Кукла в виде мальчика

      Мэри осматривает своего сына, но вместо привычного ей юноши она видит нечто мертвое. Его волосы поседели еще сильнее, его кожа стала бледнее, а тело, кажется, покрылось худощавостью в сей же момент. За ночь из него будто силы напрочь забрали. Кевин сидит возле Нила, поджав под себя ноги. Он обнимает колени, ощущая горечь во рту. Ему никогда не удавалось видеть кого-то настолько мертвым, но живым. Еще три дня назад Нил походил на себя, но той ночью случилось что-то, что просто избавило его от сил. Забрало энергию. Кевин не может видеть в этом Нила. Это какое-то существо в его кровати. Это что-то неживое. Что-то мертвое.       Это не его друг.       Не его Нил.       Его Нил — это жизнерадостный мальчишка, который всегда звал его поиграть в экси во дворе. Мальчишка, которого гнобили за его необычную внешность, говоря, что спалят на костре. Сравнивали его с отцом и как только над ним не издевались. Натаниэля запугивали, Натаниэля не любили, и Натаниэль был сломанным мальчишкой, который желал спокойствия и прятался за спиной Кевина каждый раз, когда видел обидчиков поблизости. Натаниэль боялся отца. Натаниэль боялся людей. Нил любил играть с Кевином. Нил улыбался, стоило улыбнуться Кевину. Нил был тем, кто звал Кевина на прогулки каждый раз, чтобы вместе подбодрить Люси. Они вместе учились, ночевали друг у друга. Натан начал видеть в Кевине чуть ли не сына. Нил был тем, кто даровал Кевину чувство, что он не одинок.       А теперь перед ним лежит тот, чья улыбка гаснет.       Нил меркнет.       И сердце Кевина разрывается от того, как пальцы Мэри расчесывают локоны, между рыжими прядками все больше и больше проявляются седые волосы. Будто они только-только показались. Кевин морщится, когда Нил открывает глаза и медленно моргает. Обессилено. Настолько болезненно, что горло Кевина вновь душат чьи-то руки. Он больше не чувствует себя в безопасности в своем доме. Чувствует, как со стороны за ними наблюдают. И это были не родители и Рене с Люси, которые стояли в дверном проеме, это был кто-то, кто был везде и нигде. Кто-то из-за стены наблюдал за ними, очерчивая взглядом, повисая смертью над головами. Этот дом больше не был безопасным местом. Нил принес за собой смерть.       Он привел призрака в это помещение, который в свою очередь опустил все в легкий и незаметный хаос, заставляя всю семью ощутить на себе мертвое дыхание. Нил тяжело дышит. Кое-как поднимается и его глаза округляются до яблочных размеров. Он напуган. Нил в замешательстве осматривает каждого, чей взгляд направлен на него с некой жалостью, а он не любит ее.       Не любит, когда на него смотрят, как на израненного олененка, будто он маленький ребенок, который упал в грязь и заплакал. Нилу не нравятся взгляды, окружающие его. Взгляд ожесточается и становится невероятно злым, когда он замечает горечь и жалость в глазах собственной матери, но сказать хоть слово — язык не поворачивается. Лишь Натан оглядывал его с интересом, а не с жалостью.       Натан смотрит на него с подозрением, а когда Нил уже сидит в постели, подходит к кровати и смотрит прямо в лицо.       — Где мой сын? — спрашивает он и без какого-либо страха смотрит в глаза Нила, видя там сплошную пустоту. Видя там лишь голубизну, которая становилась серой. Глаза Нила обретали серый оттенок и теряли жизнь. От строгого голоса, который переносит Нила в далекое прошлое, его тело замирает. Он оказывается в плену давних нот жестокости, что ломают его кости. Ломают его имя, заставляя ненавидеть самого себя. Этот голос столь похож на тот, который когда-то причинил ему много боли, вновь оказывается утюгом на плече. И шрам болит в воспоминаниях. — Я повторяю: где мой сын?       Его руки скрещены на груди. Он сжимает их сильно, дабы утихомирить бушующую внутри злость. Она возникла не из-за Нила, а из-за чудища, которое забрало его сына. Он специально сдерживает свои руки таким образом, дабы не сорваться. Дабы не встать на прошлый путь, с которого так стремился сбежать. Мэри поглаживает его по спине, уверяя успокоится. Заставляя его утихомирить злость.       — Все хорошо, милый, это все еще наш сын.       — Это не наш сын, ты посмотри на него! Еще два дня назад это был он, но теперь это… — Натан тяжело дышит, глядит на Нила, и не видит в нем своего сына, не видит того, кого любил и перед кем извинялся все эти года. Он видит нечто мертвое, нечто больное, и сердце его болит от осознания того, что Нила почти не стало. Что Нил превратился в тот же ужас дома, стал его мертвой частицей. Осталось дождаться 13 мая, чтобы Нил полностью слился со стенами 1930 дома. Стал его призраком.              Нил опускает голову, не в силах смотреть на Натана, который, поджав губы, пытался сдержать рвущуюся истерику на волю. Он не поднимет руку, не посмеет даже подумать об этом, а просто развернется и уйдет, чтобы успокоиться. Натан вытирает скопившуюся влагу в уголках глаз и, шмыгнув носом, идет прочь из комнаты, расталкивая плечами несколько людей. За ним на кухню идет Ваймак и мистер Уокер, а женщины остаются наблюдать за Нилом, за сыном Мэри, которого она с каждой секундой теряла все больше и больше. Мэри, несмотря на слова Натана, все равно движется к Нилу, легонько обнимает его, словно, надавив сильнее, она могла сломать его кости.       — Все будет хорошо, Нил.       — Может, в больницу обратиться? — неуверенно спрашивает Кейли, так же взглядом оглядывая и Кевина на наличие каких-то травм, потому что понимает, что, что бы то ни было, оно может схватить за горло каждого из присутствующих.       — Больница никак не поможет, — говорит Натали, — его здоровье в руках нечисти, врачи будут бессильны перед ней. В доме может быть какой-то артефакт, хранящий эту нечисть. С учетом того, какой сегодня день, следовало бы поспешить. Дом часто перестраивали, потому там могут быть спрятанные комнаты. Нужно в архиве найти планировку дома. Еще нужно в церковь. Мэри, пусть дети поезжают в Рейвен Фокс, а вы с Натаном отправляйтесь в церковь. Нилу в церкви не появляться. Гордон еще не предупрежден о проблеме.       — Детей отправить в архив? — спрашивает Мэри.       — Пусть Люси поедет с тобой и Натаном, а вот Нилу придется отправиться с Рене и Кевином, он знает дом, потому сможет, если что, рассказать и показать то, что найдет.       — Поедите на нашей машине, — говорит Кейли Кевину, который так и продолжал искать в Ниле того, кого так хорошо помнил. Но не смог найти никого. Лишь какую-то странную мертвую оболочку, за которой бродит странная темная-темная тень. Люси сильнее прижимается к ноге Рене, что стояла и наблюдала за тем, что происходит. Она кивает своей матери и у них происходит какой-то диалог, слов которых Кевин не мог расслышать.

