Кто в твоей голове?

Однажды он начал мыслить. Не было ни звуков, ни света, ни запахов, ни ощущений. Были лишь апатия и скука. Еще до того, как он успел осознать себя, он уже знал ответ на каждый вопрос, который мог бы прийти к нему в тот момент. Только родившись, он уже имел полное безразличие к жизни. У него не было желаний, не было причин, не было мотивации, и его эмоции были настолько слабы, что, казалось, их и вовсе не существует. Он был пуст от всего, что можно назвать человеческим, но полон всем остальным. Полон скуки. Скука. Его первое в жизни желание зародилось. Он хотел, чтобы что-то развеяло эту скуку. И тогда пришел голос. — Привет! Ты слышишь меня? Можешь не отвечать, если не хочешь. Меня зовут Хината Хаджиме, а тебя — Камукура Изуру. Я рад знакомству с тобой! Это было первым, что он когда либо слышал в своей жизни. Такое скучное представление. Такое скучное имя. И его имя? Он находил это не важным, но наличие имени является обязательным для человека. Он может принять его. Однако он не понимал, что такого радостного в знакомстве с ним? Кто такой этот Хината Хаджиме? — Наверное, они ошиблись на счет тебя, но так даже лучше. Мне было страшно, когда они сказали, что хотят стереть части меня. Но из-за этого теперь у меня есть кто-то. Я рад. Стереть? Его личность хотели изменить на свое усмотрение, но вместо этого создали Изуру. Он знал это. Это скучно. Хаджиме был скучным, но все еще было лучше, чем раньше. Он мог почувствовать призрачный отголосок его эмоций. — Я знаю, что тебе скучно, но я сделаю все возможное, чтобы тебе стало лучше. В моей комнате не так много вещей, но я буду стараться. Положись на меня! Изуру было все равно, что хочет сделать Хаджиме. Все его попытки были уже предугаданы и помечены, как скучные. Скучно. Но эта скука уже не кажется такой мучительной. *** Жизнь Хаджиме была чередой повторений в замкнутом пространстве. Он вырос в белой комнате, окруженный безразличными людьми в белых халатах. Он всегда чувствовал одиночество. У него были книги и игрушки, но он хотел встретить других детей. Иногда мальчик скучал по тем временам, когда разные врачи учили его писать и читать. Теперь он должен учиться самостоятельно, если хочет, конечно. Его мир — это бесконечный цикл операций, тестов, уколов, процедур и плохого самочувствия. Его тело болит чаще, чем нет. Иглы вводят в его руки так часто, что иногда Хаджиме перестает их чувствовать. Его тело испещрено бледными шрамами в самых различных частях. Он знает, что за пределами этого места есть лучшая жизнь, но он также хорошо понимает, что ему не суждено выбраться. Герои никогда не спасут его. Хината совершенно безразличен к этому факту. Иногда ему становится невыносимо плохо от препаратов, которые ему дают в нездоровых количествах. После этого он свободен от всего, что так сильно ненавидит, и может просто целыми днями лежать на своей кровати и наслаждаться приемами пищи без уколов, анализов крови и лекарств. Ему никогда не лгали, что он болен, но и не говорили, чего хотят достичь, помимо вживления талантов. Когда это не связано с медицинскими процедурами — это одно из занятий из безграничного списка, в которых Хаджиме никогда не преуспевал. Что бы он ни делал: виды спорта, занятия искусством, изучение математики или же поэзии, уборка, готовка, разговоры и наблюдение — неважно, ведь всегда ему повторяют одно и то же: «Нет признаков таланта». И каждый раз эти слова одинаково расстраивают. Хината хочет, чтобы хотя бы раз безразличные глаза ученых загорелись интересом, а в их голосах был слышен восторг. Хаджиме искренне напуган, когда слышит, как врачи говорят о последнем эксперименте. Это страшно. Ему вскроют голову. Такого никогда не было. Будут копаться в его мозге, чтобы изменить его личность. Он знает, что в нем нет ничего особенного, но он не хочет быть другим. Хината хочет остаться своим собственным человеком со своим образом мысли. Но его мнения никто не спрашивал. Когда Хаджиме просыпается от наркоза, он чувствует себя как раньше и по-другому одновременно. Словно в собственном уме ему вдруг стало тесно. Словно там есть что-то еще. Кто-то еще. Он не говорит об этом врачу, но упоминает, что испытывает странную скуку. Мужчина хмуро кивает и записывает. Напоследок он говорит, что новое имя мальчика — Камукура Изуру.

