кленовый лист на ветру

Серебряные цепи звенят на сапогах, задевая орошённую кровью траву. Незнакомец распахивает зонт, и капли тихо барабанят по ткани. На неловко протянутом вперёд пальце краснеет пара их алых разводов. От призрачной фигуры тянет резковатым ароматом каких-то диковинных цветов и страхом, но не угрозой: Се Ляню отчего-то думается, что это странное существо не причинит ему вреда, а лицо под завесой шелковистых черных волос кажется лицом не ужасного демона, но прекрасного юноши. Сквозь них можно разглядеть очертания тёплой улыбки и густых опущенных ресниц. Руки мягко касается холодное, мертвенное серебро и изящные пальцы, лицо расцветает необычайным смущением. Нельзя определить, холодны ли его пальцы, но по какой-то причине прикосновение кажется таким нежным и бережным, будто бы для демона Се Лянь сделан из хрусталя. И он, к своей неожиданной неловкости, тихо вспыхивает, словно зажжённая на мгновение свеча. Но стоит сделать неосторожное движение — и фантом рассыпается на сотню хрупких бабочек, чьи крылья блещут тончайшим стеклом, исчезнув, будто приятное видение. — А позже, когда он прижимается к груди, из которой не слышится биения сердца и после, перебирая волосы Саньлана, Се Лянь встречается взглядом с плутовским огнём внутри тёмных глаз, где на глубине тихо мерцает холодок хрустальных бабочек, и обо всём догадывается. Хуа Чэн — пламенный, словно янтарь горящих по осени кленовых листьев и холодный, будто покоящееся в тёмной сокровищнице серебро, предстаёт перед ним хрупким и преданным до невозможности юношей. Давно минули столетия, однако огонь веры и трепетного восхищения не погас. Кожа его мягкая, невозможно бледная и холодная, словно снег. От прикосновений по телу проходит вспышка внезапной боли, а Саньлан морщит лицо, однако не отдергивает сплетённые в странном, почти по-детски наивном и неловком жесте пальцы. Се Лянь осторожно касается его руки слегка дрожащими губами и прикрывает глаза. Наверное, если бы в груди Хуа Чэна билось сердце и работали лёгкие, он наверняка услышал бы его сбивчивое дыхание. Чувство странное — оно расползается по телу нежностью и удовлетворением от внезапного азарта. Хочется снова дотронуться, но вовсе не хочется доставлять неудобство. На немой вопрос в глазах Се Ляня Саньлан лишь неопределённо улыбается и аккуратно убирает с его лица волосы. От почти невесомого прикосновения пальцев по всему телу пробегают горячие мурашки. Лица находятся так близко, и сейчас Се Ляню видно, будто тот силится что-то рассказать, много чего, но не решается, и лишь неясным взглядом ощупывает красное от смущения лицо напротив. Саньлан хорошо притворяется живым, но Хуа Чэн, кажется, уже не стесняется своего мёртвого тела и скользит холодными пальцами по покрытой мурашками коже; скользит, словно шелковая лента, под тканью одежды, всё смелее и все дальше тянет руки. — Быть может, ты предпочёл бы прикосновения живого человека, а, гэгэ? — шепчет он насмешливо на ухо Се Ляню, и тот замечает, как разглаживаются твёрдые и грубоватые черты лица, обретая чуть более здоровый оттенок белоснежной кожи, а спустя мгновение на него смотрит из-под тени густых ресниц совсем юное лицо. Чувствует сипловатое дыхание и глухой стук в грудной клетке, слышит запах железа и цветов. — Как тебе угодно, — улыбается он и прижимается к его телу, ловя каждый отстук сердца в горячей груди. Коротко и тихо ахает, когда Саньлан осторожно оглаживает его лицо своими руками и чувственно целует, щекоча спутанными волосами, и когда, отстранившись, нежно обнимает его за спину руками, в которых не чувствуется не только напора или неприятной настойчивости, но и достаточной храбрости. «А что, если в своём настоящем обличье я некрасив?» — вспоминает он слова Саньлана и усмехается. — Так должно быть гораздо приятнее, — горячо выдыхает тот рядом с шеей. Поцелуй не поможет ему высказать всё, о чём горит его душа, но Се Ляню достаточно и этого. Быть может, когда-нибудь он услышит из его уст тайные откровения, какими бы они ни были, и поможет хоть ненамного облегчить груз его ноши. Сейчас он может лишь прижаться к нему ближе, ощутив биение жилки на шее, и постараться быть настолько нежным, насколько горит и его собственная душа, опалённая неожиданной любовью к демону, что оказался живее живых. — На алтаре покоится нежный цветок с тонким стеблем и белоснежными лепестками, рядом — зажжённая палочка благовония. Се Лянь невольно расплывается в улыбке, понимая, насколько символично это подношение и насколько дорогим его сердцу станет подарок.