеко, чтобы это имело для игры значение.       Рене наматывает километры по ночам одна, не потому что она вратарь, а потому что любит бегать.       — Бег разгружает голову, — говорит она Марше на её немое возмущение, пока та надевает облегчённую форму, хотя планирует просто продолжить спать на трибунах: Воронам ведь запрещено перемещаться без сопровождения.       — Бег нагружает твои ноги, — отбивает она со смиренным безразличием. — Просто отнимаешь у себя время на восстановление, и всё.       В словах Марши нет ни заботы, ни желания защитить Рене от перегрузки, лишь временами проступающая необходимость поддержать беседу. Они не друзья. Они просто единственные девушки в команде, делящие спальню, и чтобы не просиживать в гнетущей тишине время до отбоя, им иногда приходится разговаривать.       Вот только когда Рене впервые, заламывая руки, металась по комнате, пытаясь придумать хоть одну схему, как улизнуть побегать, Марша спросила, что с ней. И, застегнув олимпийку поверх ночной рубашки, предложила пойти вдвоём. У охранника, открывающего им технический вход на стадион, не возникло никаких вопросов.       И Рене тогда первую ночь проспала в Эверморе спокойно.       Во время приёмов пищи за Воронами наблюдают ровно шесть минут. Шесть минут нужно, неподозрительно боковым зрением следя за соседями, синхронно работать вилками и отпивать, чередуя, сок и кофе. Когда в мойку сдадут первые тарелки, смотрители развернутся сортировать посуду. И тогда в обеденном зале начинается анархия.       Вороны расползаются, как тараканы: устраиваются на углу стола, поставив на лавку пятки, занимают подоконники, сползают на пол и предпочитают даже есть стоя. Что угодно, лишь бы хоть на полметра отойти в сторону от системы.       Рене и Тони, второй вратарь команды, всегда ангажируют самое широкое центральное окно: по контуру почти напоминает рамку, и они, впервые одновременно глянув на него и почувствовав комфортную безопасность чего-то знакомого, молчаливо приняли пакт позволить друг другу находиться на одной территории.       Тони всегда сидит по-турецки, Рене — спустив вниз ноги, не достающие до пола, перекинув одну на другую.       Они никогда не общаются во время приёмов пищи, но выставляют свои стаканы и кружки по центру между собой и, отпивая по очереди, делят сначала одну, а потом вторую. Рене, сосредоточенная на просмотре последнего матча предстоящих соперников, может молча протянуть надкусанную хлебную палочку и не глядя принять из рук Тони половину яблока.       Их не назвать даже сокомандниками: их игровое время прямо пропорционально друг другу, один оттеняет второго, им никогда не сыграть в связке, как полевым игрокам.       Но когда Тони из-за травм не смог ходить есть со всеми, Рене почувствовала себя максимально неуютно на огромном окне и при этом всех рискнувших подойти шугала с таким остервенением, будто защищала территорию. Проковыряв свою порцию несколько мучительно тянущихся минут, она, в конце концов, не выдержала и с тарелкой и чашкой вылетела из обеденного зала первая, с ноги толкнув дверь в спальню ошалевшего Тони. По их обыкновению, молча выставила перед ним тарелку на вытянутых руках и, бросив взгляд на прикроватную тумбочку, оценила, что Тони тоже развозил омлет по коробке навынос, но так ни к чему и не пришёл.       Рене сидела на полу в чужой спальне, откинувшись головой на кровать, и они друг на друга даже не смотрели. Но только тогда обоим в глотку полез остывший завтрак.       Рене делит с вратарём напополам окно в обеденном зале, еду и игровое время в воротах, не потому что сама вратарь. А потому что у них с Тони удивительно на всё совпадают вкусы.       Для учебных материалов Воронам раздают на рабочие тетради чёрные матовые суперобложки с глянцевым тиснением ворона и пропечатанными красным фамилиями. А под ними бабочки с кучей блёсток, машинки и мерч любимых музыкальных групп или телешоу. Этого, конечно, не видно, все просто знают, что оно там есть.       В учебной группе Рене четыре студента. Два защитника и один плеймейкер помимо неё. Профильные предметы они все выбирали по принципу, что само по себе легко даётся, дополнительные для укоплектовки расписания под стандарты университета ставили из профильных соседа по группе.       Находиться в учебных аудиториях всегда достаточно неловко. Воронов шугаются даже преподаватели, очень кратко вначале объясняют тему, быстро и без пауз, будто, если не уложатся в пятнадцать минут, их будет ждать наказание, никогда не задают вопросов, не уточняют, было ли понятно, нервно раздают всем скреплённые распечатки с заданиями и на большую часть пары предоставляют студентов самим себе, возвращаясь только под конец, чтобы собрать конспекты и попрощаться.       