***

Проходит некоторое время, прежде чем Изуру получает доступ к органам зрения. Он видит Хаджиме, видит их скучное среднее тело. К тому моменту он уже знает о нем достаточно: девять лет, группа крови A, родился первого января и другие вещи. Ему долгое время не хватало общения, поэтому Хината без умолку болтает о всяких скучных вещах теперь, когда у него появился слушатель. Иногда Изуру отзывается. Он предпочитает молчать, но отвечает на прямые вопросы. Несмотря на то, что Хаджиме потратил свою жизнь на поглощение литературы, он не понимал многих вещей. Это были зачастую простые вещи, связанные с работой общества, к которому он никогда не был допущен. Он не понимал концепций торговли, конкуренции, правительства, классовых систем, законодательного и судебных органов. У Камукуры был талант к преподаванию, благодаря этому Хаджиме легко усваивал новые знания. Изуру должен был стать воплощением таланта. Он был тем, что все эти ученые так жаждали достичь. Однажды он достигнет предела в каждом доступном ему таланте, его потенциал мог бы быть безграничен, если бы все это не было таким скучным. Развивать таланты? Что интересного в вещах, в которых он автоматически станет лучшим? Сейчас намного менее скучно объяснять Хаджиме все эти вещи, которые он не понимает. Хината всегда говорит с ним, смотря в зеркало. Для него логично предполагать, что они должны обладать одинаковой внешностью. Возможно, он начинает думать, что они что-то вроде близнецов. Ему проще искать общения, видя лицо. Это дало Изуру достаточно времени, чтобы смотреть на Хаджиме. И что-то странно медитативное было в том, чтобы смотреть в эти глаза. Глаза были единственным, что не было скучно в мальчике за счет уникальных меток запрета. Так символично.

***

— Что такое отчаяние? — однажды спрашивает Хаджиме, невидяще смотря на страницу книги. — Как оно ощущается? — Это осознание собственной беспомощности в удовлетворении целей и желаний, беспомощность перед неизбежными событиями, разочарование и принятие травмирующих и разочаровывающих вещей. Можно по-разному охарактеризовать это состояние, но никогда не будет достаточно точно. Вряд ли ты испытывал это. — Почему? — мальчик озадаченно потеребил страницу. — Чего ты хочешь? — неожиданно изменил тему Изуру. — Ну, я бы хотел, чтобы мы всегда были вместе, — слегка задумавшись, ответил Хината. — Ты не можешь испытать отчаяния, никогда не испытав надежды. Человек в отчаянии в подобной ситуации хотел бы умереть или нашел бы в пытках наслаждение. — Почему? Чего бы хотел человек с надеждой? — Ты вырос в таких условиях. Ты не знаешь ни лучшей, ни худшей жизни, поэтому ты не можешь ни отчаяться, ни надеяться. Твоя жизнь постоянна и неизменна, в ней просто нет места этим понятиям. Но человек, выросший, к примеру, в развитом обществе с семьей и друзьями, попав в подобные условия будет надеяться на спасение и пытаться бороться. Человек, полный надежды, будет желать прежней свободы. — Надежда и отчаяние — это противоположности? Как добро и зло? — Это следствия друг друга. Просто в зависимости от обстоятельств и причин, они могут быть катализаторами трагедий. — Обе эти вещи звучат так, словно без них было бы лучше, — пожаловался Хаджиме. — Я анализировал отчаяние. Оно бесполезно для людей. — Но оно все еще существует. Наверное, это потому что люди нелогичны. — Люди предсказуемы и скучны. — Может и так, но определенно должны быть вещи, которые ты не можешь предсказать. Это обязательно развеет твою скуку. Изуру не ответил. На этом разговор был окончен.

