Глупый

Плёнка. Вокруг него, вокруг них, вокруг семьи, стелется сверху (как далеко Верх?), снизу (Низ под ним, под ними, под Шахтой, в Шахте, где темнота), по сторонам. Она распространилась повсюду, как заразная болезнь, паразитирующая в своём Хозяине. Но она и есть здесь Хозяин. Захватила каждый угол, каждый свод, каждую пещеру - всё. Красная со всевозможными оттенками жёлтого, розового. Наслаивающаяся друг на друга и отрывающаяся целыми пластами под гнётом ударов десятков таких же, как он. Истекающая сукровицей, гноем, лимфой до тех пор, пока не срастётся обратно. Дрожащая, шумящая, идущая волнами (Франк-спаситель, лишь бы не Норма Выработки, лишь бы не больно). Нашёптывающая его имя отовсюду, из каждой жилы, из каждого мышечного тяжа.       Джосайя Джосайя ДЖОСАЙЯ-       Единое целое. Система. Организация. Организм. Есть ли органы? Есть сплетения мышц, тканей, тяжей. Среди них – пузырящиеся жижей нарывы. Он пересадил себе парочку таких. Давно хотел. Ещё когда попал сюда, хотел такие. Теперь рука, нет, кирка, рука слева, кирка справа. Кирка красивая. Удобная. Для работы. Но красивая. Сустав, костяное острие (причинившее боль, причиняющее боль), а дальше, а выше – несколько светящихся жёлтых пузырей. Как фонарики. Он больше не трогает их, не смотрит, как вытекает из них оранжевая мутная жидкость. Он бьёт только стены. Белые, коричневые, красные, с примесью каменной крошки и крови, остающихся после ударов. Бьёт – не больно. Работает – не больно. Хорошо, когда ходит, но если ходить, приходит Старший Смены и тоже бьёт. Не стены, а позвоночник, торчащие суставы и обломки костей, сдирает кожу остриём и отвешивает киркой затрещины, да такие сильные, что до темноты. Темнота - это Низ. Низ - это не Верх. Верх – хорошо, потому что Верх – это Град, а в Град хотят все. Все хотят бетон, крепкие трубы. Не пещера с мясом и овощами, сгрудившимися в кучу дома. Там каждому своё, каждому отдельно. Как было во времена прежнего Джосайи.       Теперь он должен работать, отдыхать и есть. Зоб работает, чтобы все могли есть. Все едят, чтобы работать. Отдых в промежутках. Ему нравился отдых, пока он не начал вспоминать. Пока не начал получать обрывки жизни Джосайи Кавиани. Пустота сменилась темнотой и жаром, исходящим от сотни таких же тел, как он, сгрудившихся на полу. Сознание не плыло, оно удерживалось на месте сотнями слов, новых старых понятий, информацией. Он не знал морского прибоя, не знал шторма и цунами, но это всегда было похоже на медленное и мучительное утопление. Он топил свои кости, мясо и кожу в вареве роящихся за затылком мыслей. Плёнка говорила с ним, ей не нужен отдых (потому что она забирала его), не нужна еда (весь он, все они – разбрызганные капли). Она говорит и думает, а значит, её даже нельзя съесть. Она хочет обнять его, прижать, впитать, утешить. Дети Плоти без неё несчастны. Без неё они не оформлены. Бессмысленны.       Но Джосайя Кавиани не ищет смысла или формы. Он хочет быть свободен, как Вестник Гуло. Как те, кто выбрался на Верх, в Град. Поэтому он барахтается в Темноте, хотя и не умеет плавать в ней. Каждый день (неделю? Месяц? Год?) он дышит испарениями, втягивает в себя густой, плотный воздух, пропитанный запахом сотен тел. Вонзает лезвие руки-кирки в подвижную, растекающуюся стену. Раз. Сильный замах, свист лезвия, рассекающего духоту. Два. Рука погружается в горячую, липкую, влажную массу, высекая пасту из смеси каменной крошки, крови и лимфы.       Раз. Два.       Раз.       Два.       Работа помогает голове не болеть из-за мыслей. Просто ударяешь стену и приближаешься к Граду. К Свету. К Верху. Так говорит Старший Смены.       - К Свету.       Чтобы существовать, нужно думать и говорить.       - Хе-хе-хе-хе. Свет. Град. Вернуться в Град.       Кто не думает и не говорит, тот овощ. Овощи съедают. Он работает, и Зоб работает, он ест, и Зоб ест, но не его, потому что Джосайя говорит и думает. Просто. Скучно. Необходимо.       Кавиани уже не чувствует времени. Не чувствует руки. Не чувствует вибраций Плоти под босыми ногами. Не чувствует голода. Он даже не знает, где именно находится. Вокруг никого нет, и хотя он слышит вдали завывания чудовищ своей семьи, отражающиеся от упругих стен пещеры, ему всё равно кажется, словно он один. Наедине с хищной Плёнкой, что хочет поглотить его. Он замахивается и бьёт, замахивается и бьёт. Суставы болят, торчавшие под поверхностью кожи позвонки прорываются наружу, повреждая спину. Кровь смешивается с испариной и стекает вниз, и ему душно, и он будто сгорает, а должны гореть стены, шепчущие ему одну и ту же сводящую с ума мантру. Дыхание вырывается страшными хрипами, силы покидают изуродованное тело с каждым громким выдохом. Однообразная пытка, которая оставляет на нём больше следов, чем на стене.       Ему хочется прилечь. Хочется, чтобы ветерок, стелящийся внизу, принёс с собой столь желанную сейчас прохладу. Окутал собой лоскуты содранной кожи. Он думает о том, чтобы ненадолго прикрыть глаза, мысленно поприветствовать спасительную пустоту и немного послушать зазывающий шёпот Плоти вместо хрипов и однообразного гула…       Из грёз его вырывает несильный удар по голове. Джосайя широко распахивает глаза и оборачивается. Его взгляд сталкивается с внимательными золотыми глазами напротив.       - Ты потерялся, Глупый?       Старший Смены. Кавиани так и не понял, как ему удаётся передвигаться по Шахте так, чтобы под ним не колыхалась Плёнка. Как он находит его в запутанных коридорах Шахт? Может быть, действительно сговорился с Плотью и перемещается сквозь стены?Как сказал Вестник, Старший тут очень давно, и нет никого, кто был бы старше него. Тогда почему он так боится Нормы Выработки? Или того страшного Демона с сотней длинных пальцев по всему телу? Как много он знает? Про Шахты, про Плёнку, про Град. Тяжело сомневаться в том, кто первым встретил тебя в этой обители ужаса и тлена. От этих размышлений голова предательски начинает болеть сильнее.       - Глупый опять работает и думает одновременно. А надо поочереди. Пошли. Не поешь, не сможешь дальше работать.       Нескладная фигура удаляет дальше по широкому коридору, не сомневаясь в том, что Джосайя последует за ним. Кавиани едва волочит ноги, всё ещё пытаясь отдышаться. Спёртый воздух застревает в лёгких (или что у него теперь вместо них?), с трудом усваивается клетками тела. Где-то впереди слышно урчание Зоба. Оно отзывается волной дрожи по всей поверхности Плоти, неведомым образом заставляя нарывы светиться ещё ярче. Все хотят есть. Кто не ест, тот становится овощем и больше не может радовать Демона Нормы.       - Кто работает, тот попадает в Град. Копаем в Низ, чтобы попасть на Верх, - голос Старшего отдаёт чем-то механическим, но из его уст это всё ещё звучит как неопровержимая истина.       Тела в пещере Дома всё так же непрерывно трепещут, шевелятся, но молчат. Молчание это хорошо. Оно не делает больно. Молчат овощи, а овощи – это его еда. Работа Зоба. К нему уже выстроилась длинная очередь из голодных, жаждущих корма сородичей. Джосайя не уверен, всегда ли их было так много. Он замечает в толпе своих братьев Худого и Модного, с которыми иногда вместе работал. Ему хотелось бы знать их настоящие имена, а не те, которые раздал Старший Смены. Модный показывает Худому очередной цветной фонарик, который он вырастил в складках своего выпирающего живота, а тот слушает и издаёт восхищённые звуки. Если бы Джос мог улыбнуться, как раньше, он бы так и сделал.       