Намеки и недопонимания

Он просыпается, едва первый солнечный луч робко пробирается в спальню сквозь широкие окна. Как и всегда. Как каждое утро своей жизни который уже год подряд — но теплая, маленькая ладонь Люмин на его груди, ее голова на его плече уже не позволяет легко выбраться из расхолаживающего тепла постели. Должно быть, стоило лечь на кушетке чтоб не тревожить ее ни поздней ночью, когда он только вернулся домой, ни сейчас, но незаметно это стало почти болезненной необходимостью — хоть иногда, в дни ее возвращения в Мондштадт, перед тем как провалиться в сон, ощутить тепло ее тела, услышать дыхание, ровное, спокойное, тихое. Как можно осторожнее обнять, поправив вечно сползающее одеяло слишком тяжелой, слишком грубой рукой. Сквозь накатывающую уже темноту почувствовать, как во сне она что-то бормочет и с безотчетной, едва заметной улыбкой сама прижимается к боку. Себе поблажка, за которую, как за любую слабость, приходится заплатить. Как бы тихо, почти беззвучно Дилюк ни пытается двигаться, вставая и едва не на ощупь одеваясь, ее ресницы вздрагивают. Не открывая глаз, Люмин потягивается, лениво кутается в сползающее с плеч одеяло. — Так рано… — дотянувшись рукой до стакана на тумбочке, отпивает она пару глотков воды. — Сегодня же вроде суббота. — Дела, — привычно стянув волосы в удобный низкий хвост, он сам ее укрывает. Не удержавшись, щекотно проводит еще не затянутым в перчатку пальцем по слишком заманчиво торчащей из-под одеяла ступне, и Люмин тихо хихикает и даже чуть-чуть брыкается. Впрочем, тут же настороженно приподнимается на локте, вглядываясь в его лицо сузившимися, внимательными глазами. — Если это что-то опасное… — Нет, — с невольной улыбкой качает Дилюк головой. — Всякая мелочь на винокурне — я всегда занимаюсь этим в субботу; потом пара деловых встреч. А ты лучше доспи еще хоть чуть-чуть. Дурацкое одеяло снова сползает с ее плеч, и пусть к его смутному облегчению мягкие округлости и изгибы ее тела прикрыты сорочкой, которую она надевает, засыпая одна, белое, тонкое полотно обрисовывает все еще более соблазнительными полунамеками. На мгновение Дилюк забывает, что хотел наклониться за сапогами, и лишь когда ее губы едва заметно вздрагивают в попытке скрыть улыбку, заставляет себя отвернуться. Искренне старается больше не смотреть, потому что так уходить в серое по-будничному утро, становится еще более изощренной над самим собой пыткой. Впрочем, он справляется. Даже слишком хорошо, наверное, потому что когда он уже собирается выйти из спальни, карие глаза Люмин возмущенно, почти обиженно округляются. — И это все? — рывком садится она на постели и, уперев руки в бока, даже приподнимается на коленях в бессмысленной попытке хоть чуть-чуть сравняться с ним ростом. Сорочка не слишком-то длинная, еще и скомкалась — небрежно? нарочно? — и вид ее обнаженных, светлых бедер заставляет Дилюка тяжело выдохнуть. Внутри становится жарко — словно где-то под ребрами, в животе настоящее пламя. Или маленький пирослайм. Совсем как мальчишка-подросток. О, архонты. — До вечера? — пытается собрать Дилюк в кучу разбегающиеся мысли, но Люмин мотает головой. Бросая на него взгляды из-под ресниц, то и дело покусывает губу. Нарочно? Небрежно? — Люблю тебя? — делает Дилюк еще одну попытку, но ее золотистые брови остаются нахмуренными. — Уже ближе, но нет, — кончик ее языка снова проходится по уже ярким, влажным губам. — Нет, Дилюк Рагнвиндр, конечно, я всегда знала что ты не слишком-то разбираешься в отношениях, но, честное слово, даже для тебя это уже перебор. Как нарочно она наклоняется еще ближе, она пахнет теплом, уже едва ощутимо — мылом с легким ароматом сесилий, она пахнет чем-то только ей одной свойственным. Звездная пыль на кончиках пальцев. Теплая, живая, упрямая. Такая одна. — Вот значит как? — усмехается Дилюк. И внезапно — для себя, для нее, как был в одежде и в сапогах роняет ее обратно в кровать. Прижатая им к постели Люмин вскрикивает, хватается за его плечи, сквозь смех выкрикивает что он сумасшедший, по-тейватски призывая всех архонтов в свидетели. Но так или иначе в этом только ее вина. Если честно, Дилюку не жаль. Судя по-тому как жадно она уже сама тянется за поцелуями, сама обхватывает его ногами за бедра, тяжело выдыхает в поцелуй — Люмин не жаль тоже. Она больше не выглядит недовольной. Она выглядит только желающей. Бессвязно ругается, когда ненадолго он оставляет ее губы в покое, основательно уделяя внимание изящной, тонкой шее; сильными пальцами торопливо вытягивает его рубашку из штанов, прижимается ладонями к коже, дразняще водит короткими ногтями по его спине, заставляя уже самого Дилюка кусать губы и задыхаться. Ну уж нет. Что-то неразборчиво рыкнув, он отрывается от Люмин с неохотой; сев на колени, притягивает ее ближе, оставляя опираться на постель только лопатками. Глаз бога на его ремне обжигает внутреннюю сторону ее бедра — вместе с ремнем Дилюк не глядя отправляет его куда-то на пол. Лежащая прямо перед ним Люмин смотрит