***

Прогресс исследователей был медленным. Оно и не удивительно, учитывая, что весь эксперимент продолжается почти всю сознательную жизнь Хаджиме. Нет сомнений, что все это является незаконным. У этих людей должны быть некоторые проблемы с получением оборудования, препаратов и финансирования. Было бы естественно предположить, что они боятся потерять единственный образец. Под воздействием неизвестных веществ колючие русые волосы Хаджиме начали темнеть и быстро отрастать. Ему не нравилось, но столько бы их не отрезали, это не помогало. Он не хотел ходить с длинными волосами, как какая-то непонятная девочка. Его стригли всего две недели назад, а они уже отросли до плеч. Изуру начал чувствовать. Тактильные ощущения быстро наскучили ему, так что он не считал это чем-то особенным. Раньше у него и зрения не было. Хината жаловался чуть больше, чем раньше. Прибор на его шее вызывал зуд и просто раздражал тем, что был так похож на ошейник. К нему чаще крепили провода, его чаще заставляли забираться в громоздкие машины. Его голову вскрывали чаще. Хаджиме рассеянно водил пальцами по бинтам на голове. Было немного утешительно не видеть их за всеми этими волосами, хотя мальчик и не хотел признавать это. И они мягче, чем когда либо. — Тебе нравятся длинные волосы, Изуру? — Это немного менее скучно, чем короткие, — после короткой паузы ответил тот. — Можешь иметь их для себя. Они продолжают расти, а я ненавижу расчесывать их, — проворчал Хината, но не получил ответа. — Зачем они вообще делают эти вещи? Таланты — это потрясающе, но их действительно должно быть много? — Они хотят доказать, что таланты превосходят причуды, — холодно сказал Камукура. — Ты здесь, потому что у тебя нет причуды. Ты чистый лист, с которым они могли сделать все, что угодно. — Я никогда не видел, чтобы кто-то использовал причуду. Причуды же есть почти у всех? Кажется, чаще рождаются с причудой, чем с талантом. Все и так должны понимать, насколько потрясающи таланты. — Многие люди остаются недовольными тем, что имеют и с чем рождаются. Двадцать процентов населения не имеют причуды, половине из них больше пятидесяти. Дети без причуд рождаются все реже. В обществе, где естественно иметь причуды, они белые вороны. Из оставшихся восьмидесяти процентов приблизительно треть имеет бесполезные причуды, никак не помогающие в жизни. Многие из них, не имея надежды быть признанными за причуду, обращаются к поиску талантов, которые встречаются и того реже. Для отчаянных людей свойственно искать радикальные решения проблемы, когда все остальное не дало результатов. — Ммм… — промычал Хаджиме, сжав подол своей больничной пижамы. — Они надеются, что станут лучшими, получив таланты, превосходящие причуды? — Бездарным людям свойственно желать того, что им недоступно, — немного резко ответил Изуру. — Они — скучная, ничего не значащая масса, тянущая талантливых на свой уровень. Разве это не то, что тебе говорили ученые? — Но тогда получается, что я такой же, — замотал головой мальчик, немного повысив голос. — Я не хочу ничего не значить! Я здесь, потому что я ничего не значу? Если я исчезну, то это никого не будет волновать? Я только материал, который используют и забудут? — глаза Хаджиме налились слезами. Он тщетно пытался утереть их рукавами, но вскоре сдался и спрятал лицо в ладонях, сдавленно всхлипывая. Изуру мог проанализировать всю ситуацию холодно, разбирая каждую причину нервного срыва Хинаты по полочкам. Он знал, какие эмоции испытывает другой и почему. И все эти вещи были скучны и последовательны. Но… Но… Но почему вдруг среди отголосков эмоций Хаджиме он нашел что-то, что принадлежало ему самому? В его мир, полный одной лишь скуки, проникло что-то еще. Что-то совершенно незнакомое. Почему ему вдруг стали небезразличны чужие страх, печаль и боль? Почему это вдруг вызвало у него антипатию? Это сочувствие? Он достаточно привязался к Хаджиме, чтобы чувствовать к нему что-то? Так ли незначителен он, если смог вызвать у Изуру эмоции? — Пока я здесь, ты всегда будешь что-то значить. И у меня нет возможности куда-то уйти от тебя, — без сомнений сказал Камукура, немного тише, чем обычно. Хината еще немного повозился, но через пару минут всхлипы утихли. — Изуру, ты можешь пообещать мне, что никогда не забудешь меня, если я исчезну? — слабо спросил мальчик. — Моя память совершенна, так что в этом не должно быть сомнений. — Пожалуйста, для меня? — с надеждой просил он, сжимая халат. — Обещаю, — согласился Изуру, решив, что легче идти по этому пути. — Спасибо! — Хаджиме счастливо улыбался для него в зеркало. И в этот момент он испытал что-то еще.