***

      Нила даже не пытались оставить дома под присмотром. Его не пытались оставить один на один. Его не могли взять с собой родители. Просто не могли, потому что Нил был обречен. Он обречен на то, чтобы на него смотрели не так, как раньше. Он обречен на то, чтобы на него смотрели с жалостью и думали о том, что он хрупкий. И Нил не понимает, почему они так думают, ведь в зеркале он видит все того же Нила. Правда, слегка утомленного. Он был рад оказаться за пределами дома. Рад оказаться на свежем воздухе, ведь это позволило ему почувствовать себя живым. Рене с Кевином были удивлены тому, как он оживился, словно жизненная энергия вновь вернулась к нему. Вернула утраченное. Избавила его от мертвезны. И Кевину с Рене удалось это заметить.       Нил, как какое-то невиданное существо, смогло приобрести краски. Его кожа не была столь бледной, а движения стали более уверенными, без той слабости, что постоянно прослеживалась. Нил, оказавшись где-то на свободе, смог снять с себя оковы и почувствовать себя человеком. Однако это длилось недолго.       Стоило ему сесть в машину, закрыть за собой дверь, как что-то садится рядом с ним и забирает у него эти жизненные силы. Вычерпывает их. Кевин и Рене, сидя на передних сидениях, поглядывают на него, смотря в зеркала заднего вида. У Кевина есть права, потому это позволяет ему спокойно водить машину Ваймака. Они едут обратно в Рейвен Фокс, дабы найти изначальную планировку дома, что позволит священнику не упустить места. Всего дома должна коснуться молитва, а если там спрятаны комнаты, значит, там так же может прятаться то, что является ядром всего бедствия.       И Нил знает о спрятанной комнате. Он хорошо помнит проведенное время в Зазеркалье, помнит ту комнату, дверь в которую находилась напротив кладовой, а вот в его время там все заклеено обоями. Он не собирается об этом говорить. Нет. Он просто найдет в архиве записи и планировку этого дома и покажет, что есть эта комната. Если он укажет на нее, сказав, мол, догадался, ему не поверят. И явно посчитают, что с ним что-то не так. И это «что-то не так» определенно серьезное. Оно не свойственно сильное. Не свойственно ужасающе и темное. Поглощает да поглощает его жизненные силы, и словно становится сильнее. Заметнее.       И замечает это не только Нил. Это замечают и Кевин с Рене. Девушка переводит слегка встревоженный взгляд на зеркало заднего вида, когда замечает чернеющую тень, не принадлежащую никому абсолютно. Она просто была. Столь заметна, что тело пронзало напряжение. Спина выравнивается, а ладонь почти механически хватается за крест на груди. Рене сжимает его в ладони с такой силой, начиная нашептывать молитву, и кожа горит. Этот крест горит от молитвы и ощущается неимоверно тяжело под воздействием, кажется, действующей молитвы. Глазами замечает Нила, который прислоняется к окну и глядит на пустую дорогу, ведущую обратно в Рейвен Фокс. Она видит, как он устало моргает, ведь эта странная тень хоть и рассеивается, но вычерпывает из Нила силы. А машина трогается резво вперед, заставив Рене оборвать молитву.       Она смотрит на Кевина.       Руки так сильно сжимали руль, что костяшки побелели. Настолько больно было ему держаться за него. Насколько тяжело ему было сдерживать рвущуюся тревогу. Три дня прошло. Нил спал три дня. Прошло три дня с тех пор, как его шею кто-то сжимал и душил. Кевин не может забыть это как страшный сон, более того, он не может забыть об этом и вовсе. Ему кажется, что те глаза везде, они наблюдают за ним и готовятся напасть. Снова готовы схватить за горло. И Кевин не может спать без страха, не может закрывать глаза: ощущение, что вот-вот его схватят и начнут душить, не покидает его. А сейчас он, завидев в зеркале заднего вида какую-то необъяснимую тень, и вовсе потом покрылся. Его конечности так заледенели из-за напряжения, что он и не заметил, как машина превысила дозволенную скорость. Рене осторожно касается его руки, и это столь неожиданно, что заставляет его сразу прийти в себя. Она пытается натянуто улыбнуться, как-то поддержать, но у нее не получается, ведь они оба знают, что на самом деле творится. И то, что обычно называют выдумками — было видно многим людям. Было видно невооруженным глазом.       Кевин кое-что вспоминает, бросая взгляд на Нила. Еще примерно неделю назад они говорили по видеосвязи, еще неделю назад Кевин подбадривал Нила, что еще немного и они будут учиться в одном университете, играть в одной команде. Еще неделю назад Нил выглядел живым. Прошла всего-то какая-то неделя, а он не может узнать Нила. Это все еще его друг, но иной. Такой другой, что Кевин вновь видит того мальчика, Натаниэля, который боялся ходить в одиночку, не доверял ему толком и опасался, но отвязаться не мог, ведь, несмотря на недоверие, чувствовал безопасность рядом с ним. Кевин рад был знакомству с Нилом. Он рад, что в его жизни есть он. Но он не рад, что Нилу осталось жить почти нисколько.       По словам Рене, ее давняя подруга ровно десять лет назад как раз-таки и умерла в том доме. Умерла в пятницу 13 мая. Кевина пугает эта дата. Пугает, потому что сейчас пятница 13 мая. Сейчас Нил понемногу умирает, сейчас Натан и Мэри с Люси едут в церковь, дабы забрать священника, с которым они беседовали еще вчера, а сегодня дом уже должен быть освящен. Они не могли поехать в архив с Рене, потому что его не смогут оставить одного спящего на случай, что могло что-то случиться. Миссис Уокер предупреждала Мэри и Натана, что те слишком поздно начали действовать, и сейчас нужно было отыскать немедленно планировку дома, найти скрытые комнаты, в которых, как предполагал священник, пряталось некое ядро, удерживающее портал в потусторонний мир.       Чем ближе был Рейвен Фокс, тем сильнее сгущалась гроза над городком. Это черные тучи, которые смерчем образовывались в определенной точке и расстилались дальше, вирусом поглощая небо над городом. Не нужно было разглядывать город, дабы понять, над каким домом явился громовой смерч.       Дом 1930.       Нил выглядывает в окно, почти тянется руками, дабы открыть окно и выглянуть из машины на свой дом. Его так тянет туда, и он не может противиться этому желанию. Прижимается к стеклу сильнее, когда замечает, как мелкие капли дождя стекают, оставляя после себя мокрые тропинки, тем самым размывая картину. Рене замечает это и вздыхает, осознавая, что Нила достаточно опасно на данный момент упускать со своего поля зрения. Нельзя было дать Нилу оказаться в том доме. Она понимает, что проклятие ведьмы настолько сильное, что оно может убить Нила и за пределами дома… Рене хочет верить, что это не так. Она кое-как сдерживает рвущийся поток горя. Это комок, что застрял у нее в горле. Ладонь сжимает крест — единственное, что оставляет ее в здравом уме. Единственное, что действительно отрезвляет и не дает сломаться. Нельзя было давать волю эмоциям, как хотелось бы. Дать волю — показать Нилу, что он обречен. Что нет спасения, и он в скором времени умрет. Как и его семья.       Надежда оставалась на то, что священник окажется прав и в архиве они найдут изначальный план дома, который покажет возможные тайники ядра. Портала между миром мертвых и живых, который стоит закрыть. Святой отец предполагает, что ядром является кукла. А объяснить толком не может, ведь ему толком неизвестна история этого дома; известно только то, что ведьма была помешана на куклах, на магии Вуду. Подробности так же можно узнать в архиве. Они собираются провести там столько времени, пока не получат сообщения о том, что Мэри и Натан уже ждут их там со священником. Нил должен был вернуться к родителям, а Рене с Кевином должны вернуться обязательно в Пальметто. Родители не хотят их оставлять в Рейвен Фоксе, пока не стихнет смерч, пока священник не избавит дом от зла. В особенности это касалось Рене, миссис Уокер настоятельно запретила возвращаться домой, который был напротив Дома 1930.       Остается только действовать указаниям взрослых.       Дождь, кажется, становится еще ужаснее, а дорога словно льдом покрывается, ведь машину начинает несвойственно вилять из стороны в сторону. Кевин сбавляет скорость чуть ли не к минимуму, пытаясь выкрутить руль достаточно, чтобы восстановить утраченное равновесие на дороге. Он еще не попадал в подобные ситуации. Чем ближе город, тем сильнее заливает окна дождем, и дорогу почти не видно. Он может не бояться, что столкнется с чей-то машиной, ведь в период с 10 по 14 мая зачастую по этой дороге никто не желает ездить. Никто не желает из домов своих выходить, ведь именно в этот период весь город будто ходит по тонкому льду, что может в любую секунду треснуть. Они ходят на грани жизни и смерти.       Кевин замечает огромный щит с приветствием: «Добро пожаловать в Рейвен Фокс!», и сразу поворачивает руль, ведь следующая улица вела прямиком к архиву. Стоило проехать прямо и вот оно! Небольшое двухэтажное здание с еще старыми деревянными окнами, с которых давно слезла краска. Осталось проехать какую-то минуту, но в это время Нил чувствует странное дежавю.       Будто сейчас вот-вот что-то должно было случиться, что с ним уже происходило.       В лобовое стекло машины врезается ворона, разбиваясь насмерть.       Рене заливается криком из-за неожиданности, и Кевину приходится резко тормозить посреди дороги. Машина так дергается, что Нила ударяет об сидение. Он понимает, что ощущает тревогу, принадлежащую не ему. Эта тревога принадлежала Рене, и она была столь невероятно заразительной, что голова кружилась. А Рене схватилась за крест. Ее рука начинает кровоточить от того, как она тот крест сжимала, и молитва громкой становилась. Резала Нилу уши, заставляя морщиться. Глаза Рене и Кевина испуганные и пораженные глядели на стекло, по которому расплывалась кровь птицы, а дождь смывал ее тело.       Кевин вздыхает. Смотрит на Рене, но не решается ее привести в чувства. Он паркует машину правильно, ближе к нужному зданию, чтобы не попасть под ливень. Ветки дерева слегка касались машины, и Кевину остается молиться, лишь бы оно вдруг не повалилось. Нил первым покидает машину — это и заставляет Рене резко проснуться от невообразимого гипноза и дернуться за ним. Они покидают машину, и их тут же пытается одолеть погода. Однако им повезло, что дверь в архив была открыта, и они спокойно пробрались в достаточно теплое помещение, что было странно с такими сквозящими окнами. Дверь громко захлопывается, и громкой грозы как и не было. Здесь сплошная тишина. Низкие потолки и небольшие шкафы с книгами, а по прямой было что-то похожее на принимающую точку, за которой сидела миловидная темнокожая женщина с морщинистой улыбкой.       Ее руки сложены, спина ровная, а взгляд легкий и нежный. Нилу не по себе от ее взгляда, а вот Рене и Кевин моментально расслабляются, поддаваясь здешнему уюту, от которого Нилу не очень-то и было уютно. Запах старой бумаги был настолько пронзительным, что он успокаивал, однако Нил настолько привык к мертвенному холоду и запаху гнили, что такая теплота помещения казалась ему чуждой. Странной.       — Здравствуйте, детки, чем могу помочь? — говорит та темнокожая тетушка, склоняя голову набок. Она казалась Нилу странной, слишком доброжелательной. Как будто натягивала улыбку.       — Рада вас видеть, мисс Уайлдс, — уставше улыбается Рене и подходит к стойке, а за ней неторопливыми шагами движется и Нил с Кевином, не желая подходить ближе. — У нас есть просьба. Предоставьте нам, пожалуйста, архивы о Доме 1930.       Улыбка женщины тут же сходит с лица. Она кидает взгляд на Нила, и сразу понимает, что к чему. Это было понятно, как ясный день. Женщина сразу поняла, что Нил является членом семьи, которая недавно заселилась в этот дом.       — Ну, архивы о кукольном домике хранятся у меня в отдельной коробке, — женщина исчезает за стойкой, нагибаясь и ища ту коробку в своем пространстве, а после кое-как поднимает ее на стойку. Та так громко падает на стол, что Кевин дергается от этого. Нил осматривает коробку: смятая, давняя, забита бумажками, фотографиями и какими-то статьями. Первая статья, что бросается ему в глаза, имеет в себе знакомую фотографию. Женщина, а по обе от нее стороны стояли близнецы. И Нил хорошо с ними знаком. Мисс Уайлдс неловко постукивает по столу пальцами и смотрит на Нила, как на что-то очень и очень странное. Словно Нил был каким-то экспонатом в музее, к которому нельзя было прикасаться. — В этой коробке может быть то, что вам понадобится.       Она больше ничего не говорит, не спрашивает, а зачем? Ей прекрасно ведомо, для чего попросили архивы на этот дом. Она и хранить их у себя-то не хочет, первому встречному отдала бы. Женщина знает, какой сегодня день, а потому ее взгляд столь пронзительный, столь грубый и жестокий, когда касается Нила, что он чувствует себя странно. Не может быть такого, что его жизнь перевернулась за считанные минуты, но сейчас, стоя в этом архиве, он чувствует, что медленно движется к краю.       К пропасти, с края которой скоро сойдёт.       Он сделает шаг вперёд.       И окажется в бездне.       Там, где его будут ждать златые глазенки и призрачные объятия.       Нил не чувствует рядом с собой Эндрю. Не чувствует его местонахождения где-то близко, его нет ни в стенах, ни в пространстве. Эндрю нет нигде, и это сильно расстраивает его, потому что, несмотря на то, каким был Эндрю и его состояние, Нилу было спокойнее, когда он ощущал его присутствие рядом.       Кевин забирает коробку, которую им без каких-то документов или проблем отдает женщина. Она сама улыбается, в этот раз заметно натягивая улыбку, которая слегка подрагивала на концах, будто она чего-то сторонилась.       — Я сбегаю к себе домой, — указывает она на потолок, вероятно имея в виду свою квартиру, что была этажом выше, — а вы побудьте здесь, присмотрите за… всем. — Она молниеносно выходит из-за стойки, скрывается где-то за шкафами, что перекрывали вид на двери, и вели на второй этаж, и Нил провожает ее взглядом, пока слышит шуршание со стороны — Кевин с Рене перебирали бумаги.       Это немного заземляет. Их тихие спокойные голоса. В этом помещении было ужасающе тихо, и только уличная гроза давала о себе знать. Нил осматривает все помещение, будто бы между стеллажей мог кто-то прятаться, подглядывать за ними. Голоса ребят отвлекают его на секунду, но этого достаточно, чтобы заметить какое-то странное движение. Заметить, как что-то движется меж стеллажами. Нил пытается разглядеть, делает шаг, но голос Рене его останавливает.       — Тут какие-то вырезки из газет сорок первого года… — она хмурится, пытаясь вчитаться в написанное, а после продолжает: — Тут не про дом. Про какой-то сгоревший 1930 монастырь, наверное, из-за цифры по ошибке попало.       — Смотри, этот священник похож на Нила, — Кевин указывает на одну из фотографий в газете про тот же монастырь. Нилом движет ужасное любопытство, которое словно канатом его повязало, заставив идти вперед. Он оказывается рядом с Рене и Кевином, смотря на газету из-за их спин. Кевин показывает ему фотографию, где изображены все выжившие после страшного пожара, однако парень, похожий на него, явно не был священником. Приходится приглянуться, дабы развидеть хоть что-то в лицах этих людей, как вдруг Нил замечает движение на фотографии. Парень, действительно похожий на него, натягивает злорадную ухмылку, будто шепчет: «Ты следующий». Нил сглатывает, понимая, что ему определенно ничего не кажется. Он уже давно осознал, что, если ему что-то видится — значит, это правда. Это не обман его мозга, а действительность, в которую остается только поверить. Он отворачивается от Кевина и Рене, оставляя их возиться в коробке. Рене очень упорно ищет планировку дома, изредка натыкаясь на какие-то старые вырезки из газет.       Она зачитывает их в голос, пока Нил движется в другую сторону архива, куда его тянет что-то невиданное. Какое-то животное, зовущее за собой. Ступая по скрипучему полу, хочется сморщиться, однако он перестает обращать на это всякое внимание, когда голос Рене произносит вырезки из газет.       — 1977 год французская семья из дома 1930 в Рейвен Фоксе погибла.       — Родители были найдены, ребенок — нет.       — Смерть… семьи Рейнольдс.       — 1977. Найдены куклы в подвале.       — Куклы исчезли.       — Смерть ведьмы. Ее тело было найдено повешенным на дереве в свадебном платье, однако, когда за ней приехал Святой Отец, дабы запечатать ее зло, — тела на дереве не было. Как и следов того, кто мог бы его украсть. На дереве осталась только петля.       — Как твоя семья на протяжении стольких лет спокойно жила напротив этого дома? — спрашивает Кевин, все сильнее морщась, когда читает статью за статьей.       — Понятия не имею, — отвечает Рене и достает еще какую-то газету. Она довольно-таки старая, но прочесть ее удается: — 1921 год. Родители объявили своего сына в пропаже. Тело не могут найти. Эрик Клозе пропал без вести в тот день, когда шел в церковь и больше не вернулся. Каждый, кого не спроси, не мог сказать, видели его или нет. Но спустя несколько дней странные смерти не прекратились. — Нил замирает в проходе, дабы слышать все, о чем рассказывает Рене. Он чувствует бродящий холод по спине, что движется как раз из-за того, что где-то поблизости мертвый бродил. — Через несколько дней произошел какой-то шум в доме 1930, и сын Тильды Миньярд больше не выходил наружу, подозрение пали на его смерть, однако всем известно, что у ведьмы было два сына, что с другим — никому неизвестно. Не отменяется тот факт, что она убила своего мужа, закопав на… — Рене замедляется, вчитывается, а после ее дрожащие пальцы переворачивают страницу, в нежелании заканчивать предложение. Нилу и догадываться не нужно было.       Пока Рене продолжает зачитывать какие-то факты, найденные в газетах того времени, что оказались в ее руках, Нил двигался к тому месту, где его дожидалось нечто. Нечто особенное, ждущее его, поджидающее, как смерть, дышащая в затылок. Какое-то знакомое белое пятно, чье присутствие его не так пугало, как успокаивало. Он заглядывает, заходит в проход книжного, оказываясь между двух шкафов, почти зажатый, а после видит возникающего из ниоткуда белого кота. Он явился просто из воздуха, ступил на подоконник, а в окне виднелась бушующая гроза. Выйти в такую погоду было страшно, невозможно чувствовать себя в безопасности, и это чувство тревоги сильно знобит на кончиках пальцев, оно безумием расползается по телу, и, кажется, это последнее, что чувствует Нил перед тем, как его сердце словно останавливается.       Он переступает порог жизни и смерти — это призрачная линия под ногами, из-за которой саднит жизнь, а воздух становится тяжелее, его как будто бы отбирают у него. И это проблема. Проблема, когда он вновь ощущает то, что ощущал, когда нога его ступила в Зазеркалье. Чувство фантомности своего тела не отпускает его, но что еще более его держит — вид белого кота, кой беспечно сидел на подоконнике да хвостом вилял. Голоса Рене и Кевина больше не слышны, а если обернуться назад — его встречают все те же длинные коридоры книжных полок, а не выход, не зал, — лабиринт.       Эрик, кот на подоконнике сидящий, куда-то привел его или отгородил от глаз людских.       — Эрик? — подает голос Нил. Шепчет, будто кто-то его мог услышать, а ведь так и было. Он боится, что Рене и Кевин услышат, как он с кем-то разговаривает и вновь посмотрят на него так, словно он съехал с катушек. Глаза его широко раскрыты, а тело будто легким становится. Такая легкость была приятна после ощутимого утяжеления конечностей.       Эрик в ответ подает свой кошачий голос — громко мяукает, а после завороженно говорит:       — Не бойся, никто тебя не услышит. Здесь мы одни, — голос его действует как успокаивающее звено, однако не отпускает его мысль того, что они на другом конце городка, вдалеке от церкви.       — Как ты здесь оказался? Где Ники? — последний вопрос является некой командой для того, чтобы рядом с Эриком так же из ниоткуда появился Ники. Это было странно. Как минимум из-за того, что Ники был привязан к церкви и не мог ее покидать, теперь Нила не покидает вопрос, как им удалось освободиться. Ники выглядит серьезно, его кошачье обличье испаряется моментально, и вот на подоконнике уже сидит не кот, а парнишка, все так же шея ранена его, а Нил на нее не смотрит, знает, что может стошнить. Эрик, будучи в облике кота, запрыгивает на руки Ники и ждет, пока тот начнет его поглаживать, и в тишине архивированного смерча слышится убаюкивающе мурчание. Нил хочет улыбнуться этому, однако он обессилен.       — Книга, которую мы вам несколько дней назад еще в церкви дали, была уничтожена, — серьезно заявляет Ники, а уголки его губ натянуты — диссонанс. И Нил не сразу понимает, о чем идет речь. Его память будто пережила автомобильную аварию. Было ощущение, словно он помнит все и ничего. Ему требуется время, дабы вспомнить, о какой книге идет речь, когда он вспоминает тот разговор со сделкой, и что он с Эндрю навеки вечные привязаны друг к другу. Но что больше всего Нила поражает — несколько дней? О каких нескольких дней идет речь? Разве это было не вчера? — Когда книга уничтожилась, с нас спало бремя, кандалы, которые удерживали в церкви, сделав нас свободными, мы сразу стали искать тебя. Предположительно, Тильда приказала Эндрю это сделать, так как он единственный под ее контролем, кто знал, где находится эта книга. Ее уничтожили для того, чтобы другие призраки не нашли ее и не узнали, что можно привязать себя к человеку, как это сделал Эндрю.       — Тильда просекла то, что Аарон хочет привязать себя к Люси, но он не успел. А еще… Кукла Аарона находится у Люси, в то время как кукла, к которой привязана вся твоя семья, Нил, сейчас у Тильды. Ошибкой было ее не брать с собой. Вы обречены, у вас не получится выжить, — Ники, такой всегда улыбчивый, словно специально, пытается что-то сказать с грустным видом и тоном, однако его зачарованное бремя вечной улыбки не дает ему даже изобразить грустный вид. И от того Нилу ужасно. Ники говорит о его смерти, поглаживая Эрика по голове, пока тот мурчал да мурчал, к Нилу двигалось ощущение подступающей смерти.       О чем говорит Ники? Что он такое говорит и почему с такой легкостью?       — Какое… — шепчет Нил, кое-как выговаривая слова. Они резали его уста, резали горло, и ему кое-как удается вымолвить: — Какое сегодня число?       Ники все так же улыбается.       Эта улыбка пугает.       — Тринадцатое мая. Пятница.       Что-то внутри него надламывается.       Хрустит, как кости, что рассыпаются под каждым шагом.       Нил забывает как дышать, забывает, что ему вообще стоило это делать. Он просто замирает. И все, кажется, перестает существовать. Ничего не существует, кроме цифр в его голове, кроме осознания того, что это был конец. Если он ничего не сделает — его семья и он умрут. Никого не станет, и им не сбежать. Не скрыться от этого, потому что ведьма достанет их везде. Куда бы они не пошли — она доберется до них, потому что кукла у нее. Власть у нее, и Тильда дожидается лишь точки кипения, когда ей будет достаточно сил для того, чтобы убить тех, кто ступил в ее дом, кто потревожил ее. Когда часы пробьют 19:30, ряды марионеток Тильды пополнятся на несколько лиц. Она желает быть независимой от Господа и Сатаны, она желает быть отдельным Богом, имея своих рабов.       