Взгляд

      Яркий свет солнца давно скрылся за горизонтом, но красные отблески ещё играли в небе свой причудливый танец. Летнее солнце (хотя уже не совсем летнее, сентябрь неумолимо вступал в свои права) пока что грело, летний ветер качал кусты черной смородины рядом с мансардой и льняную рубашку на мужской груди.       Загорелые (практически всегда из-за вечных путешествий между континентами) пальцы с обкусанными ногтями (когда-нибудь в далекой далекой Вселенной у Гермионы получится научить его пользоваться ножницами) перехватили поудобнее кружку с зеленым чаем и поднесли к губам.       Молодой маг сделал глоток и опустил глаза от роскошного сада на заднем дворе своего дома на тонкую книжку в кожаном переплете. Книга была небольшой, ручная работа, немного желтая бумага и тонкие шнурки, чтобы спрятать от лишних глаз содержимое.       Его тайна.       Его маленькая грязная тайна.       Его личный дневник – хотя, тут молодой маг проскользил пальцами по строчкам и чуть заметно улыбнулся – скорее его маленькая личная коллекция.       Когда он начал вести его?       Казалось бы, вечность назад, но на самом деле, прошло всего лишь десять лет. Десять лет преследования, подсматривания, безумных чувств, одержимости.       Любви.       Гермиона бы спорила, что любовь – это взаимность, а это лишь безответная влюбленность. Но молодой маг знал: это была любовь, долгая, вымученная, оспариваемая в голове, ненавистная, скрытая и наконец признанная и обнеженная после ужасов Войны.       Брюнет пролистал несколько страниц, просматривая свои записи. Он старался вести их в алфавитном порядке, оставляя парочку листов чистыми, чтобы пополнять свои записи время от времени, когда у него появлялась причина – но с течением времени это превратилось в нечто нелинейное, простое и сложное, иногда с датами, иногда без.       Главное, что всегда было прилагательное. Слово, которое обозначало коллекцию – было всегда одно: взгляд. Но остальное – остальное всегда было разное.              Въедливый       Первый раз ещё на первом курсе. Не пожатая рука – и вот я уже враг номер один на времена вечные. Его глаза выжигали на мне свою персональную метку: к концу второго курса я уже не мог перестать понимать, когда Он смотрит на меня.       Каждый такой взгляд оставлял обжигающую линию: если смотрел вбок, то от виска и до локтя; если смотрел сзади, то скользя по голове, оставляя обжигающие лучи пожара на шее и лопатках; если смотрел упрямо вперед – то глаза, никогда не боялся смотреть в глаза.       Такой взгляд выражал ненависть и гнев особого рода: гнев превосходства, гнев первенства и победы, который ты так рад получить – но отчего-то хочется кричать на окружающих и громить предметы. Я знаю этот взгляд – я постоянно использовал его на Гермионе, когда она получала хорошие оценки, особенно по Защите от Темных искусств. О да, иногда я бываю завистлив.       Я просто человек.       Он тоже просто человек.              Молодой маг зацепился за слово «гнев» и открыл практически последние страницы дневника. Эту запись он оставил полгода назад, когда загремел на больничную койку на неделю после особенно жаркой (в профессиональном плане) погони за редкими темными артефактами в Мексике.              Гневный       Я пролежал в коме три дня. Уверен Герми выплакала все глаза, хотя ей и нельзя нервничать (а то я лишусь головы из-за Рона). Иногда она заменяет мне маму – и мне это нравится, но не тогда, когда она плачет у моей постели.       Пальцы ещё болят и приходится писать другой рукой. Если Он это увидит, то вольет Сон без Сновидения без сожаления и оставит ещё на неделю, привязав к койке.       Я не против был привязанным. Тем более ним. Но не в больнице полной врачей, когда он так явно жалеет, что не может убить меня собственными руками.       Его взгляд. Сегодня он спалил бы меня, если бы Он действительно захотел этого. Его взгляд был мимолетным (он не смотрел на меня дольше нескольких секунд), но эти мгновения я запомнил навсегда, записал себе в память – и солью в Омут Памяти, чтобы пересматривать время от времени. Да, Гермиона, я всё ещё одержим им словно персональным ядом.       Он смотрел на меня и боролся с желанием: убить и оставить в живых. Даже его голос, его тон, которым он произнес: «Мистер Поттер, потрудитесь-ка объяснить почему Вы всегда такой тупой?!» (очень знаешь ли профессионально с твоей стороны любимый оскорблять пациента, каким бы он ни был) не был таким яростным, таким Гневным – как его взгляд.       Его глаза, расплавленная ртуть на максимальной температуре, были подобны Адскому Пламени, которое я видел раз в жизни (но хватило бы на сотню жизней). Он ненавидит меня в такие моменты (я не вижу нежности, жалости или милосердия) – только ненависть и каплю страху в зрачке. Он не признается (даже если чудо свершится и мне хватит смелости позвать его на свидание), но он боится того, что я погибну.       