Чëрная полоса на его фотографии

В ушах воет тревожная сирена. Из репродуктора, перебивая сигнал тревоги, спокойно повторяет раз за разом роботизированный дикторский голос: Внимание! Критические повреждения ядра. Пожалуйста, немедленно эвакуируйтесь! Что-то взрывается, от чего корабль трясёт и шатает так, что даже Чарли прекращает петь про вентиляцию, прерываясь на чертыхание. Удивительно, но последнее говорит Генри о большем, чем первые два. Даёт понять, что всё действительно не очень хорошо и им стоит поторопиться. Стикмин поднимает глаза, вглядываясь в темноту, пытается приблизительно понять, как далеко пилот. Опирается на локоть, вытягивая другую руку, на ощупь проверяет можно ли ему двинуться дальше. Вентиляция узкая, плечи трутся о железные покрытия стен, тормозят движение, но вот, наконец, скрипит крышка люка, и проникающий свет освещает плечи и волосы Чарли. Спустя пару секунд они уже выбираются наружу и практически тут же пускаются бежать — потому что станция продолжает рушиться; обломки заваливают проход в коридоре, придавливают под собой некоторых преступников. Удача была на их стороне: отсек со спасательными капсулами парни находят быстро. Дверь поддаётся только после хорошенького удара по сенсорной панели. — Фу-ух, это было напряжно. — нервно посмеивается Чарли, пытаясь отдышаться. Генри может в ответ лишь покивать головой на слова пилота. Он почти не запыхался, но сердце всё равно стучало в ушах, в висках, а пальцы мелко дрожали. За всё прошедшее время смерть много раз дышала ему в спину. Что сбегая из тюрьмы он чувствовал, как она грозилась отобрать его жизнь, что во время первой совместной миссии с пилотом она протягивала к нему свои костлявые руки, что сейчас. Мужчина отчётливо слышал её замогильный шёпот, которым она отсчитывала последние мгновения его жизни; и как он стих, когда они попали в капсулу, заставляя слабо улыбаться. Да, было напряжно, но теперь они в безопасности, и всё будет хорошо. — Не могу дождаться возвращения дом- Не успевает Чарли закончить, как чьи-то цепкие руки хватают Стикмина за плечи и буквально выкидывают из капсулы, отчего он растягивается на жёстком полу. Всё происходит слишком быстро: вот только раздаются звуки драки, а вот его уже поднимают с пола и снова забрасывают в капсулу. Генри успевает лишь хлопать глазами, сидя на заднице. Член клана Топпат, тот самый, что и выбросил его, пытается снова добраться до него, как дверь с негромким писком закрывается у того прямо перед носом. Мужчина поднимается на ноги, через иллюминатор замечая, как Чарли валит преступника с ног, а затем ловко вдавливает щекой в стекло, скручивая руки за спиной. — Не волнуйся обо мне-ауч, — его голос на секунду прерывается из-за сопротивления, — я найду другой выход! Генри успевает лишь послать пилоту непонимающий взгляд, как его вжимает в дверь шлюза — сразу после слов Кэлвина капсула вылетает из отсека и улетает в открытый космос, стремительно удаляясь от станции. Тишина куполом накрывает оставшегося наедине с собой мужчину, что неотрывно смотрит в иллюминатор. — Генри? Ты здесь? — как внезапно передатчик, что дал ему Чарльз, шипит, раздаётся знакомым голосом, хозяин которого то ли выдыхает хрипло, то ли так кажется из-за возникающих помех. — Чëрт… Он меня потрепал. Однако я уложил его. Где-то здесь должна быть ещё одна капсула. Стикмин вскидывается, прижимая одной рукой наушник плотнее к уху, а другой в стекло упирается, глазами ищет. Что вот сейчас, сейчас, ещё чуть-чуть и из орбитальной станции вылетит ещё одна красная капсула. — Но мы это сделали. Мы их уничтожили. Хороший был план. — мужчина хмурится. База преступников всё отдаляется и отдаляется, но никто её больше не покидает. — Можно сказать, это был наилучший план. Приёмник снова разражается помехами и внезапно резко замолкает. Больше не шумит, не задыхается от чужих фраз. Зато задыхается Генри, беспомощно колотит кулаками по покрытому трещинами стеклу иллюминатора, когда видит, как орбитальная станция вдалеке взрывается яркой вспышкой, моментально привлекая внимание. Мужчина жмурится, бессильно упирается лбом в иллюминатор, сжимая дрожащие пальцы и мысленно проклинает всё и вся. Топпат за объявленную войну правительству, само правительство, себя. Но больше самого себя, конечно. Глаза застилает пеленой, он трясёт головой, в которой калейдоскопом двигаются воспоминания, затягивают его собой на глубину. Рука всё ещё сжимает наушник, где теперь слышно лишь молчание мёртвого космоса.