И если Нил ничего не сделает к тому времени — их семье грозит невероятная опасность, от которой не убежать. Это смерть, дышащая им в затылок, ее острие лезвия уже давно было у шеи каждого члена семьи, надавливало, рисуя кровавую полосу, и только сейчас Нил осознает, что это конец.       Он чувствует приближение кого-то, чувствует нарастающую по горлу панику и словно готов умереть, однако это оказывается всего-то рука Кевина, которая вытягивает его из лабиринта архива в реальный мир, где на него не смотрят два призрака, где их больше нет.       — Какое сегодня число? — вновь повторяет свой вопрос Нил, но теперь он обращается к Кевину, чье лицо сменилось в мгновение. Кевин пытается отвлечь его.       — Нил…       — Какое сегодня число?! — вырывается криком из его горла, и Кевин больше не касается его плеча. Он поджимает губы — неуверенно, боязно, пытаясь вымолвить слова.       — Тринадцатое мая.       — Время? — колющие вопросы вырываются из его рта, и Кевин морщится, не зная, как ему реагировать на резкую смену настроения своего друга. Он не может принять то, что Нил не тот, кем был ранее. Кевин делает шаг назад, будто бы боясь Нила. Будто бы с ним нельзя было иначе, ведь что-то могло случится. И это безумие — еле заметное, еле видимое в радужках Нила, так сильно испепелило Кевина, что он начал ломаться.       Смотрят они оба на наручные часы Кевина.       15:19       До смерти остаётся чуть больше четырех часов, а он стоит в архиве и ищет непонятно что. Ему нужно попасть домой. Ему нужно каким-то образом добраться к Эндрю, чтобы вместе с ним избавиться от Тильды. Нил понятия не имеет, как это сделать, он выходит из коридора и видит Рене, которая обращается как будто бы со всеми, но только с собой. Она стоит за стойкой, развернув огромный рулон бумаги, читая все, что там написано, однако там было что-то нарисовано — планировка дома, как догадался Нил. Он не смотрит на это, ведь знает, что там есть скрытая комната, и Рене ее так же нашла. Она о чем-то говорит, вскользь Нил слышит слова о святой воде, думает, что, если попробовать? Он помнит слова Аарона о святой воде, помнит, как тот приказал ему умыться ею, дабы избавиться от следов мертвого на своем теле. Именно это он и сделал, что, если святая вода может помочь? Если она не сработает, он просто погибнет, ему терять-то нечего. Он погибнет, его семья тоже, он сможет быть всегда рядом с Эндрю. Ведь они… связаны.       Эгоистичное желание быть только лишь рядом с ним столь сильно удушает, что жить спокойно не дает. Нил уверен, что не только в чувствах дело, но и в привязи. Он привязан душой и жизнью к Эндрю, у них единая нить судьбы, которая в данный момент уж больно сильно натянута, одно неверное движение — она порвется. Ему нужно было сделать что-то, что высвободит Эндрю от Тильды, что поможет ему избавиться от этой проклятой ведьмы. Надежда на краю. Где-то между тем и этим светом, мечется со стороны в сторону, не зная, где ей деться и стоит ли все пускать на самотёк или же всё-таки стоило бы ему напрячься да сделать что-то уже.       Нужно что-то сделать.       Он движется к Рене.       — У тебя не найдется святой воды? — вдруг спрашивает он и хмурится, когда Рене отступает от него на шаг так, словно брезгует. Нил понимает, что выглядит как труп, чью могилу только несколько часов назад закопали и теперь снова раскопали, но его все равно это больно задевает.       Рене где-то возится, Нил уверен, что у нее найдется то, что ему надо. Она достает из своей кофты бутылку воды, которая словно всегда была при ней на случай чего-то. Рене тревожно глядит на Нила, смотрит неуверенно и протягивает ему этот бутылек, не касаясь пальцами его кожи. Будто он настолько хрупкий. Кристальный. Не нравится ему это отношение, не нравится, что к нему относятся не как раньше. Он посмотрит на них после, если умрет. Посмотрит на их реакцию. Рене немного неловко отступает от него под предлогом того, что возвращается к бумагам, однако Нил замечает, как она съеживается под его взглядом. Таким взглядом убийцы глядят на свою новую жертву, жаждая увидеть ее вопли и крики, слезы, такой взгляд имеет маньяк, который хочет почувствовать страдания жертвы, которая молит о пощаде и брыкается, пытаясь сбежать.       Рене чувствует себя небезопасно рядом с Нилом, потому что с каждой секундой от Нила остается всего-то оболочка. Он даже не говорит слова благодарности, все так же продолжая глядеть на нее, словно имея дуло пистолета в руках, но в руках он сжимает всего-то бутылек святой воды, чувствуя, как по рукам движется агония. Обессиленная слабость, что практически парализует. Рене смотрит на то, как Нил теряется в рядах между книг где-то в глубине архива и судорожно выдыхает, когда рядом с ней оказывается Кевин. Она глядит на него жалобным взглядом, облизывая губы, потому что они сильно пересохли от вдруг нахлынувшего адреналина.       — С каждой минутой все хуже… — шепчет она Кевину почти неслышно, чтобы у Нила не было и шанса услышать ее слов дрожащих. — Чем ближе тот самый час, тем больше я не узнаю его. Мне страшно. Я боюсь его. — Кевин не понимает, как реагировать на слова Рене, не понимает, как ему действовать, он тяжело вздыхает, и руки его тянутся к ней. Он приглашает ее в объятия, обвивает руками, позволяя разбиться. Тяжелая рука поглаживает блондинистые волосы, а тело Рене подрагивает от адреналина, что смешивается со спокойствием.       Это такой диссонанс двух встречающихся берегов, что они сталкиваются, разбиваясь друг о друга, и остается ей лишь уткнуться в плечо Кевина, принимая тихую поддержку от него. Сам Кевин в ней нуждается. Он не может прекратить верить, что все ужасы накинулись именно на Нила, он не может поверить в то, что от его друга осталась лишь оболочка. Тот, кого они видят — Натаниэль. От Нила осталось ничего. Нил — это смелый мальчишка, который любит спорт, который сделает все для своей сестры, которого не триггерит его настоящее имя. Натаниэль — слабое звено, мальчишка, которого не любили в школе, мальчишка, над которым издевались, мальчишка с плохими родителями, мальчишка. Слабохарактерное существо, которое не может даже взглянуть кому-то в глаза, боясь. Он остался в прошлом, но прямо сейчас Кевин наблюдает за тем, как грани между прошлым и нынешним у Нила стираются. Они смешиваются, создавая нечто совершенно ужасное, нечто, что очень сильно пугает.       Рене дергается в объятиях Кевина, не понимает, что произошло, пришла ли это женщина со своей квартиры или что это вообще было. Кевин понимает, что это ударили входные двери.       Они понимают, что Нил сбежал.       Нил сбежал из архива прямо в смерч погодный, который, кажись, начал специально рассеиваться, когда он вырвался на улицу, когда он смог бросить всех и все, убегая домой, потому что Нил понимает, если он сейчас этого не сделает — будет поздно. Он не знает, что ему стоит делать, он не знает, как ему нужно действовать, но его ужасно тянет домой, он не может противиться этому притяжению, а потому бежит и бежит, несмотря на всё ещё идущий, но уже немного слабый, дождь. Он бежит домой, несмотря на дорогу. Он даже не знает ее хорошо. Никогда по ней не бегал, но почему-то все равно знает, где находится этот дом. Знает, где искать Эндрю.       Бежит он, кажется, вечность, но на деле несколько минут, подбегая к дому. Он замечает нечто странное: несмотря на то, что вокруг темно да царит просто невероятный штор, чем ближе он приближался к дому, тем быстрее исчезал дождь. Как будто бы его не было над домом, но вместо дождя была ужасающая черная воронка в небе, которая закручивалась в торнадо, ветер этот штормовой беспощадно расшатывал то самое дерево, при взгляде на котором Нил замечает петлю. Она висит так, словно на ней вот-вот кто-то обязан повиснуть, и сердце пропускает удар. Одежда его моментально высыхает, словно он и не бежал по дождю, а сердце гулко стучит — то ли от страха, то ли от бега. Ему непонятно.       Понятно лишь то, что вороны, кричащие над домом, кричащие так жестоко, что оглушают, — были предвестниками смерти, они не предвещали ничего хорошего, от того и ужаснее. Он не знает, что ему стоит ожидать, однако замечает ещё кое-что — машину. Авто его родителей одиноко стоит на обочине, но внутри ее никого нет. Нет и намека на то, что в доме есть кто-то, кроме мертвых. В мысли вдруг прокрадывается образ мертвых родителей. Он сглатывает и смотрит на дом, который нависает такой опасностью, ужасающим монстром, пасть которого — дверь.       Нил видит, как дверь в дом открывается сама по себе. Скрипит, а скрип этот — опасная колыбельная, приглашающая его войти внутрь царящей темноты, что виднеется внутри. Он не должен идти по прихоти кого-то, кто приглашает его. Он не должен ступать на территорию этого дома, но, замечая белесый силуэт, мелькающий где-то в той ужасающей темноте, он неосознанно делает шаг, ступая на ватных ногах в дом. Идёт на поводу у этого гипнотизирующего чувства, идёт вслед за тем белым силуэтом, чувствуя, что с каждым следующим шагом он словно оказывается в прошлом. Он делает шаги вперёд, но идёт назад. Каждая следующая секунда — прошлый год. С каждым шагом Нил замечает, что дом меняется. Меняется таким образом, будто становится новее, но на деле он меняется, становясь таким, каким был много-много лет назад. И тогда становится понятно — Нил ступает в прошлое.       Осознав это — не останавливается. Продолжает идти, потому что понимает, что выхода назад нет. Не существует. Если он обернется — сзади его будет ждать смерть. Она будет стоять с раскрытыми для объятий руками, дожидаться, пока он сделает шаг и прильнет к ней самостоятельно. Нил не делает этого. Двигается вперед, чего бы ему это ни стоило.       Он понимает, что никого, кроме него и призраков в доме больше никого нет и не будет.       Никого, кроме него и…       — Эндрю? — дрожит его голос в пустоте. Он заходит в дом, а двери все еще открыты в пригласительном жесте. Заходит, не ожидая ничего; видит совсем другое помещение — внутри стены казались старинно новыми, Нил словно попал в мир, который существовал сто лет назад. Словно ступил в прошлое. Прошлое, в котором его ждал Эндрю.       Эндрю стоит перед ним белой тенью. Белоснежной опасностью, но Нил видит в нем упокоение. Видит в нем спокойствие и дом. Нечто родное, однако с ужасно острыми углами. Об такие углы он грозится пораниться. Пораниться жестоко. Нельзя было допустить этого, нельзя было позволить Эндрю сделать шаг к нему, однако Нил сам это делает. Эндрю смотрит на него маняще, осторожно, а взгляд его постоянно мерцает в неясном тоне — то блеклый и будто призрачный, то четкий и нежный. Белесные ресницы Эндрю подрагивают, когда Нил делает шаг навстречу. Эндрю не может совладать с собой: в нем борются две стороны — одна привязана к матери, другая — к Нилу. Он не свободен. Он в пленении этих двух особ, и кому подчиняться — не знает. Его разрывает в стороны, но сейчас, видя перед собой Нила, Эндрю желает подчиняться лишь только ему и никому больше.       С каждым последующим шагом Нила глаза Эндрю наливаются чем-то очень горестным. На деле острым и явно небезопасным. Он не может совладать с собой, ведь чем ближе Нил к нему, тем ближе руки Тильды к кукле, которая темнотой своей пленяющей обвивает его горло и указывает.       Убей его.       