***

Глаза Хаджиме налились красным. Его снимают со многих препаратов сейчас, так что он круглые сутки чувствует тошноту и усталость, чтобы быть озабоченным такой ерундой. Он не мог ни есть, ни пить. Почти всегда за ним наблюдал кто-то из врачей, и из-за этого он даже не мог поговорить с Изуру. Жизнь была невыносима сейчас. Хината просто хотел уснуть. Изуру заметил, что он начал иметь влияние на тело. Рефлекторные движения были быстрее за счет его быстрого мышления. Он все еще не мог сознательно заставить что либо двигаться, но это был лишь вопрос времени. Процедуры продолжают медленно воздействовать на Хаджиме, отодвигая его дальше в подсознание, заставляя уступить место другому. — Знаешь, а сегодня наш первый совместный день рождения, — с некоторой долей оптимизма сказал мальчик. — Так что с днем рождения! — Праздники бесполезны по своей природе. — Ты должен был поздравить меня в ответ, — надулся Хаджиме. — Почему это важно? — спросил Изуру, хотя уже предугадал ответ. Иногда он надеялся, что может услышать что-то неожиданное. — Я даже не знаю, действительно ли сегодня наш день рождения, но мне сказали так. Я действительно не думаю, что это так важно. Меня никогда не волновал этот день. Но теперь есть кто-то особенный, кого я могу поздравить. Я просто благодарен, что у меня есть ты, — немного смущенно ответил Хината, но ему все еще слишком плохо, чтобы чувствовать себя неловко из-за этого. Скучно. Хаджиме всегда такой скучный. Но Изуру не может жаловаться на это. Почему-то это кажется утешительным. Чувствовать что-то к этому мальчику уже кажется естественным, хотя он все еще не может объяснить этот феномен. Камукура не собирался сопротивляться. Эмоции быстро наскучили ему, как и все остальное, но испытывать их все еще было лучше, чем ничего. Это не значит, что чувства становились менее иррациональными. Для Изуру, созданного, чтобы превосходить человека, эмоции, эмпатия и интересы были не нужны. Но вот он здесь, испытывает симпатию к скучному, обычному человеку, которого однажды должен заменить. Это печально. — С днем рождения, Хаджиме, — вдруг сказал Камукура, когда Хината уже не рассчитывал на ответ. — Спасибо! — счастливо улыбался тот. Изуру чувствовал его радость. И было тепло.