Они со Старшим занимают последние места в очереди, у стены рядом с выходом из пещеры. Природное любопытство заставляет Кавиани разговориться со своим наставником.       - Почему ты называешь меня Глупым? У меня же есть имя. Я Джосайя Кавиани.                Собеседник разворачивается к нему всем корпусом. Золотистые глаза прищурены, а за костяной маской ему чудится усмешка.       - Потому что ты глупый. Кто дал тебе другое имя?       - Стена. Плёнка. Она живая. Думает и говорит, даёт мне вспомнить.                Старший Смены проводит длинным пальцем с наростами по подбородку, прежде чем ответить:       - Ты был глупый. Бил не стену, себя. Не ел. Много говорил. А теперь Глупый учится слышать. Никогда не ешь то, что думает. Не ешь то...       - Что говорит, - Старший воодушевлённо кивает, соглашаясь.       - Да!       - И тогда сможешь работать. Будешь работать – попадёшь в Град.       - Молодец, Глупый! На Верху бетон, отдельные норы, вода… Да, вода, она в Граде. Ох, вода!..       Кавиани выуживает из недр памяти разговор, состоявшийся, когда он только попал в Шахты.       - Ты сказал, что в Граде будешь мыться. Зачем тебе мыться?                Старший нечленораздельно ворчит, почёсывая остриём своей кирки изуродованную ногу. Задумывается, будто бы вспоминая что-то. Прям как Джосайя, когда на поверхность всплывали кусочки прежней жизни где-то над всей этой Плотью.       - Раньше был только Град. Много воды. Чисто. Безопасно. Сейчас тут только стены и работа.  И опасно. Чтобы снова стало хорошо, нужно будет отмыться. Очиститься. На Верху, - он указал киркой на потолок, где сплетались между собой в жуткие узоры мышцы и сухожилия. Дом.       Вода. Звучало как что-то важное и нужное, но сейчас ему были нужны только переваренные Зобом овощи. Кисло-сладкая жижа с кусочками тел, заботливо переваренная и тёплая. Мозг - это желудок, голодный до информации.       - Я тоже хочу быть чистым.                Старший молча затрясся.       - В Граде можно всё. Наша цель – работа. Мы создаём Град. Работай и будешь вознаграждён, - Старший Смены подтолкнул его вперёд, к Зобу. - А теперь, хватит болтать, Глупый! Иди есть! Надо есть…                Приём пищи проходит быстро. Джос не проливает ни капли, чтобы не злить Зоба. Приятная жижа (суп? Это же как суп?) с мясными кусочками наполняет его внутренности, приносит удовольствие и мягкое тепло. Он устраивается на отдых в сплетение других тел, таких же сытых и довольных. Старший Смены всё ещё бродит рядом, поглядывая на него. Кавиани не удерживается от вопроса:       - Та женщина. С пальцами. Она вернётся, чтобы сделать мне больно?       Впрочем, об этом вопросе он тут же жалеет. Страх и горечь в глазах наставника заставляют его наполненный желудок перевернуться. Старший громко вздыхает, после чего приближается к нему. Его шагов всё ещё совсем не слышно. Кавиани устало прикрывает глаза, желая как можно скорее провалиться в спасительную темноту. Сквозь пелену накрывающей его дремоты он различает тихие слова:       - Ложись, Джосайя. Отдых. Надо.                Он бы подумал, что это снова Плоть посылает ему свои любимые мантры. Но Плоть никогда не гладила его по голове длинными, узловатыми пальцами. Именно этот жест приносит ему долгожданный покой.                Он не хочет, чтобы тот Демон вернулась за ним. Она не из Дома, она не семья. Семья звучит, греет, кормит, заботится. Старший Смены. Он тоже заботится.  Почему-то Джосу кажется, что его не дадут в обиду. Не причинят боли.       И он засыпает, принимая спасительные-утешительные-мягкие-знакомые объятия Пустоты, с чужой рукой в растрёпанных отросших волосах и убаюкивающим теплом где-то под рёбрами.