большими, потемневшими из-за расширенных зрачков глазами. Сорочка задрана едва не до пояса. Приоткрытые губы уже распухли, шея в ярких следах его поцелуев, щеки жарко полыхают румянцем словно закатники, но Дилюку все равно кажется — мало. Руками, с которых так и не стянул проклятые перчатки, Дилюк медленно скользит по ее бедрам, по напряженному животу; ладонями накрывает округлые груди с торчащими под тонкой тканью сорочки сосками — обжигающий контраст черно-алого на белом заставляет его сглотнуть. Осторожно, но чувствительно он сминает мягкие округлости, наслаждаясь как идеально они помещаются в ладонях, сжимает соски между пальцами. Невольно Люмин вскрикивает, выгибается еще сильнее в спине, пытается тереться о его твердый член в поисках хоть чуточки облегчения. Сквозь штаны Дилюк, кажется, чувствует — какая она влажная и горячая, и это снова сводит с ума немного. — И что же я должен сделать? — негромко размышляет он. — Будь так добра, подскажи мне, Люмин. Ты же знаешь, у меня не слишком-то много опыта в отношениях… Прежде чем та успевает раскрыть пересохшие губы, приподнимает ее под лопатки, наклоняется, вбирая в рот сначала один ее сосок, потом другой. Слегка сжимает зубы и она вскрикивает снова, беспомощно мотает растрепанной, потяжелевшей головой. На белой ткани сорочки остается влажный от слюны след — тут же высохший под его горячими ладонями. Забыв на время что брюки, кажется, вот-вот порвутся в паху, он развлекается с ее грудью, пока Люмин не начинает дрожать. — Так все же? — с издевательской неспешностью он потирается членом между ее разведенных бедер, абсолютно нарочно и безошибочно задевая самое чувствительное местечко. — Что делать? Подскажи мне, Люмин. С трудом она поднимает на него взгляд — помутневший, тягучий как расплавленный янтарь. — Возьми меня, — бормочет она неслушающимися, искусанными губами и прежде чем Дилюк успевает сказать, сама повторяет уже громче, торопливо захлебываясь словами. — Возьми меня, пожалуйста, Дилюк. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… Последнее слово переходит в протяжный стон, и, наконец, успокоив в себе это почти болезненное желание видеть ее нуждающейся, принадлежащей, податливой, Дилюк обеими руками берется за ворот ее сорочки. Тонкая ткань рвется с глухим треском, обнажая светлую кожу с следами его пальцев. Люмин что-то лепечет, мотает головой, цепляется за его руки беспомощно и с такой силой словно утопающая, и, кажется, здесь он уже совершенно теряет голову… Позже сам Дилюк с трудом находит в себе сил дотянуться до разорванной сорочки чтоб вытереть ее испачканный, влажный от его семени живот. Так же обессиленно Люмин переворачивается, утыкается в его плечо горячим, мокрым от пота лицом. Так и лежат какое-то время не шевелясь, пока уже яркий солнечный луч из окна ползет по ее обнаженной спине, мимоходом касаясь его ладони, и ощущение покоя и мира затапливает изнутри, на время заглушая все тревоги, всю привычную боль и печаль. — Что ж, думаю, ты уже все равно везде опоздал. — наконец, решает Люмин, лениво покачивая в воздухе босыми пятками. Дилюк приподнимает бровь. — Как-то уж слишком похоже на ловушку… У нее вырывается тихий, не слишком виноватый смешок. — Технически, — теплые пальцы мягко касаются его лица, очерчивают краешек губ. — Но в свое оправдание могу заявить, что хотела всего-навсего поцелуй на прощание. — О… — маловразумительно только и может сказать Дилюк. Все становится немного — много — неловким, но Люмин только смеется над его недопониманием и своими сомнительными намеками. — Как там в пословице… Искала молочный зуб волка, а нашла золотой? Внезапно для себя самого Дилюк мягко приподнимает ее подбородок, чтобы взглянуть в глаза. — Послушай, наверное, ты права и я не особенно хорош в отношениях, — признает он уже без прежней шутливости. — Мама умерла слишком давно, и я почти не помню ни какой она была, ни каким был отец с ней… А с того дня как получил глаз бога, я слишком старался преуспеть, чтоб отец мог гордиться мной. Тренировки, патрули… Я отдавал Ордо Фавониус все свое время и силы. Свободного времени на романы уже не осталось. Угол рта Люмин кривится, выражая явное неодобрение воспитательным методам Крепуса Рагнвиндра. — Тебе было пятнадцать. — Технически… меньше, — безразлично пожимает Дилюк плечами. — А потом… когда отец погиб, стало совсем не до них. Иногда я забываю, что в моей жизни теперь есть не только я, мои планы и цели, но и ты. Мы, — слова, неловкие, неумелые, сухие, подбираются из рук вон плохо, он чувствует себя и впрямь беспомощным, бесполезным, и пытается что-то выразить, мягко касаясь ее растрепанных светлых волос. — Но я попытаюсь стать лучше, Люмин. Как насчет провести этот день вместе, к примеру? Ты и я… Внезапно ее карие глаза отчего-то становятся влажными и блестят. — Если ты станешь еще лучше, даже не знаю, справлюсь ли я с этим, — вздыхает она и лбом прижимается к его лбу, и все равно чуть-чуть улыбается. — Но c другой стороны кто я такая, чтоб возражать.