***

Хаджиме начал терять контроль над телом. Если Изуру не помогал ему двигаться, он был медленным. Ему было тяжело, мелкая моторика исчезла, сознание едва ли оставалось прямым. Они вступили в конфликт, и Камукура медленно одерживал верх. Он расчесывает волосы, черные, словно уголь, отросшие до копчика. Хината с радостью избавился от обязанности ухаживать за ними. Он продолжал находить их раздражающими. — Мне нравятся твои волосы, — с несвойственной ему нежностью сказал Хаджиме. — Ты все время повторяешь, как они раздражают. — Но теперь это твои волосы. Мне не нравятся длинные волосы для себя. — Это твое тело. — Мы постоянно смотрим в зеркало. Там больше нет меня. Я помню, как я выглядел. Теперь там отражаешься ты, — раздраженно ответил мальчик. — Изменения цвета волос и глаз являются следствием влияния препаратов и операций. Они не стали такими из-за меня. — Это не важно! Важно то, что у тебя наконец-то есть собственная внешность! — воскликнул Хаджиме. — Знаешь, раньше ты просто был этим скучающим голосом в голове, но теперь я могу представить тебя, как отдельного человека, — он замолчал, не получив ответа. — Это тело все время пытались сделать лучше, чтобы ты мог использовать весь свой потенциал. Ты должен будешь заботиться о нем, Изуру. — Ты больше не хочешь управлять этим телом? — Хочу, но… Несправедливо, что только я веду все время. Да и… не похоже, что у меня есть выбор. Я не хочу, чтобы ты думал, что я держу на тебя обиду или что-то еще. — Было бы естественно злиться на меня или ученых за то, что происходит с тобой. — Я зол. Но в тоже время я чувствую себя хорошо, ведь, несмотря на все, у меня есть ты. Я люблю тебя, Изуру. Я не променял бы это на что-то еще, — мягко сказал Хаджиме. — Что ты думаешь обо мне? — Ты абсолютно средний, скучный человек, с немного менее скучной историей. — Это жестоко! Неужели тебе ни капельки не жаль меня! — возмутился Хината, забыв о своем предыдущем настроении. — Я мог бы попробовать нарисовать тебя, но теперь я слишком обижен для этого. — Твои рисунки в лучшем случае посредственны для твоего возраста. — Эй!

***

Изуру не хотел это признавать, но от правды бессмысленно убегать. Он начинал чувствовать беспокойство из-за состояния Хаджиме. Его талант супер-аналитика позволил ему с крайне высокой точностью предсказать, чем все это кончится, и это не обнадеживало. С самого начала существования Изуру или же с самого рождения Хинаты — детали не важны — их судьбы были решены за них. Но один никогда не пытался сопротивляться, а другой не видел смысла. И теперь они оба подходят к неизбежному финалу. По какой-то причине, никто не против. Они все же поменялись местами. Теперь Изуру должен проходить тесты и переживать операции, быть подключенным к странным аппаратам. Хаджиме может почувствовать облегчение, в некотором роде, видя, что Камукуру не волнуют подобные вещи. У него уже было достаточно болезненного опыта, о котором он предпочел бы навсегда забыть. Хината с дрожью вспоминает процедуры, в ходе которых его мышцы, кости и связки должны были стать более крепкими, гибкими и долговечными. Все начиналось с уколов. Много-много уколов в разных частях тела, от которых он не мог и пальцем пошевелить без всепоглощающей боли. Это был ад наяву. Врачи отказались давать ему обезболивающее или снотворное, чтобы наблюдать его реакции. Хаджиме терял сознание и просыпался с такой частотой, что те недели слились для него в грязную мешанину из слез, рвоты и запаха мочи. Он никогда так сильно не желал умереть. Последующие операции были облегчением, ведь они не проходили без наркоза. Хината мог просто отдохнуть, закрыть глаза и забыть об ужасе последних дней, чтобы проснуться в своей комнате под морфином. Раньше он всегда боялся надвигающегося наркоза. Теперь же операции во сне кажутся роскошью. Хаджиме чувствует себя странно, не имея возможности пошевелиться, а только наблюдать. С тех пор, как Изуру занял место ведущего, ученые начали серию операций, от которых у любого нормально человека душа уйдет в пятки. И Хината не исключение. Он ненавидит операции, которые может видеть. Однажды ему не повезло проснуться во время одной, и вида крови и окровавленных инструментов хватит на всю жизнь. Но теперь он даже не может отвести взгляд от иглы, которая приближается к глазу. Очевидно, Изуру не волнуется, у него нет причин испытывать страх, но Хаджиме хочет сделать хоть что-то. Он хочет закрыть глаза, заплакать, отодвинуться, закричать или сжать руки в кулак, чтобы боль от врезавшихся в кожу ногтей привела его в чувство и подарила момент ясности. Ясно, почему ученые не провели эту операцию раньше. — Мне страшно, — хнычет Хината. Он хотел бы хотя бы закусить собственную губу, чтобы не думать об этом. Ему не на что отвлечься. — Это естественная реакция среднего человека на ситуацию, кажущуюся ему травмирующей, — безразличный голос Изуру в этот момент кажется утешительным. — Это скучно. — Для тебя все скучно, — краткого раздражения достаточно, чтобы упустить момент, когда игла проникает в глаз. Это все еще заставляет все внутри содрогаться. — М-могут ли рыбы летать? — неожиданно выпаливает Хаджиме вопрос, слишком озабоченный операцией, чтобы волноваться из-за его нелепости. Ему срочно нужно отвлечься. — Существуют летучие рыбы, способные парить над водой, — без заминки отвечает Изуру. Игла только покинула их глаз, но это не облегчение. Если бы Хината был у руля, он бы уже страдал от гипервентиляции. — Пожалуйста, можешь глубоко вздохнуть? — просит он. Мерное дыхание не помогает, а ему надо убедиться, что воздух все еще может наполнить его грудь. Камукура так и делает. — Спасибо, — Хаджиме на мгновение больше не чувствует беспокойства, но это быстро уходит, когда игла начинает двигаться ко второму глазу. Он жалобно стонет в собственном уме. — Илистые прыгуны — рыбы, способные передвигаться по суше. Они могут находиться на воздухе два с половиной часа, — вдруг снова говорит Изуру. Хината с готовностью хватается за предоставленное отвлечение. — Они быстро передвигаются по суше и способны прыгать по воде. Он может снова дышать спокойно, образно говоря, только когда их тело освобождают от сдерживающих ремней. Камукура следует за ученым на обследование, а Хаджиме хочет просто упасть в обморок от нервной перегрузки, как раньше.