Шепчет прямо в голове, поселившись где-то в разуме, и Эндрю сходит с ума. Его взгляд становится незнакомым Нилу, едва прозрачное тело напрягается, и это заставляет замереть их обоих. Они стоят так, словно на двух берегах, а между ними обрыв. Злосчастный и ненавистный, который не позволяет прикоснуться друг к другу, не позволяет даже посмотреть в глаза, чтобы понять, есть ли у них шанс. Есть ли у них будущее, или им так и суждено умереть. Нил не может думать о своих родителях и сестре, когда перед ним стоит тот, к кому его душа привязана навеки. Он не может думать о ком-то другом, кроме себя и Эндрю. Кроме их будущего, которое связано или смертью, или чем-то неведомым. Нил не видит своего будущего. Не видит больше жизни за пределами этого дома, и теперь, ступив на порог, он словно отрекся от своей жизни, самостоятельно вступив в этот ужас.       — Не двигайся, — грозой шепот разносится по дому, и в этот миг пропасть между ними исчезает. Они снова в доме, чья дверь громко закрывается с характерным хлопком, разнося вибрацию по стенам и телу. Нил не дергается. Склонив голову, он дожидается определенных действий со стороны Эндрю, а тот ступает вперед на нетвердых ногах.       И тогда Нил понимает, что выхода обратного он не имеет. Лишь только смерть и глаза янтарные да жестокие, что завороженно приближаются к нему. Это не его Эндрю. У этого Эндрю улыбки нет, но она словно была — расползается по лицу острием ножа да так остро ранит его лишь своим несуществующим видом, что Нил забывает о всем на свете. Он чувствует, как сердце его болит, разбивается на много-много осколков, когда Эндрю приближается чуть ли не вплотную.       — Эндрю, — вновь шепчет Нил, а Эндрю склоняет голову, широко раскрыва глаза. Голос Нила действует на Эндрю так, будто возвращает разум. Возвращает все на свои круги, но стоит эффекту от голоса Нила пройти, как Эндрю вновь становится похожим не на себя, не на мягкое облако, а на острое лезвие. — Эндрю, послушай мой голос, — говорит Нил, когда понимает, что его голос — некий шанс вернуть Эндрю. Вернуть тому свой разум, выгнать из него Тильду. И это кое-как работает. Совсем немного, а Эндрю морщится. Голова его болит от этого напряжения, голова его разрывается от голоса Тильды, который эхом ломает его кости.       — Замолчи, — жестоко просит Эндрю, ядом насыщает слово и не смотрит в глаза Нила, понимая, что не сможет поднять голову.       — Эндрю, — Нил ближе двигается к призраку, как темень двигается к ним из глубин дома.       — Замолчи! — крик Эндрю оглушает, Нил не успевает осознать происходящее, как вдруг чувствует нечеловеческую силу у себя на груди — Эндрю, практически ломая его ребра, больно толкает к двери, что Нила откидывает. Откидывает сильно и спиной он ударяется об дверь, а она, как стена каменная, не сгибается под ударом этим, не мнется под телом Нила, которое, кажется, разрушается с каждой секундой. Его кости должны были сломаться от такого удара, его голова должна была разбиться, но почему-то он все еще в сознании, почему-то он все еще живой, и агония жестокая еще не пронзила его. Осознание приходит, когда Нил понимает, что Эндрю обнимает его, держит голову, словно извиняясь за этот удар. Эндрю его же откинул к двери, и он же спас от разрушительного удара, шепча дрожащим голосом: — Прости… Прости. Прости.       А Нил подрагивает. Он дрожит, не в силах справиться с накатывающим на него шоком. Глаза слезами словно наливаются. Не видит он — все размыто, но чувствует влагу, а пальцы его впиваются в волосы Эндрю так, словно он никогда не сможет больше ослабить хватку. Чувствуя волосы Эндрю — родные и знакомые, Нил понимает, как скучал. Как скучал за Эндрю, и как же сердце его разрывается от понимания того, что Эндрю руководит ведьма. Эндрю пытается ей противиться, однако голос ее был сильнее. И борется Эндрю не с ней, а сам с собой.       — Эндрю, прошу, пожалуйста, слушай мой голос, — дрожаще молвит Нил, понимая, что слезы сами по себе расплываются по его лицу, он не может их остановить. Он не может перестать сжимать волосы Эндрю, желая остаться в этих объятиях, желая вернуть себе своего Эндрю.       — Не говори этого слова, — предупреждающе шепчет Эндрю мертвым голосом, а хватка на спине Нила становится жестокой. Болезненной. Он дергается, чувствуя боль, движущуюся за пальцами Эндрю. Он чувствует, как тот с безумным упоением чуть ли не сдирает кожу со спины его через одежду.       — Эндрю, — голос Нила так тих, что слова почти беззвучны, — мне больно. — А Эндрю только завороженно, не под своим контролем, только сильнее раздирает пальцами кожу спины Нила, раздирая ее через ткань. Раздирая и раздирая ее, вызывая у Нила болезненный стон. — Эндрю, прекрати, — умоляет Нил, — Эндрю, это не ты. Эндрю, вернись, умоляю. Не слушай ее голос, слушай меня. Прекрати, прошу, мне очень больно.       — Я не… Я не слушаю ее, — не своим голосом Эндрю говорит, не в силах противиться тому, что дрожь охватывает его с головы до ног — Тильда пробирается в тело его, сжимая куклу таким образом, что конечности его ломаются, и он превращается в марионетку, которая не в силах совладать со своим телом. — Она… Мое тело не мое. Прости, прости, пожалуйста, прости меня, я не хочу тебе делать больно.       — Убей меня.       — Что?       — Убей, — хрипло доносится голос Нила, — меня.       — Хах, — раздается смешок Эндрю, однако звучит он без дрожи и вины, звучит он так, словно говорит это совсем не Эндрю. Нил знает, что дал ведьме спусковой крючок, он знает, что выхода у него нет, и лучше он умрет от руки Эндрю, нежели от нитей ведьмы. Лучше последнее, что он будет видеть в своей жизни — глаза Эндрю. И, поднимая взгляд, когда Эндрю отстраняется от него, не обнимает больше, Нил видит не янтарные глаза — он видит белые. Перед ним была ведьма, сидящая в теле Эндрю, с манией смерти она поглаживает его ноги призрачными руками. Лишь только две руки задействованы, но Нил ощущает несколько. Их намного-намного больше.       А после поглаживания останавливаются. Эндрю замирает, смотрит на Нила, а тот словно смирился, словно уже готов к тому, что Эндрю вот-вот сломает его ноги.       — Ошибкой было это, — твердит ему Эндрю, а на лице нет той былой грусти да горечи, лишь только желающая смерти улыбка. Нила ранят слова Эндрю. Ранит то, что Эндрю считает их ошибкой. — Ошибкой было позволить себе почувствовать в тебе тот самый шанс на спасение.       — Ты видишь во мне только спасение?       — Я вижу тебя. Ты тот, ради которого я не хочу сейчас сдаваться, тот, ради которого есть смысл бороться, но… я убью тебя. Потому что я не могу противиться ей, — голос его должен быть горестным, но безумие на лице искрит улыбкой острой, и Нил сглатывает, чувствует, как пальцы Эндрю маниакально сжимают его ногу, будучи готовым вот-вот надавить сильнее, сломив ее.       — Можешь, — отрезает Нил, и руки его вонзаются в пол, ногтями он дерет старые доски, пытаясь не закричать от той боли, которую ему причинял Эндрю. Он пытается не кричать, но внутри него все сгорает. Не только от того, что Эндрю вот-вот раздробит его кости ног, сколько сам Эндрю делает ему больно своими отрицательными покачиваниями головы.       — Не могу.       Нил отчаянно пытается вернуть Эндрю обладание над собой, но с каждой секундой все это теряется, рассыпается на маленькие осколки, потому что Эндрю, даже желая бороться, желая быть сильнее ведьмы, не может ей противиться, ибо она его контролировала, с каждой секундой отбирала силы у каждого, кто находился на ее территории, с каждой секундой она становилась сильнее, становилась кошмарами наяву и желала заполучить всех людей в свое рабство. Она желает сделать свой идеальный мир, в котором она правит, а остальные — ее марионетки. С каждым вздохом Нил осознает, что теряется в этом измерении, с каждой секундой он чувствует, что тело будто бы отделяется от него самого, и это настолько отчетливо ощущается, что он напросто задыхается в эти ощущениях, задыхается в чувствах предательства со стороны Эндрю, чьи пальцы беспощадно врезаются в его плоть, требуя того, чтобы сломить Нила.       А ведьма нашептывает Эндрю на ухо: «Убей его. Убей, и он будет вместе с тобой. Убей, и вы сможете воссоединиться. Убей».       Как бы Эндрю ни старался противиться ей, как ему не было тяжело и желанно избавиться от диктаторства в своей голове, — он не мог. Не мог сделать это физически, потому что тело ему неподвластно. Оно привязано к кукле, но и к Нилу, но второй был слишком слаб для того, чтобы вернуть Эндрю контроль над собой. Нил был слишком слаб и просто сдавался с каждой секундой. Забывает он обо всем, кроме блеклых глаз Эндрю, в которых давно нет того блеска счастья и ребячества. В глазах его виднеется лишь безысходность. Лишь только ведьминское пряжево, чьи концы намотаны на руки его, да дергает она за эти ниточки фантомные, заставляет Эндрю ломать кости Нила.       Они смотрят друг на друга, и с каждым мгновением Нил теряет жизненный оттенок кожи, и прикосновения Эндрю ожесточаются с такой невероятной яростью, что Нил не дышит. Кажется, он медленно умирает, больше ощущая ее на своих конечностей. Они словно становятся прозрачны. Он даже не чувствует, как под ним образовывается странная липкая и смольная субстанция, что, казалось, поглощает его медленно. Отбирает у Эндрю, чьи губы расползаются в острой ухмылке.       — Надеюсь, ты меня простишь, когда умрешь, а после мы встретимся, — движется Эндрю к его лицу, и Нил замечает то, что кожа Эндрю трескается. Заливается черными ломаными линиями, словно паутина, нарисовавшаяся на щеке. Нечто подобное есть и у шрама от сделки, который прямо сейчас обжигал невозможной болью. Нил морщится, когда лицо Эндрю оказывается так близко.       — Я, — хрипит Нил, голос сломан, словно его душили. А его душили. Он, наблюдая за Эндрю, утопая в чувстве безысходности и смирения со своей смертью, даже не заметил чужие руки. Не заметил, как призрачные ладони сильной хваткой обхватили его шею. Он прижимается к двери, а из этой двери возникают жестокие ручища, и душат они, а он не замечает, ибо тело его словно отделено от души. Он замечает удушье только тогда, когда вновь желает заговорить, когда напрягает тело, и душа возвращается. И невозможная боль пронизывает его тело так сильно, что он ломается.       Нил кричит, кричит так громко, а Эндрю так близко к его лицу шепотом говорит молчать, не кричать. Шипит на него, говоря быть тихим, и руки новые возникают из глубин стен, да закрывают ему рот. Несмотря на адскую агонию и болезненную ломоту, Нил старается выбраться из хватки, пока ноги его ломают, пока под ним образовывается субстанция — пропасть в пустошь, где его встретит небытие и смерть.       И кричит он, когда руки из пропасти этой окутывают его тело сильной хваткой, да тянут в это дно, чему Эндрю удивляется. Они смотрят перепуганно и с непоминанием друг на друга. Секунда — и Нила больше нет. Секунда, и его затягивают в пропасть, о которой даже Эндрю не знал. Но Эндрю знает эту пропасть уж больно хорошо. Видел ее много-много лет назад, и теперь она вновь забирает человека, который умер из-за него, снова эта пропасть отбирает у него человека близкого, снова пропасть оставляет его одного. И умирает Нил, когда в пропасть эту попадает, и умирает его тело, оказываясь в этой пустоте, пока глаза закрываются, а он находится в спасении этом. Находится в пучине невиданной, да темнота его поглощает. Все тело его.              Это все происходит так быстро, что сознание просто стирается, и нет больше ничего. Пустота. Он не существует. Не существует ничего.       Не чувствуется ничего.       Однако слышится.       