Раздробленные учебные группы становятся на поле самыми удачными связками. Маркус и Йен запечатывают путь к воротам намертво, если видят, что Рене выдохлась, словно в благодарность за то, что она даже без просьб перекладывает свою тетрадь на их парту, закончив с физикой. Майлз пасует на неё, чтобы она разыграла мяч, чего почти никогда не делают остальные плеймейкеры, а Рене на зачётах по геометрии механически и бездумно повторяет чертежи и переписывает ровные строчки символов и сокращений с его подвинутой ближе к ней работы.       — Если ты настолько слепо доверяешь кому-то свою аттестацию по предмету, в котором почти не разбираешься, что мешает ему же довериться на поле? — отвечают они друг другу на безмолвный шок, как так идеально получился манёвр с первого раза.       Рене не сомневается в своих защитниках, не потому что в этом смысл игровой позиции вратаря. А потому что они незаинтересованно на вид, но держатся плотным взаимодополняемым комком безупречно работающего вместе механизма.       Инкубатор с коллективным разумом — такое мнение о Воронах бытует среди всех команд первого дивизиона. А Рене, полусонная, проплывает по коридорам Эвермора после отбоя и привычно наблюдает, как общежитие преображается.       Даже повседневная одежда должна быть исключительно чёрная с не преобладающим в принтах или аксессуарах красным, но никто не обговаривал стиль: по кроватям, застеленным чёрными простынями, мелькают потёртые джинсы с прорезями на коленях, безразмерные худи с символом анархии на груди, свободные линялые футболки, джоггеры со свисающими по бедру цепями и лентами, слишком короткая юбка Марши.       Негромко фонит музыка из общих колонок, и к оставленному в общем доступе телефону подходят, добавляя в плейлист свои песни. Рэп перемежается с тяжёлым роком, танцевальной попсой, остами из фильмов и откровенным стимпанком. Возмущения неугодными музыкальными вкусами всегда в шутку.       По рукам ходят игральные карты, бутылки с алкоголем, электронные или прикуренные сигареты, пластиковые тарелки с простой закуской, джойстики, шляпа с фантами, планшет с фонящим ситкомом или найденным тупым видео.       Самые дальние от сконцентрированной где-то общей движухи спальни занимаются независимо от того, кому принадлежат кровати, теми, у кого не осталось сил ни на что, кроме как измождённо упасть лицом в подушку.       Рене ночевала в такой спальне, приятно удивившись тем фактом, что до её ушей не доходит ни музыка, ни голоса. А потом выяснила, что несколько дверей Вороны самовольно и тайком оборудовали шумоизоляцией, чтобы не мешать отдыхающим. Рене проводила ночь и среди не спящих, оценив тот факт, что раз отказаться от предложенного алкоголя, без объяснений напоказ оттянув цепочку с крестиком, оказалось достаточно, чтобы впредь для неё передавали сок или газировку.       На ночных командных посиделках разговоры всегда строятся на удивление непринуждённо, ни один не касается экси, все триггернувшие кого-то темы тут же гасятся, а на лицах всех гуляют расслабленные улыбки людей, которым вместе комфортно. Будто не у Воронов репутация самой мрачной команды студенческой лиги, собранной из психопатов с наглухо отсутствующими эмоциями, вымуштрованных и подтёсанных под стандарты до состояния роботов, тупо выполняющих поставленные задачи.       В Эверморе есть жестокие люди. Есть люди с тяжёлым прошлым, люди, попавшие в команду не по своей воле, люди, мечтающие о дне, когда смогут навсегда покинуть Вирджинию, и для Рене справедливо три с половиной из четырёх. Есть и другие. Люди, мечтавшие играть в лучшей команде, готовые терпеть боль, побои и издевательства, чтобы учиться у самого создателя экси, помнящие ещё, как смеяться, обсуждать сериалы, пристраивать голову на плечо соседу и подпевать знакомым песням, и готовые променивать на это сон — единственное время, в которое Воронам позволено не держать безэмоциональную суровую маску и идеальную осанку. Для Рене стало открытием, что для неё справедливо и это тоже.       Она время от времени выходит на утреннюю тренировку с неимоверно тяжёлой головой и ватными непослушными после бессонной ночи ногами, но с очень лёгким и чистым, отдохнувшим сердцем. Не потому что Вороны не самая суровая команда дивизиона, в которой под запретом дружба и отношения. А потому что сами Вороны понимают, что без поддержки, надёжного плеча рядом и близости хотя бы тайком никто не сможет сохранять рассудок долго.       Каждое слово, сказанное посторонними о Воронах, заслужено и справедливо. Но пятнадцать человек из двадцати двух, составляющих совершенную машину экси, лишённую эмоций и других интересов, знают, что у Воронов есть другая сторона. Сторона, которую никогда не увидят журналисты, болельщики, представители других команд, студенты и сотрудники университетов и даже просто прохожие, попадающиеся на их пути. И особенно — Морияма и их ближайшая свита.       Вороны не семья. Но пауки в банке, методом проб и ошибок научившиеся существовать в симбиозе, а не в вечной готовности сожрать ближайшего.