***

«Таланты удивительны», — вдруг осознает Хаджиме, когда наблюдает за тестированием Изуру. Он может сделать все, на что только способен человек. Он знает все, что только может знать человек. Его навыки абсолютны. Кажется, что нет никого, кто мог бы сравниться с ним, и, наверное, так и есть. Хината никогда не видел причуды, но вряд ли найдется хоть одна, которая смогла бы переплюнуть любой из человеческих талантов. Он сам бы хотел иметь один. Любой, просто чтобы перестать быть одним из обычных, незначительных людей, о которых так холодно говорят ученые, и о которых Камукура не думает дважды. Хаджиме мечтает, что с талантом он мог бы иметь что-то похожее на семью, как читал в книгах, или что в этом месте к нему больше не будут относиться как к простой тестовой кукле. Почему-то сама мысль о том, чтобы не быть в лаборатории кажется неправильной. Однако, несмотря на все боль и мучения, физические и психологические, Хината сомневается, что смог бы выбрать другую жизнь, если бы ему дали выбор. Возможно потому, что никогда не знал ничего другого, но ему все еще кажется, что даже с абсолютной свободой он продолжал бы искать талант. И если бы у него ничего не вышло, как и сейчас, то продал бы душу за любую вещь, в которой был бы совершенен. В конце концов, Хаджиме одержим талантами так же, как и все люди в этом забытом богом месте. Отчасти смешно, с какой легкостью он позволяет подобному происходить, как просто он находит всему ясное объяснение. Хината никогда бы не сделал так больно другому человеку, но вполне может позволить этому происходить с собой. Камукура говорит, что таким образом его разум защищается от реальности. Стокгольмский синдром. Нет причин сомневаться, но все еще не тревожит. Хаджиме с благоговением слушает плачь скрипки. Сквозь полуприкрытые глаза Изуру он, будто в трансе, наблюдает за движениями пальцев и смычка. Еще один талант во всей своей красе. Раньше он редко мог слышать музыку, и никогда не наслаждался ею. Это заставляет хотеть грустно улыбнуться, но пустое лицо остается неизменным. «Как жаль, что все заканчивается» — вдруг подумалось Хинате, но он и сам не был уверен, к чему эта мысль. Ему хотелось закрыть глаза, окунуться в темноту и просто утонуть в мелодии. И, словно прочитав мысли, Камукура позволяет векам сомкнуться.

***

Провода похожи на паутину, в которой они родились, и из которой им уже никогда не вырваться. И эта машина похожа на кокон, из которой должна будет появиться прекрасная бабочка. Хаджиме уверен, что именно так ученые и видят этот момент, когда все несовершенства умрут в Изуру, и тот станет кульминацией человеческого гения. И он, Хината — это самое несовершенство, этот сдерживающий фактор, эта незначительная, но раздражающая ошибка — сегодня исчезнет. Вопреки всему, Хаджиме чувствовал себя решительнее, чем когда либо. Возможно, он просто храбрился, пытаясь убедить себя, что все не кончится сегодня, или он просто настолько отчаялся, что больше не может заставить себя грустить, но Хината смотрит на провода и ученых с принятием, без желания сбежать или зажмуриться. Он бы очень хотел схватить Изуру за руку, сжать покрепче и широко улыбнуться напоследок, чтобы навсегда остаться таким в его памяти. — Я вдруг подумал, что никогда не видел неба своими глазами, — вдруг сказал Хаджиме, чувствуя странную меланхолию, смешанную с чем-то напоминающим гнилую, запоздалую радость. — И никогда не ходил по траве босиком. И не играл в снегу, не мок под дождем, не загорал на солнце. Я… — он остановился, словно пытаясь проглотить горький ком, — … я не сделал так много вещей. И ты тоже. Изуру не ответил, что не было странно, но Хината все еще мог почувствовать от него слабый отголосок грусти и негодования. Это казалось утешительным. — Когда ты покинешь это место, то наслаждайся вещами, которые тебя окружают, даже если они скучные, — Хаджиме не допускал никаких «если» даже в своих мыслях. Камукура обязательно будет свободен от этих помещений, свободен решать за себя, а не принимать чужие решения. — Я все еще не совсем понимаю, чем надежда отличается от отчаяния, но, все же, надеюсь, что ты найдешь что-то, что сделает твою жизнь интересной. Я… я хочу, так многого для тебя, что у меня не хватает слов. Я словно, ха, провожаю тебя в дальнюю дорогу. Я бы обнял тебя на прощание, да только рук больше не чувствую. Хаджиме почувствовал внезапный порыв смеяться и плакать одновременно. Ему даже показалось на секунду, что идеальное зрение Изуру затуманилось, но не придал этому значения, не доверяя своему шаткому разуму. Не ощущая жара кратких непрошенных слез. Машина загудела, и стеклянная крышка опустилась, раздался щелчок. Хината чувствовал, что его гроб уже заколотили. Уже не выбраться. — Я не хочу уходить, — с огромной болью сказал он, громче, чем ожидал. Слова эхом отразились в голове, — я едва научился чувствовать себя счастливым. Я впервые был в порядке с тем, что со мной делали эти люди. Я впервые мог говорить, зная, что буду услышан. Я… я впервые почувствовал искреннюю любовь к кому-то. Почему все должно закончиться сейчас? — спросил Хаджиме, не ожидая ответа. — Я не хочу оставлять тебя здесь одного, Изуру. Ты не нуждаешься во мне, я знаю, но я так хочу помочь тебе преодолеть эту скуку. Несмотря ни на что, я хочу всегда быть с тобой. Гудение нарастало, от прибора на голове начала распространяться боль. Хината почувствовал стеснение в груди, так и не получив ответа от Камукуры, но быстро отверг это чувство, заставив себя мысленно улыбнуться. В конце концов, он просто скучный человек без каких либо отличительных качеств. Все в порядке, если Изуру все равно. Миру уже все равно. — Пожалуйста, останься, — вдруг раздался тихий голос, наполненный несвойственной ему грустью и горечью. — Будь со мной всегда. — Прости, — прохныкал Хаджиме, позволив себе небольшой шум разочарования, хотя он весь трепетал от счастья. — Прости, прости! Я не знаю, как. Но, если вдруг после смерти есть что-то, я всегда буду наблюдать. Я никогда не оставлю тебя. Тебе просто нужно будет верить в это. Боль нарастала. Перед глазами все поплыло уже по-настоящему, Изуру закрыл их, желая укрыться в темноте, но и там белый свет не предлагал утешения. Боли было так много, так сильно хотелось спать, но оба все еще боролись с побуждением, желая разделить последние секунды. Все исчезало так быстро. — Ах… я буду скучать по тебе, — из последних сил прошептал Хаджиме, прежде чем прекратить сопротивляться. Он почувствовал последний отчаянный мысленный рывок Камукуры, прежде чем все исчезло.