***

Могила у Чарли красивая. Нет, конечно, памятник обычный — серый, гранитный, с инициалами того, кто, по идее, должен лежать под этим же надгробием. Вот только тело не нашли, всё, что осталось от бравого — да, немного глуповатого, рассеянного, но тем не менее бравого — пилота, лишь красные, поломанные наушники. Ну и светлая память. Зато вид отличный — Генри сам место выбрал. На склоне у моря. Здесь приятно проводить время — что он и делает почти всегда от зари до заката. А если его нет на могиле — он в баре. Пьёт до невменяемого состояния. Но даже напившись, умудряется дорогу к склону находить. Генерал из Правительства сначала пытался его как-то на путь верный наставить — то в команду запихнуть хотел, то в одиночную миссию, да Генри не захотел. У них он не числится, а даже если и зачислили, ему это не нужно. Раз в пару недель можно поймать кого-нибудь разыскиваемого, — этакий охотник за головами — а потом опять на могилу или в бар. Никакой командной работы ему тем более не надо. Был товарищ, и того потерял. Больше не хочется. Воспоминания каждый день бьют собой по солнечному сплетению. Во сне мучают, заставляя страдать. А ведь кошмарами даже не назовешь — Чарльз в них не обвиняет, не кричит на него. Лишь смотрит, от напряжения морща лоб, когда преступник вырывается. Глаза у него зелёные-зелëные. И в них горит что-то между «я знаю» и «всё будет хорошо». Что он может знать, Генри понятия не имеет, потому что всегда молчит. Сколько не пытался — он хотел и скулить, и выть, а на деле лишь молчал, будто воды в рот набрал. Зато просыпался от того, что каждый раз едва не срывал голос. Боль эта в груди — неописуемая. Он никогда никого не терял, всё один, да один. И смерть всегда стороной обходила, хоть и готова была занести над его головой косу каждый раз. В этот раз тоже обошла, но, видимо, надоело с пустыми руками уходить, вот и решила прихватить по пути того, кто для Генри был важен. Чарльз во сне улыбается солнечно — Стикмин тянется к нему глупым мотыльком, летит на его свет то ли в надежде отогреться, то ли в самоубийственной привычке-инстинкте, но по итогу лишь сгорает, не оставляя после себя даже пепла. Генри задыхается в бескислородной реальности — его не спасает даже алкоголь.

***

— Всё будет хорошо, не волнуйся обо мне, — зелёные глаза улыбались всё ещё той улыбкой, которую Генри привык называть солнечной. — Где-то здесь должна быть ещё одна капсула. Нет-нет-нет, нету! Нет капсулы! Ты не выберешься! — Генри упирается ладонями в стекло иллюминатора. Его голос почти срывается на истеричные ноты, столь несвойственные всегда собранному и серьёзному бывшему преступнику. Стикмин долбит кулаками по покрытому трещинами стеклу, ногами по железной двери шлюза. Он готов носиться белкой в колесе по капсуле, лишь бы сделать хоть что-то. И впервые его действия приводят к долгожданному — неожиданному, не такому как хотелось бы, но долгожданному — результату. Трещины на стекле увеличиваются и расходятся. Ещё несколько ударов и стена, разделяющая их, рассыпается мелкой пылью из осколков. На шок нет времени — Генри вытягивает руки из капсулы, стекло впивается в кожу, режет её, заставляя истекать кровью, но мужчина не обращает на это внимания, притягивая пилота к себе ближе и едва не душа в объятиях. Он готов хоть вылететь в открытый космос, хоть сгореть дотла — ему всё равно. Он впервые за столько времени смог достать до Чарли. И, к его удивлению, он не сгорает. Кэлвин больше не солнце — не бездушная звезда, огромный раскалённый шар в холодном космосе. Его прикосновения не оставляют на коже солнечных ожогов. Он согревает. И теплом своим проникает куда-то под рёбра, в самую душу, что давно заживо замёрзла. В этот раз Генри просыпается не от собственных криков и не от слëз. Он просыпается от ощущения чего-то постороннего на спине и плечах. Мужчина трëт глаза, непонимающе оглядываясь, и практически сразу же натыкается взглядом на чьи-то ноги в камуфляжных штанах и тяжёлых ботинках. Стикмин поднимает голову выше — человек какой-то. Лица толком не видит, но зато то, что незнакомец сжимает в руках наушники Чарли, он замечает прекрасно. Но все слова застревают в глотке, когда незнакомец, заметив что он проснулся, опускается на землю, так, чтобы его лицо было на уровне глаз. Улыбка у него не солнечная, но всё ещё знакомая. В зелëных глазах горит удивительно яркий, упоительный огонь. И нежность, от которой ещё сильнее сбивается дыхание. Генри неверяще глазами хлопает, затылком о надгробие прикладываясь, рот то открывает, то закрывает, как выброшенная на берег рыба. — Чарли… — шёпот срывается с губ, хотя мужчина не понимает даже на что надеется. Он не понимает, каким чудом пилот выжил, ведь он не мог и не должен был, но вот он. Прямо перед ним! «Быть может, опять сон?» — мелькает у него в голове, пока мозг пытается осознать реальность в её искажённом состоянии. Он боится сомкнуть веки, лишь обезумевшим взглядом сканирует фигуру перед собой; боится, словно даже слабый порыв ветра может унести вслед за собой хрупкую иллюзию, которая окончательно разрушит сознание. Но фантазия не исчезает — вместо этого Кэлвин усаживается рядом. Места под надгробием было немного, потому пришлось потесниться — соприкосновение плеч и коленей было неизбежным, но это лишь помогло унять сомнения Стикмина. Ведь теперь он чётко ощущал, что Чарли действительно здесь — тёплый, живой, дышащий. Тысяча вопросов завертелись в голове, точно рой пчёл, но пилот начал говорить до того, как успел прозвучать хотя бы один из них: — Я же говорил, что там должна быть ещё одна капсула… — повернулся он к напарнику, чуть устало улыбнувшись. — Как долго ты здесь? — Второй день. — чуть прикинув в голове даты, тихо ответил Генри, на что Чарли тяжело вздохнул. — Ничего… — пилот надевает на голову наушники и закидывает ему руку на плечо, плотнее закутывая в плед и прижимая к себе ближе, — больше такого не будет.