Я тоже боюсь. Боюсь не успеть сказать ему – а ещё боюсь его громких шагов за дверью и шуршания лимонной мантия, когда открывается дверь.              Здесь запись обрывалась. Брюнет грустно улыбнулся и сделал ещё один остывший глоток. Тогда его всё же заметили и оставили ещё на неделю. Пять дней даже продержали в закрытой палате.       «Никаких посещений, Поттер! Ты делаешь то, что говорю тебе я – или я больше не собираюсь надрываться и лечить твою костлявую задницу!»       Он так мило покраснел, когда брюнет уточнил, как часто его доктор смотрит на его пятую точку.              Греховный       Я дрочил уже трижды. Будь проклят (хотя конечно нет) тот день, когда я посмотрел на Него другими глазами. Это невероятно и невозможно выдержать его взгляды и прикосновения.       Как Он справляется?       Будь я на его месте – уже бы напал и раздел.       Хотя я итак на его месте, ведь это Он отталкивает меня – но я не смею давить на него. Но когда все кончится (о Мерлин, опять это слово), я буду дрочить ему постоянно, смотреть на него так ГРЕХОВНО и слать фото.       Да, точно. Я куплю ему мобильный. Я научу Его пользоваться им – а потом сведу с ума.       Ибо его взгляды сводят с ума. Сегодня особенно. Да, где-то в глубине своей очень грязной души я знал, что он будет меня касаться, если ободрать половину спины об ту скалу в Гималаях. И я сделал это – было больно, но черт подери, Его взгляд того стоил.       Его пальцы, от которых в животе всё сладко сжималось. Его теплое дыхание, пока он втирал эту проклятую мазь, созданную исключительно для эротических пыток. Его глаза, которые пересеклись с моими и застыли.       Его черный зрачок полный темных желаний и похоти, его расплавленное серебро, которое дремало и видело, как бы повалить меня на стол. Его глаза, которые скользнули к моим губам, когда я обвел их языком.       Блядский Мерлин! Я иду дрочить.              Досадный       Запись требует своего пополнения. Теперь я понимаю, что уже видел эти взгляды в школе. То время, когда я пытался пригласить Чжоу Чанг и время, которое был с Джинни.       Особенно Джинни.       Сегодня был очередной Министерский прием, который требует посещения самим Национальным Героем (ничего, завтра уже Мексика). И я был не один – Гермиона буквально напала на меня, чтобы я перестал прятать голову в песок и позвал хоть кого – нибудь.       Хорошо. Я позвал.       Гермионе это не понравилось, но не только же мне её радовать. Да и это была идея Панси (а её идеально срабатывают с Ним).       Короче… я позвал Роджера. Да – да, того самого Роджера, Его коллегу с отделения детским травм. Роджер мил, очарователен, красив, блондин и с голубыми глазами. Практически мой типаж. Тем более, магическому миру полезно узнать, что я – гей (ведь несмотря на «случайные» фото их различных поездок, магический мир иногда пытается наставить меня на путь истинный).       Ооо… как я их разочарую. Я жду этого момента, больше чем Рождества безусловно.       Но я отвлекся. Взгляд: он как – будто съел кислый лимон и запил тухлым молоком, его тошнит, и Он уже готов испортить свои начищенные до блеска туфли (интересно, он носит иную одежду, кроме официальной – как же хочется узнать). Он смотрел так – но не на меня, на Роджера. Тоска и отвращение, тошнота и грусть. Как будто он съел это, но безумно хотел ещё.       Такой же взгляд был и на восьмом курсе, и раньше. То, что он желает – но не может получить. Как я его понимаю – Рон говорит, что мы до сентиментально отвратительного смотрим друг на друга одинаково. Только это и дает надежду.              Молодой маг отставит чашку на стол и пролистал ещё несколько страниц. Пальцы задержались на одной короткой записи. На той, где он не посмел больше ничего написать, пропитанной кровью, слезами и потом Войны.              Застывший       Я знаю. Я уверен. Он узнал меня – он не мог не узнать. Я видел этот ужас в его глазах и эту веру, когда я исчез с Добби.       Он узнал. Он чувствует то же самое.       Я выживу. Ради этого я выживу. Я найду его. Я вернусь за ним.              Молодой маг вздохнул. Он нашел, вернулся – но жизнь оказалась куда труднее. Нужно было учиться, нужно было бороться – продолжать сражение – за этот мир. Доказывать миру, расти, развиваться, становиться сильнее.       Все всегда ради него. Только время бежит всё быстрее и быстрее. И каждый год увеличивает пропасть. И каждый год он боится зайти на его работу – и увидеть, что опоздал.              Удивленный       Я смог. Я сделал это черт возьми. Я смог его удивить. Я видел это, ощутил это, когда заглянул в его лицо.       Глаза расширенные, открытые, ресницы трепещут, брови аккуратно взлетели вверх. Всё же чертовка Паркинсон как обычно хороша (хоть и придется подарить ей те изумрудные серьги из новой коллекции, будь она неладна). Но они стоят этого, вся эта затея: совет, серьги, аппартация в семь утра в Париж за горячим шоколадом с карамельным сиропом и взбитыми сливками – всё стоит тех открытых глаз.       «Что это такое, Поттер?» - его голос дрожал. Я думал, что поцелую его – но лишь поцеловал кончики его пальцев. И молча ушел. Если бы я остался – я бы наговорил столько глупостей, но у меня ещё будет время. Ведь теперь этот горячий шоколад – моя утренняя пробежка ради дрожащих ресниц, расширенного зрачка, серебряного блеска и сбитого вздоха.              Нежный, родной       Я ещё не видел этот взгляд. Ни разу не удалось поймать такое мгновение. Но я знаю, что он есть.       Был, когда Он смотрел на меня в ту ночь. Был на восьмом курсе, когда мы занимались вместе в библиотеке или у Черного озера.       Есть, когда я лежу на больничной койке. Есть, когда он смотрит на меня через Атриум, пока думает, что я не вижу.       Я и не вижу. Но я чувствую: тепло, заботу, любовь, которая льется через край и обволакивает меня всего. Мою защиту от любого внешнего мира – плевать, что там и как думают окружающие (даже, простите меня всецело, Рон и Гермиона) пока Он так смотрит на меня.       Я люблю его.       Ещё немного и я скажу ему.              Хлопок аппарации заставил брюнета оторвать глаза от книги. Нежная улыбка набежала на его лицо, он провел последний раз по записи «Родной» и завязал дневник, заставляя исчезнуть его глубоко в недрах дома одним щелком пальцев. Беспалочковая невербальная магия = удобная бытовая штука.       - Галли! – калитка хлопнула и тенью пронесся маленький мальчик, запрыгивая сразу на руки мага.       - Тедди!       Гарри подхватил мальчишку и закружил. Раздался веселый заливистый смех, и калитка снова хлопнула. Гарри обернулся с Тедди на руках, нежная улыбка опять осветило его лицо.        - Андромеда, дорогая, умотал тебя наш малыш?       - Я не малыш! Я уже большой!       Гарри и Андромеда рассмеялись синхронно, а Тедди насупившись спрыгнул с рук и понесся в дом.       - Конечно, большой, - Гарри обернулся – в холодильнике твое любимое мороженое с черникой.       Где-то внутри дома раздался радостный писк «Черника», хлопнула дверца холодильника. Миссис Тонкс огорченно покачала головой, но улыбка все равно не покидала её лицо. Гарри бессовестно баловал её внука, тратил на него невыносимые суммы денег (лучшая одежда, лучшие метлы, лучшие няни и учителя, любые игрушки, любые желания) – и ведь гордец, совершенно не брал денег.       Постоянно отнекивался, что у него вон целое состояние, а куда его тратить. Слушать не желал про деньги её погибшей дочери и зятя (Андромеда, это его деньги. Вот стукнет Тедди 18 лет – и пускай тратит на здоровье). А ведь Андромеда знала – даже когда её внуку исполниться восемнадцать лет, Гарри не перестанет его содержать.       Совершенно точно поступит наоборот.       - Уже ел сегодня мороженое?       - Уже два, Гарри.       - Ничего, лишнего мороженого не бывает, - Гарри улыбнулся и отодвинул стул, - чаю Андромеда? Ваш любимый, с жасмином.       - Знаешь, как задобрить старушку, хитрец.       Молодой маг высокопарно поклонился и налил чашечку чая. Он любил Андромеду, знал, что как бы она не ворчала на него, она любила его в ответ. За то, что он заботится о ней, за то, что заботится о Тедди.       За то, что забрал его себе. Конечно, армия домовиков скорее всего могла бы помочь ей воспитывать внука, и деньги не стали бы проблемой – но не хватало бы отеческой любви и большого сердца рядом. Гарри знал, что это такое – он бы никогда не позволил, чтобы сын Римуса испытал такое хоть на мгновение.       Гарри воспитывал Тедди практически с его рождения (хотя первые пару лет, конечно, это больше заслуга домовиков и Андромеды – он ведь учился, учился и ещё раз учился) Только когда Тедди стукнуло четыре Гарри смог быть рядом, но любовь бабушки – это святое и вечное.       - Ты надолго в этот раз?       - Думаю на полгода точно. Сейчас осень и нужно заняться образованием Тедди, а зимой я обычно никуда не езжу.       - Аврорат?       - Пока что дел не было, - Гарри сделал глоток чая – но всё всегда может измениться. А весной – я обещал ему поездку в Италию.       Андромеда прищурилась.       - Просто поездка, - Гарри примирительно поднял руки – я не поведу его на охоту за опасными сокровищами.       - Пока что, - в голосе миссис Тонкс звучало легкое осуждение.       - Пока что, - в голосе Гарри звучало только ожидание. Шесть лет – слишком маленький возраст, чтобы брать на охоту за артефактами. Но может быть лет через десять. Если конечно Андромеда не заберет у него опеку над Тедди в таком случае.       Иногда Гарри этого опасался.       Разговор перетек в спокойное русло. Они обсудили последние новости, а после Андромеда откланялась, ибо хотелось пройти до дома пешком, пока вечернее небо такое красивое. Молодой маг знал, что она лукавит – ей явно назначил встречу мистер Дженсен – но кто такой Гарри Поттер, чтобы мешать любви?!