Нил едва слышит чей-то голос. Слова отчетливые не в силах он разобрать, но явно в силах понять, что слышит какие-то странные звуки, но ничего не ощущает. Тело свое он не ощущает. Пустота. Не двигает им, но глаза открывает. Кое-как ему удается это сделать, он не понимает, где он, как он, в какой позе он вообще находится и почему боли нет. Его тело ощущается невозможно фантомным, пока перед глазами образуются чьи-то бледные искалеченные да синие ноги. Такие синие, что на труп смахивают, а щиколотки обвивает красный обруч гематом, что у Нила это должно вызвать тошноту. Эта мерзость перед глазами обязана вызвать у него неприятные чувства, но он ничего не ощущает, кроме пустоты.       Место это кажется знакомым, особенно после того, как, взглянув куда-то вдаль, он замечает знакомое целостное зеркало. Голову поднимает да видит блондинистые волосы и глаза, наполненные пустотой, в которой прячется тревога. Но перед Нилом не Эндрю. Перед ним Аарон, который молча стоит и ждет, пока он очнется, а когда Нил приподнимается, Аарон на него давит:       — Оклемайся быстрее, не то Люси умрет из-за тебя.       — Что со мной? — хрипло с надеждой спрашивает он, а Аарон гневается.       — Да какая разница, когда твоя сестра прямо сейчас в руках Тильды в марионетку превращается! Ты в Зазеркалье, тебе удалось сюда попасть, потому что ты еще не под полноценным контролем Тильды, как и я. Мне удалось найти этот мир только благодаря тому, что у меня наконец-то появился доступ к подвалу. Твое тело находится в желудке дома, и после тринадцатого мая оно переварится, и Тильда повесит его в своем лесу. Так что поднимайся и придумай хоть что-то, чтобы спасти Люси, не то сдохнешь и ты, и вся твоя семья! — Аарон беспощадно пытается ударить Нила, но удары эти не приносят ему никакой боли. Он даже не чувствует их, смотрит с непониманием, осознавая, что все его конечности целы и ничего не болит.       — Я призрак?! — панически воскливает он и начинает прикасаться к телу своему, не ощущая прикосновений этих. Собственная призрачность его пугает, но не страшит факт, что он, наверное, мертв.       — Поздравляю с повышением, а теперь придумай что-то! Вы же с Эндрю этим и занимались, что искали способ, как убить Тильду!       — Мы его не нашли! — голос Нила даже не дрожит, нет ни намека на страх, нет ни боли, ничего. Есть только гнев, сквозящий на Аарона, чье лицо выражало сплошное разочарование и страх смерти. Аарон боится, что они не успеют к тому времени, когда Тильда закончит свое дело, когда она окончательно превратит Люси в марионетку, и плевать Аарону на себя и всех, если он снова станет рабом матери, но ему не плевать на девочку, которая была первым человеком, рядом с которым Аарон смог почувствовать беззаботность и детское счастье, ребячество и просто смог улыбнуться. Он не может позволить матери убить Люси, но и сделать он ничего не в силах. Не знает, как ему действовать, но знает точно, что не наобум действовать — ужасная затея. Последняя надежда была на Нила, которая прямо сейчас рушится на глазах, ведь этот выродок несколько дней гулял на свободе вместе с Эндрю и узнал ровным счетом ничего.       Аарон за голову хватается, не в силах сдержать свои эмоции, не в силах остановиться думать о том, что ждет их лишь только смерть. А Нил на ноги поднимается, и с кармана его бутылек выпадает, он его в мгновение ловит, не оставляя шанса разбиться. Аарон смотрит на этот бутылек, но должного внимания не обращает.       — Тебе бы поскорее что-то придумать, — корит его Аарон, а Нил только гневается, да идет из этого подвала, а Аарон следом движется, не даст ему спокойствия.       — Ты сказал, что Люси прямо сейчас в руках Тильды, это правда? — взволнованно смотрит Нил, а Аарон при словах о Люси сморщился так, словно сейчас его накроет необратимая истерика. Он не может принять то, что Люси может умереть. Аарон обещал себе и ей, что будет ее беречь, оберегать, играть с ней и радовать, но он не смог. Не смог быть для нее хорошим старшим братиком, как и Нил. Нил тоже не смог быть хорошим старшим братом, не смог ее уберечь от этого, и теперь они с Аароном стоят да горечью наливаются, ощущая, как душит эта смерть, как рядом с ними бродит.       — Я похож на шутника? Серьезно?!       Нил на него бутылем тычет.       — Да кто ж вас мертвых, блять, знает! Вам верить нельзя, а вдруг ты сейчас под контролем ведьмы и специально хочешь заманить меня в ее лес и убить?! М? — поднимается он по лестнице на второй этаж, чувствуя наплыв воспоминаний о том, как им с Эндрю было хорошо. Это было словно и столетие назад, а словно и двух дней не прошло.       — Ты сам сдохнешь, если что-то не предпримешь, — кричит на него Аарон, но идет следом, — я бы не стал тебя спасать от рук одержимого Эндрю, если бы ты был бесполезным. Лучше бы Эндрю переломал твои кости, легче бы дышать стало.       — Ты мертвый, какое дышать?!       — Ты тоже уже мертвый, идиот! Но твое тело и тело Эндрю еще можно спасти, в отличии от моего, которое уже давно переварилось в стенах этого проклятого дома! И куда ты вообще идешь?!       — Спасать свою сестру!       — Правда? — Аарон останавливается в проходе своей комнаты. Это его комната, но и комната Нила. В одном помещении кроется история их обоих. Они в том месте, где Нила ломило, где Нил впервые начал ощущать дыхание смерти на своем затылке, где он чувствовал радость, когда ребячился с Эндрю. В этом помещении прятался Аарон, когда Тильда приносила Эндрю адскую боль, в этом помещении он игрался с тенями от свечек и ждал, когда Эндрю принесет пирожок от Ники. В этом помещении они оба жили, чувствовали уколы счастья и невероятную тревогу, а сейчас, стоя в этой комнате со шкафом, что является проводником к их смерти, они чувствуют натянутую надежду, и эта надежда невероятная. И они оба ее ощущают. Последнии удары сердце перед смертью. Последний вздох перед тем, как прыгнуть с моста. Последнее, что чувствуют их небьющиеся сердца.       Нил шкаф аккуратно открывает, но так уверенно, что Аарон не может не почувствовать страх и омерзительные воспоминания из жизни, когда он прятал там кукол, к которым привязаны мертвые люди, а после, засыпая, он чувствовал их шепот, чувствовал их присутствие.       — Ты так печешься о моей сестре, — тихо заявляет Нил, но в голосе нет осуждения и презрения, есть только благодарность, — ты ведь ее любишь, да?       — Она единственный человек, за которого мне не страшно прямо сейчас встретиться с Тильдой, она первый человек, который помог мне почувствовать счастье. Я хочу защитить ее и защищать дальше. Быть ее ангелом-хранителем, потому что считаю ее своей младшей сестренкой. Ты ведь тоже любишь моего брата?       Нил не может ничего сказать о том, что Люси для Аарона важна. Он просто принимает это, принимает мысленно Аарона, как близкого для Люси человека, кем бы Аарон ни был, а потому ему чувствуется странное тепло, когда Аарон говорит про то, что Люси для него — особенный человек, ради которого он готов на все. И Нил на это только кивает, принимает и соглашается. Но ничего на этот счет не говорит, только отвечает на вопрос Аарона тихо, почти неслышно, но в Зазеркалье невозможно что-то скрыть. В Зазеркалье нет ни температуры, ни слышимости, все на поверхности и четкое, это даже объяснить нельзя, лишь почувствовать.       — Да, я люблю Эндрю, но не как брата.       — Фу, — морщится Аарон.       — Это ты фу! — кричит на него Нил. — Люси пять лет!       — Я люблю ее, как младшую сестру, а не как ты — любишь мертвого парня, которому более столетия!       — Я сейчас тебе врежу!       — Я мертвый, мне плевать на твои удары!       — Оболью тебя святой водой и потом мы посмотрим, как тебе будет не больно! — Нил почти хватает бутылек со святой водой, готовясь открыть его да вылить все содержимое на Аарона, как вдруг тот резко его останавливает. Нил замирает. Что-то в голове его происходит, и словно пазл некий складывается. — Постой.       — Ты подумал о том же, о чем и я? — расслабляется Аарон, когда понимает, что Нил не собирается на него святую воду выливать. Они стоят и думают. Настолько тщательно шестеренки прокручиваются в их головах, что они просто молчат.       — Да откуда я знаю, что у тебя в голове. Если вылить святую воду в глотку ведьмы, это поможет?       — Это должно убить ее тело в Паустоше, ну, Паучий лес, мама так называет свой мир. Она привязала свою душу к кукле и спрятала в мастерской. Там же она прячет и остальные куклы, которые Эндрю годами у нее крал. Я думаю, что священник с этим справится. Дом поглотил твоих родителей и священника, вроде, дом выплюнет поглощенные тела, когда тело Тильды умрет, а вместе с ним и измерение, и дом пострадает. Потому уничтожить куклу будет несложно. Главное — молиться на то, что святая вода подействует на нее, как яд. Помнится, она обжигалась, когда в освещенный подвал пыталась попасть. Не знаю, подействует ли, но нужно молиться.       — Я не верю в Бога, — морщится Нил, — верить нужно в себя. У нас получится.       — Фу, не сквози таким героизмом, это выглядит смешно и отвратительно.       — Да хватит фукать.       — В моем лексиконе двадцатого века не имеется слов двадцать первого, я не знаю, о чем ты мелешь, — высокомерно скрещивает руки на груди Аарон и отворачивается от него, как дама средневековья.       — Господи, да заткнись ты уже и открой этот блядский Паучий лес, — Нил гневно указывает на открытый шкаф, а в нем пусто, голая стенка так на них смотрит, будто вот-вот упадет, и оттуда выйдет ведьма. Нил смотрит с укором, смотрит с яростью и ждет, когда же Аарон начнет действовать, а не вести себя, как дама из гарема.       — Ладно, ладно! Успокойся, истеричка.       — Я еще не начал истерить.       Аарон смотрит на него с неким подозрением, если не с осуждением, и оборачивается к шкафу. Это такое странное ощущение: он открывает портал не потому, что ему сказала сделать это Тильда, не потому, что она отдала ему какой-то приказ, а потому, что он сам в том нуждался. Он сам открывает портал и понимает, что открывает дверь к собственной смерти. Это непонятное, впервые ощущаемое предзнамение, когда открывает портал не для того, чтобы отчитаться и вернуться к матери, а чтобы убить ее. Аарон открывает портал, чтобы или умереть, или выжить и наконец-то избавиться от оков окончательно.       Касается пальцем стены шкафа, а та моментально фантомно плывет, закручивается в некую спираль темную, пока со спирали этой дым белый да холодный выползал, и в Зазеркалье, где температура — это что-то едва неощутимое, холод настолько обжигает, что Нил морщится, желая поскорее оказаться в Паучьем лесу, дабы избавиться от холода. Аарон пропускает его вперед, указывает ему идти, но портал не закрывает. С уверенностью идет вслед за Нилом, и так они оказываются за пределами леса. В белом поле, где вокруг лишь туман и небо белоснежное, а под ногами мертвая да мягкая земля. Они смотрят на шкаф. Он стоит посреди поля, и Аарон аккуратно закрывает дверки. Шкаф в таком же положении, как и в Зазеркалье, но вместо темной спирали там были светлые волны, но они моментально затягиваются, ибо это было звеном, что привлекало к себе слишком много внимания призраков, но те водили в лесу, в который им стоило войти.       Нет здесь призраков, по словам Аарона, это — эдакая слепая зона, на которой Тильда никогда не сосредотачивается, ибо здесь был вход в Зазеркалье, а когда Нил оборачивается назад, никакого шкафа там не оказывается. Это была граница с миром Тильды и Зазеркальем, потому они здесь могли не бояться оказаться обнаруженными, бояться стоило начинать тогда, когда деревья перед ними оказались. Деревья эти паутиной между собой соединялись, и Аарон говорит, стоило быть осторожным, идти медленно и не задевать паутину, потому что она — некий сигнал для Тильды. Благодаря паутине она контролирует нахождение каждого призрака в этом измерении, и, если почувствует что-то неладное — мгновенно окажется рядом.       — Каков план? — спрашивает неуверенно Нил, когда видит перед собой дерево тонкое, словно кости людские.       — То есть, ты хочешь сказать, что ничего не придумал? — Аарон вновь яростно на него взирает, а Нил так кривит лицо, словно уже сдался, что Аарон не начал продолжать укорять его. — Тильда сидит в центре леса, прямо спиной к нам, я буду распутывать Люси из паутины и отвлекать других призраков, подкрадись к ней, вылей немного на нее воды резко, а потом, не знаю, в глотку всунь ей бутылек этот.       Нил морщится, вспоминая, как выглядела ведьма, и что ему придется приложить немало усилий, чтобы провернуть все это. Все это на словах легко, но он знает, что это будет сложно.       — Хорошо, — Нил вытирает лицо руками, словно смывает с себя неуверенность и делает первый шаг в лес, в кулаке сильно сжимая бутылек воды.       Они с Аароном разделяются, делают это специально для того, чтобы их разом не могли поймать, вдруг что. Идет он по лесу, осторожно ступая по тропе, осторожно обходя каждое дерево. Идет медленно, чтобы ненароком не попасть в нити паутины, что могло стать гибелью его. Нужно быть настолько осторожным, что Нил вновь словно ощущает, как тело его напрягается, но на деле Тильда обвивала его куклу, и это было ощутимо — щиколотки сковывались от чувства, будто на них обматывают толстые нити. Нил оказался прав. Глядя на ноги и запястья свои, там появляются такие же красные обручи, которые он видел у Аарона и Эндрю.       Идет вперед. А с каждым шагом ему становится труднее.       Ему становится страшно.       Ему не хочется оборачивать голову вбок, не хочется ему видеть то, как Аарон движется к какому-то паутинному кокону, в котором, наверное, прячется Люси. Будь у Нила сердце, оно бы екнуло, будь у него тело, оно бы стало до ужаса ватным и обессиленным, не смог бы он тогда идти дальше. Делать шаги к ведьме, которая сидела в центре мира сего, сидела за веретеном с четырьмя руками да пряла нечто кровавое, сидя в своем свадебном платье, напевая какую-то омерзительную мелодию, от которой Нил теряет обладание, теряется, забывая, с какой целью он здесь.       Палец его большой вот-вот крышку святой воды откроет, ему остается сделать всего-то несколько шагов к этой ведьме, дабы вылить на нее воду, дабы обжечь ее. Но Нил сзади кто-то жестоко хватает за шею, и глаза наверх устремляются резво да видят, как над небом трупы людей висят. Трупы детей, которые были марионетками. Рука такая знакомая специально голову его к небу устремляет, а голос родной да жестокий шипит:       — Ты окажешься там.       Эндрю схватил его за горло, схватил так жестоко, что вот-вот Нил сломается, но боли он не ощущает, не ощущает хватку, но чувствует, что не может пошевелиться. И это проблема, ибо он дергаться резво начинает, начинает панически пытаться открыть бутылочку святой воды, но понимает, если он ее откроет и вылит на Эндрю, то тот обожжется и воды не хватит на Тильду. Нил не хочет делать Эндрю больно. Сжимает бутылочку воды, прячет ее в кулаке, когда слышит хруст костей.       Этот хруст он никогда ни с чем не спутает.       Этот хруст снится ему в кошмарах.       Этот хруст костей и есть его кошмар.       Тильда голову свою в его сторону оборачивает, а Эндрю расплывается в улыбке острой да лицо его направляет в ее сторону, сильно схватив за подбородок, что кости бы сломались, будь Нил в теле. Эндрю специально давил таким образом, чтобы их сломать. Однако их давил не Эндрю, его пыталась убить Тильда, в одной паре рук она держала куклу, к которой теперь привязывала сугубо душу Нила, а в другой держала куклу, к которой привязан Эндрю. И прям дразнится ведьма куклами этими, навязывает Нилу смерть его, да твердит лицом своим мертвым, что не жить ему, не спастись. Ждать только смерть нужно. И движется она к нему, ломая костями, а платье за ней тряпкой волошится, и видит Нил тело ее мертвое да гнилое, с кусками кожи давно попрощавшееся, кости выставлены, что хочется глаза закрыть от омерзительного зрелища, но не дает Эндрю. Направляет рукой его лицо на Тильду, сжимает его тело, душит, пытаясь заломить и не дать вырваться. Они взглядами встречаются, и тогда Эндрю где-то в глубине разума осознает, что Нил мертв, и хватка словно становится слабее. Нил не собирается вырываться, не сейчас, когда ведьма движется к нему смертью, а после нависает над лицом его паучьими клешнями.       — Натаниэль… Тебе скоро будет очень больно, — сломя голову свою, говорит Тильда, а зубы ее черные прямо перед глазами Нила, лицо ее так близко, что Нил не может совладать собой. Он не может даже дернуться, с каждой секундой Тильда сжимает его куклу в своей ладони, и Нил понимает, что его начинает парализовать, но руки все еще подвижны, он пальцами пытается открыть крышку, но в шокированном от омерзительного вида состояния это сделать было слишком сложно, а хватка Эндрю ослабевает, словно он борется внутри с этой ведьмой. — Я хочу сломать твои кости! — плачет ведьма, да руки ее костлявые, две свободных из четырех касаются его щек, выстукивая ритм. — Но ты… мертв. Потому я сломаю тебя морально, хочешь, я убью твою сестренку прямо у тебя на глазах, она-то живехонькая. Я буду ломать ее кости одну за другой, отрывать конечности, а после достану твоих родителей. Убью их! — одержимым счастьем заявляет она, а после глаза ее на Эндрю устремляются, она медленно смотрит на Нила, который не может пошевелиться от каждого слова, которое режет хуже ножа. — А потом я буду делать больно Эндрю… Долго. Мучительно. Чтобы сломать тебя окончательно.       Нил не может это слушать. Не может это слышать и понимает, что ломается уже от этих слов, когда вдруг слышит невозможный оглушающий вой, заставляющий мигом открыть глаза и взглянуть на происходящее.       Аарон со спины отрывает руки Тильде, в которых она держала кукол, делает это настолько резко, что ведьма не успевает опомниться. Руки ее отлетают, и она мгновенно теряет контроль над своим же измерением. Она теряет нити, которые связываются с каждым призраком и не может никому приказать из-за боли да агонии. Аарону удается ее сломить, потому что он пробыл в Зазеркалье достаточно, чтобы освятиться, он пробыл в заточении достаточно, чтобы наконец-то увидеть в Тильде монстра, а не свою мать. Она причинила Люси слишком много вреда, и Аарон не может позволить ей продолжать причинять его другим детям.       Тильда пытается вернуть себе оторванные конечности, но Жан и Элисон оказываются не боязливыми да хватают ее руки, не давая им вырваться и вернуться к хозяйке. Они убегают на достаточное расстояние, чтобы, если вдруг руки вырвутся — будет время. Аарон просто невероятно благодарен Жану, который вырывает куклы из рук Тильды и передает их Элисон, отобрав у нее конечность ведьмы. Сама Элисон бежит в сторону Люси, отдает ей куклы, не дает Люси встать с земли, укрывая да успокаивая ее от раскинувшегося зрелища.       Пока Аарон повалил мать, да пытался ее челюсть сломать. А Нил брыкается, пытается избавиться от хватки Эндрю, кричит на весь лес.       — Эндрю, отпусти меня, черт возьми! Эндрю!       — Ты умрешь, — шепчет Эндрю ему на ухо.       — Не умру! Мы не умрем! Мы связаны навеки, пожалуйста, ну отпусти меня, Эндрю!       — Я ненавижу это слово, — злостно шипит Эндрю да валит Нила на землю и душит. Душит так сильно, что Нил теряет силы, теряет надежду, но не теряет любовь к Эндрю. Он не может отделаться от ненависти к ведьме, которая сотворила с его Эндрю такое, он не может перестать думать о том, что Эндрю так же сломан внутри, как и он. Нил не может сдержать гребаных слез, которые появились из ниоткуда и так же начали исчезать, только оказавшись на его лице.       — Эндрю, я тебя люблю очень сильно, услышь меня, умоляю… — шепчет Нил, давясь собственными словами, и это то, что ломает Эндрю, это то, что заставляет его мгновенно просто ослабить хватку и сломаться. Глаза болью наливаются, осознанием того, что он сотворил с Нилом, и Нил ждет, когда руки Эндрю от него отпрянут, когда Эндрю расслабится достаточно.       И это происходит. Нил пользуется этим моментом настолько неожиданно и резко, что Эндрю не успевает осознать происходящего, когда Нил неровными шагами бежит к ведьме, а Эндрю не может ринуться за ним, потому что Нил быстрее, он проворнее и он знает, что делать. Он видит, как Аарон отчаянно пытается сломать матери голову, как она кричит от агонии, ибо святость рук сына ее обжигает до адской агонии, и Нил не собирается медлить.       Он резко открывает бутылек святой воды, падая на колени прямо перед лицом воющей ведьмы, которая дергается да пытается вырваться, но не успевает вылить воду на нее, потому что его останавливает Эндрю, но Нил был быстрее.       Он хватает Эндрю за руку так резко, что тот просто позволяет это сделать, не успевает он среагировать, и Нил направляет руки так, что вода разливается над ртом Тильды, попадая ей прямо в глотку. А она заливается таким оглушительным криком, что голова Эндрю раскалывается. Никто не реагирует на крик этот, кроме него. Никто не морщится от ее агонии, кроме Эндрю, которого откидывает на несколько шагов от ведьмы, да скручивает от боли. Эндрю кричит, потому что святая вода попала и на него, потому что святая вода разлилась на их с Нилом метки, и теперь все зло сквозящее умирало в Эндрю. И он корчился от боли, лежа на земле, пока голос Тильды стихал, пока она медленно превращалась в пепел, и все ее конечности вместе с ней умирали. Как и измерение. Оно рассыпается с каждой секундой, рушится пазл за пазлом, падает в черную пропасть, что остается лишь только дожидаться, когда кусочки земли уйдут из-под ног.       Но Нила волновало не это. Его не волновало то, что Тильда умерла, его не волновало то, что им осталось здесь, в измерении, всего ничего. Его не волновало то, что им удалось выжить. Его волновало только то, что Эндрю было больно. Ему было настолько больно, что он скрутился в калачик на земле и рыдал навзрыд от боли. От такой невероятной боли, что Нил не мог смотреть на это без чувства пропасти внутри себя. Он словно призрачно ощущает боль Эндрю, падает перед ним на колени.       — Эндрю, ты будешь жить… Извини меня, прости, что я задел, я… Я не хотел делать тебе больно, — Нил берет Эндрю на руки, обнимает его так крепко, будто теряет навсегда. Обнимает так, словно Эндрю вот-вот умрет, а тот прижимается к нему, да обвивает руками, несмотря на откуда-то взявшиеся неимоверную боль и слезы. — Эндрю, ты будешь жить, ты живой… — Нил так крепко обнимает Эндрю, так прижимает к себе, чувствуя слезы на щеках своих, что забывает о всем, забывает о том, что измерение рушится. Забывает обо всем.       Аарон стоит сзади них, держит в руках напуганную Люси, которая так же с надеждой к нему прижималась, он смотрит на Эндрю и Нила, радуется тому, что они будут жить. Что будет жить Люси. Что он сможет стать ее ангелом-хранителем. Смотрит он на то, как Нил прижимает к себе Эндрю, и не может развидеть, как сильно Нил дорожит Эндрю, как сильно его любит, что без колебаний доверяет Люси Аарону, лишь только взглядом проверяя, что с ней все в порядке. И глазами заплаканными Нил смотрит на Аарона, видит, что тот держит Люси и улыбается, и этого достаточно. Ему достаточно того, что призраки из глубин леса вышли, дабы посмотреть, кому удалось их освободить. Нил слышит смешанные благодарности, видит, как тела покидают этот лес и уходят в чернеющую пустоту, но его волнует только Эндрю, который ослабевает до такого состояния, что кажется неживым.       — Он будет жить. Вы будете жить, — твердит над ним Аарон, и земля рассыпается под их телами, превращаясь в пепел.