***

В комнате тишина, книги лежат забытые, прочитанные или отложенные, но медленно покрывающиеся слоем пыли. Редкие игрушки навечно заперты в коробке. Цветные карандаши, слишком яркие для этого серого места, разбросаны по полу, словно их оставили лишь на секунду, будут вынуждены ждать своего владельца без конца. Ранее аккуратная стопка красочных рисунков теперь превратилась в ворох листов, словно любая ценность была в мгновение вытряхнута из них. В зеркале никогда не отразится Хаджиме: ни его оливковые глаза с перечеркнутыми кругами, ни его короткие жесткие волосы, ни его яркие выражения лица, ни его боль от процедур. Он ушел. Только Изуру, его темная тень, осталась в этой комнате, словно мстительный дух. Его без-эмоциональное лицо выглядит угрожающе укрытое занавесью черных волос, под которыми горят красные прицелы. Руки Камукуры аккуратно сжимают прощальный рисунок. Его сердце пропускает удар, прежде чем успокоиться, поддавшись скуке.

***

— Это невероятно! — Результаты поражают воображение! Раньше это казалось невозможным, но теперь… — Мы должны передать это… — Абсолютный успех! Наконец-то проект «Камукура» начнется по-настоящему! Голоса ученых наполняли пустоту тишины, навсегда поселившейся в голове Изуру. Тишина была всем, что заменило существование Хаджиме, и ее он нежно лелеял. Он вновь и вновь искал в ней намеки чужого присутствия, но всегда оставался безуспешен. Камукура смирен и безразличен к одиночеству, оно едва ли отличается от всего остального, что вызывает в нем непомерную и холодную скуку. Без Хинаты он больше не следит за временем, хотя его мозг чрезвычайно точно может отследить каждую секунду, проведенную в одиночестве. Изуру не делает ничего, кроме запросов ученых. Все бессмысленно и предсказуемо. Он больше не может почувствовать эмоции, не принадлежащие ему, и отозваться на них. Нежность, скорбь и боль ушли, словно их никогда и не было. Эти чувства не рациональны, следовательно — бесполезны. Но испытывать их было все еще лучше, чем вообще ничего. Со временем его комната опустела от всего лишнего, когда ученые заметили, что Изуру ничем не интересуется. Без груды вещей, которые Хаджиме так любил и ценил, место стало еще более скучным. Однако, несмотря на множество рациональных доводов, Камукура так и не смог заставить себя избавиться от рисунка, на котором довольно бездарно были изображены они оба. Это не логично, но он находит утешение в такой простой вещи. Несмотря на все свое превосходство, Изуру остается простым человеком. Месяцы приходили и уходили. Ученые больше не вспоминали о мальчике, которого безжалостно стерли ради удовлетворения своих амбиций. Редкие операции больше не были такими болезненными, какими они были при Хинате. Тестов талантов было намного больше. Камукура не хотел, но развивал все больше талантов в угоду этим людям. Их жадные и восхищенные взгляды вызывали лишь слабые уколы отвращения. Весь этот эксперимент противоречит человеческой морали. Изуру был просто пустым сосудом, который ученые так страстно пытались опустошить долгие годы, просто чтобы положить туда все то, что не могут вложить в самих себя. О, они чувствуют, словно все эти таланты принадлежат им самим. Высокомерная уверенность, что Камукура всегда будет принадлежать им, всегда будет подчинен и верен. Но в нем этого не было, пока он был здесь, попросту не видя смысла или интереса в других вещах. В конце концов, ему безразличен весь остальной мир за пределами комнаты. Вновь и вновь его пальцы расчесывают длинные черные волосы, пока его разум возвращается в прошлое, где Хаджиме жаловался на их длину и рассуждал о девочках. У них одинаковый голос, но Изуру наслаждался тем количеством эмоций, на которые сам неспособен. В эти моменты скорбь возвращается к нему мягкой волной. Сидеть перед зеркалом превращается в бесполезную, но утешительную привычку. Каждый день в одно и то же время Изуру поднимается со своего места и следует к двери, через которую вот-вот должен пройти кто-то, чтобы забрать его. Занятия по развитию талантов скучны и бессмысленны для него самого, но ученым нравится, когда он совершенствуется. Камукура на самом деле предпочел бы одиночество над всеми этими предсказуемыми взаимодействиями. Дверь открывается, позволяя увидеть высокого непримечательного человека с каштановыми волосами, единственной отличительной чертой которого являются длинные изогнутые рога, раскрашенные, как рождественские карамельные тросточки. Ему приходится наклоняться, чтобы безболезненно преодолеть дверной проем. Его мандариновые глаза, ранее заинтересованно смотрящие в планшет, теперь обращены к Изуру с тревожным безумием в них. — Доброе утро, Изуру! Надеюсь, ты хорошо спал и готов к сегодняшним мероприятиям, — сладко пропел он, разводя руки, после чего снова посмотрел на планшет, чтобы пробежаться по бумагам. — Ты действительно так быстро прогрессируешь, просто не верится. Камукура беспристрастно наблюдал за дерганием безумца. Если его не спросят напрямую, он не ответит. Это взаимодействие вызывает в нем легкое раздражение, словно рядом летает муха, которую невозможно игнорировать или убить. — Мы начали так давно. Действительно, больше десяти лет прошли, но вот мы здесь, — с задумчивой улыбкой сказал ученый, приложив палец к губам. — Мы успешно смогли переделать этого бесполезного ребенка в тебя, Изуру. Мальчик почувствовал укол сильного раздражения после этих слов. Он понимал, он знал, почему этот человек говорил это, но это не оправдывало его. Почему он говорит подобное о Хаджиме так беспечно? Если бы не его решимость, Изуру мог бы и вовсе не существовать. — Если честно, когда мы начинали, я не верил, что у нас выйдет что-то путное. Несмотря на многолетние исследования, ни у кого еще не получилось искусственно приживить талант. И ребенок, которого нам дали для экспериментов, хоть и подходил по всем параметрам, все не обладал даже повышенной выносливостью. Я думал, что он умрет через несколько лет, не выдержав курса препаратов, которых мы придерживались. Ручка, прикрепленная к планшету, сорвалась от всех дерганий и упала на пол, но человек не заметил. Руки Изуру непроизвольно сжались в кулаки. Его сердцебиение слегка ускорилось от адреналина. Раздражение стало быстро перетекать в злость. — Он становился раздражающим время от времени, особенно когда его тело сдавалось, и нам приходилось делать перерывы, чтобы не потерять прогресс. Все так затянулось именно из-за этого. И он также был довольно громким и приставучим со всеми этими вопросами. Боже, мы дали ему все эти книги, а он все еще не мог понять столько простых вещей. Ребенок был плохой картой, — ученый в раздражении покачал головой, скрестив руки. Его глаза выражали крайнее