      Да пустота поглощает их разом.

А после — тьма. И нету боли.

Лишь шелест пепла на ветру.

Все куклы спят и чьей-то волей

Дом сгинул в темном-темном горе.

Он вспыхнул — будто бы прощался,

В огне исчезли страх и зло.

Все души, кто не удержался,

Ушли в небытие — назло.

А он лежал — в его объятьях.

Тот ради жизни воскресал.

И дом, что прятал всех проклятых,

Вдруг пламенем вздохнул и все.

      Повторяющиеся звуки оказываются где-то на фоне сознание постоянно выводящей из себя трембитой. Это постоянное «пип», раздающееся словно в голове. Оно стабильное, но оно непонятно откуда доносится. Открыть глаза кажется чем-то невозможным, чем-то очень-очень тяжелым. И сковывает его все. Нити. Твердые и прочные. Он ощущает их по всему телу и желает избавиться от дискомфорта, но у него не получается. Пробует сначала пошевелить пальцем, но оказывается способным на большее — шевелит рукой да кое-как открывает глаза. Его тут же ослепляет белоснежный свет, а звук «пип» становится еще громче.       Двигает головой по сторонам, пытается понять, где он и что с ним. Чувствует свои слабые конечности, но в них словно силы зарождаются, и тогда Нил приходит в себя. Он видит маму, что сидит прямо на его… кушетке. Он в больнице, а свет этот белый — больничный. «Пип» этот странный — пульс его, который ускоряется, а Мэри с улыбкой радостной пытается его утихомирить.       — Тише, милый, все хорошо, ты в порядке, — мило улыбается она, а пульс в норму не приходит, хоть и становится более стабильным и не таким быстрым. — Врач вот-вот придет.       Нил хочет приподняться.       — Лежи-лежи, — пытается она его обратно уложить, но Нил не останавливается. Он желает подняться, он желает сесть да узнать правду. Он приходит в себя, возвращается в свое тело и наконец-то дышит, но ему мешают раздражающие трубки.       — Где Эндрю? — первое, что хрипло вырывается из уст Нила, и улыбка Мэри меркнет.       — Я сейчас аккуратно тебе расскажу все с самого начала, только не волнуйся, прошу.       — Мам…       — Все хорошо, милый. Мы смогли выжить. Сейчас август. Ты был в коме. Мы с Натаном очнулись на дворе, когда дом начал гореть. Он сгорел. Полностью. А после вы появились из-под земли… Ты обнимал парнишку одного, мы и врачи не могли разъединить вас долгое время. Люси пробыла в больнице всего месяц и сейчас она вновь радостная да живехонькая, нашла трех котов и назвала их Аароном, Ники и Эриком, мы переехали в Пальметто и теперь живем по соседству с Ваймаками. А что насчет Эндрю... Он пробыл под наблюдением и лечением врачей до конца июля. Никто научно не может объяснить ничего, но… с ним все хорошо. Натан не позволил государству забрать этого мальчика. Нам удалось сделать для него документы, а так же оформить над ним опеку. Теперь он официально в нашей семье. И да, Нил, мы знаем о вас. Эндрю нам рассказал.       Нил сжимает руку матери, понимая, что все закончилось так, как должно было быть. Все закончилось настолько хорошо, что камень с его груди медленно отпадает. Он выдыхает, чувствуя, как к нему приближается счастье.       — А где папа? — тихо спрашивает он, а Мэри вновь улыбается.       — Они с Эндрю и Люси в коридоре.       Нил хочет к ним. Он обязан увидеть Эндрю, обязан увидеть Люси и обнять ее крепко-крепко. Извиниться перед ней, извиниться перед Эндрю, извиниться перед родителями. Он желает утонуть в объятиях каждого, желает крепко обнять и заплакать, но слезы не могут пойти, потому что он был слишком обессилен. Все это закончилось. Дом сгорел и больше ведьма никого не потревожит, они выжили, а призраки смогли заполучить свободу. Им удалось побороть зло. Удалось остаться вместе.       Он ненароком смотрит на свой палец, а там еле видимый шрам от сделки с Эндрю. Шрам этот почти не видно. Но он там есть, и Нил понимает, что ему не стоит больше бояться чего-то. Испытания в жизни его уже закончены. Главное, что вся его семья жива.       Врач приходит к нему спустя несколько минут, и у Нила удается выпросить разрешения на то, чтобы выйти из палаты, доказательство тому были аномально хорошие показатели, и, став на немного слабые ноги, Нил почувствовал свободу. Почувствовал прилив сил. Мэри за руку его ведёт, выводит в коридор.       И Нил встречается взглядом с Эндрю. Эндрю поистине красивый, столь невероятно живой и счастливый. Улыбается дрожащими губами и движется к Нилу. Мэри отступает от них, не дает Натану рвануть к сыну, позволяя Нилу и Эндрю оказаться в своем особенном пространстве.       Эндрю аккуратно, будто боясь сломать Нила, обнимает его, укладывая голову на плечо, а Нил только сильнее обхватывает его, и все же у него получается пустить слезу счастья в плечо Эндрю, который шепчет:       — Я тоже тебя очень сильно люблю.