разочарование. Холодная злость Изуру стала быстро закипать. Как он смеет? Как этот человек смеет так говорить о Хаджиме? Этот человек, который заставлял его страдать так долго, не имеет прав на что либо жаловаться. Камукура обещал, что Хината всегда будет что-то значить, пока он здесь. — Что еще хуже, у него, и правда, был довольно сильный разум. Мы планировали, что сможем просто стереть все его эмоции и воспоминания, тем самым создав тебя, но он просто не поддавался. Эта единственная процедура оказалась растянута почти на год. Его устойчивость к ментальным вмешательствам и восприимчивость к препаратам иногда сводили с ума. Ярость быстро разливалась по мышцам, его чаша терпения грозила переполниться. Изуру в гневе оскалился и сощурился, но это осталось незамеченным для человека. Его нутро неестественно содрогалось от отвращения. Совершенно незаметно ясность мысли покинула его. — … он совершенно не умел терпеть боль. Нам приходилось держать его для некоторых процедур… Изуру видел красным. Он уже много раз слышал подобное, но терпел. — … так раздражающе кричал… Он слышал белый шум за всеми этими словами. — … Я рад, что мне больше не нужно иметь с этим дело. «Я не хочу уходить» Молчание Изуру перешло в краткое рычание, когда он схватил упавшую на пол ручку. Все пришло в неумолимое движение, но все замедлилось. Он проанализировал все, что знает об этом месте, этих людях, этих экспериментах и о себе самом. Эмоции, такие яркие и свежие, полностью затмили извечную скуку. В этот момент все, чем являлся Камукура — желание. Жажда мести. Тяга к свободе. Горечь невосполнимой утраты. Он убьет этого человека. С невероятно рассчитанными силой и точностью ручка вонзилась в глаз ученого, моментально пронзив мозг и убив его. Человек прохрипел, его ноги подкосились, он рухнул на бок. Кровь стала медленно заливать пол, расползаясь тягучей лужей. Изуру глубоко вздохнул, сразу почувствовав облегчение. Бесконтрольные чувства успокоились, позволив скуке вернуться на свое место. Мальчик холодно смотрел на безжизненное тело и кровь, подбирающуюся к его сандалиям. Его больничная одежда, лицо и руки были слегка запятнаны красным, но и это не вызвало волнения. Несмотря на эмоциональное освобождение, Камукура все еще нес в себе крайнее презрение к этому человеку. Без паники или отвращения он опустился на колени перед трупом, пропитывая голубые штаны красным, чтобы обыскать его. Быстрыми движениями он извлек из карманов ключи, электронный пропуск, еще одну ручку и тазер. Это все, что ему нужно, чтобы успешно выбраться из этого места. Однако Изуру все еще нужно кое-что забрать. Он вернулся к своему зеркалу и вытащил из-за него тот самый рисунок, который ему оставил Хаджиме. С этим он был готов к движению. Не медля, Камукура вышел в тихий и пустынный коридор. Прислушиваясь к каждому звуку, он побежал в направлении лифта. Его не волновали камеры. Не имеет значения, будет он на них записан или нет, когда выберется отсюда. И поскольку сигнал тревоги еще не прозвучал, на мониторы никто не смотрит. Вряд ли здесь что-то происходило за последний десяток лет. Спустя несколько поворотов Изуру видит двери лифта, охраняемые двумя людьми. Один выглядел нормально, за исключением дополнительной пары рук, довольно мускулистый и массивный. У другого кожа имела сине-зеленый цвет, а салатовые волосы были похожи на слизь. Едкий запах, исходивший от него, наводил на свойства его причуды. Не сбавляя скорости, Камукура бросился к ним. Мужчины его заметили и напряглись, перекинувшись парой удивленных и озабоченных фраз. Не давая им возможности подготовиться, Изуру вскочил на плечи к четырехрукому и вогнал ручку тому в горло, после чего спрыгнул на пол. Пока первый охранник оседал на колени, задыхаясь, а второй замер в замешательстве, мальчик направляет на того тазер и включает, прежде чем его противник додумается использовать причуду. Убедившись, что оба противника больше не представляют угрозу, Камукура проводит карточкой по считывающему устройству, и лифт начинает опускаться. Наконец, двери открываются, и он может подняться наверх. Помимо его этажа есть еще один, но он не заинтересован. Изуру оставит это тем, кто хочет разбираться с подобного рода проблемами, а его не волнует. Двери лифта выпускают его в полутемный предбанник, освещенный тусклым зеленым светом аварийной лампы. Стоит ему только покинуть лифт, как из шахты начинает звучать сирена, а свет сменяется красным. Не обращая на это внимание, мальчик отпирает железную дверь украденным ключом. Его встречает холодный ветерок и хлопья снега, опускающиеся на влажный асфальт захудалого переулка. Сейчас середина декабря. Свежий воздух странно непривычен, отдаленный шум машин чужд, а облачное небо и пейзаж города услужливо темны. Изуру не останавливается, чтобы насладиться свободой, ведь ему еще предстоит избавиться от преследования, которое вот-вот начнется. Он бежит из переулка в переулок, улицы и дома вокруг него так несравнимо велики по сравнению с крохотной подземной лабораторией. Камукура хотел бы, чтобы Хаджиме мог видеть это сейчас. Несомненно, все это привело бы его в восторг. Но Изуру здесь один, и ему так же скучно, как и всегда. Этот побег, как он и рассчитывал, дался просто. Без должного сопротивления он просто оставался разочарованным. Все происходит именно так, как должно, и это скучно. Даже ритм этого города уже успел наскучить. Его пальцы на ногах и руках начали слегка неметь. Температура не ниже минус одного, но его больничная одежда тонкая и не может спасти от холода и ветра, лижущего кожу. Скоро ему понадобится убежище, но пока он может потерпеть. Первым делом ему нужно найти героя или полицейский участок. Конечно, он не может позволить себе кричать, не рискуя быть найденным. Отдаленный лай собак заставил Изуру ускориться. Ему нельзя быть пойманным сейчас, тогда у него не будет такого простого способа сбежать. Он не сомневается, что сбежит при любых обстоятельствах, он просто не хочет испытывать провал. Если уж он должен быть лучшим во всем, то нельзя исключать и побеги. Но, несмотря на все улучшения, он все еще не в состоянии обогнать собак из-за своего роста, даже если у него есть подходящий талант. Остается только положиться на удачу, что Камукура и делает, наугад сворачивая в менее темный переулок. Там он останавливается, смотря на двух мужчин, в похожих черных костюмах, которые направлялись в его сторону. Те, в свою очередь, также смотрят на мальчика, неожиданно появившегося перед ними. Изуру подмечает, как их глаза анализируют каждую его деталь, слегка напрягаясь от собственных предположений. Однако пока черноволосый остается внешне беспристрастным, блондин с динамиком на шее не опускает приветливой улыбки.