Отец мира

Эду чуть больше четырехсот пятидесяти, когда он становится отцом. Он не хотел иметь детей по многим причинам, начиная с бессмертия и заканчивая банальным страхом быть плохим родителем, хотя этот последний довольно сомнителен, так как за свою долгую жизнь он успел нанянчиться с детьми. В любом случае, у него не было желания смотреть как его плоть и кровь взрослеет, старится и умирает. Чем старше Эдвард становился, тем быстрее летели года. Девушку, с которой он делил постель, Элрик никогда не любил. У них были взаимовыгодные отношения: он помогает ей с университетской программой, а она в свою очередь поет ему и своей причудой делает его счастливым. Яги собиралась стать актрисой, но даже так ей приходилось сдавать не совсем относящиеся к ее будущей профессии экзамены. О ее беременности стало известно слишком поздно, чтобы она могла безопасно сделать аборт. Ребенка она отчаянно не хотела, как не хотела связывать свою жизнь с ним и отказываться от карьеры. Когда девушка пришла к нему с этой новостью, Эдвард увидел в ее глазах тревожное безразличие к ребенку и холодное отвращение к нему самому. Элрик не находил ее важным для себя человеком, но после этого пожелал больше никогда не видеть. Яги хотела ровно того же, просто забыть обо всем, как о незначительной неприятности. Он согласился забрать ребенка и никогда не искать связи. Вероятно, в девушке было достаточно высокомерия, чтобы думать, что без ее причуды он будет настолько несчастен, чтобы пытаться. Единственное, чего Эд от нее попросил, так это имя для ребенка. Несмотря на свое презрение, к этому она отнеслась серьезно и продолжала думать до самых родов. Элрик совсем не пытался пробудить в ней материнский инстинкт или что-то подобное. По ее глазам было видно, что это невозможно. Просто сам он слишком боялся дать имя призрака прошлого. Десятого июня на свет родился Тошинори Яги или, как принято в Японии, Яги Тошинори. Его мать сразу отказалась от него, передав всю опеку отцу. Утром следующего дня Эдвард забрал ребенка и исчез из ее жизни, словно его никогда там и не было. Он решил остаться в Токио, где и жил последние пару лет. В то время он не думал, что для Тошинори может быть не так легко жить в стране, где почти у каждого человека есть причуда.

***

После Обещанного дня Эдвард проснулся в одиночестве с пятьюдесятью миллионами испуганных и непонимающих голосов в голове. Это было невыносимо, не только от разрывающих голову криков, но и от осознания, что план Отца хоть и пошел не так, но был полностью успешен, просто не для него самого. Эд не мог пошевелиться, зная, что на многие километры вокруг лежат лишь опустошенные гниющие тела, чьи души сплелись в единое целое внутри него самого. Ему требуются недели, чтобы найти голоса всех людей, которых он знал, среди миллионов. Странно, но первыми становятся Грид и Линг. Они являются своим собственным философским камнем внутри большего. Гомункул требует вернуть их в тело Яо, пока то не начало гнить, что Элрик и делает. Он все еще в шоке, все еще пытается обработать все произошедшее. Ему плевать, куда Линг тащит его, но отчасти он счастлив, что не одинок. И когда он находит голос Ала, наконец, плачет. Чтобы поговорить с каждым человеком в камне, нужны десятилетия, но в конце Эдвард знает каждого из них. Люди разные: смиренные, отчаявшиеся, безразличные, грустные, гневающиеся, требующие, жаждущие, завидующие, жалеющие и даже изредка благодарные и счастливые, — все они вынуждены жить внутри него. Эд как и прежде не собирается использовать философский камень, Ал полностью согласен с ним, особенно сейчас, даже если это означает оставить свое тело вратам. Хоэнхайм и несколько оставшихся с ним Ксерксиан предлагают свои жизни, но они отвергают. Спустя годы Эдвард вновь встает, чтобы преследовать цель. Он расстается с Гридом и Лингом, составлявшими ему кампанию в это время, отдавая им душу Лан Фан, чтобы они могли вернуться в Ксинг и получить власть, которую хотели. Элрик путешествует по опустевшей стране, чтобы уничтожить все упоминания об алхимии. Большинство исследований зашифрованы, но они все еще требуют быть стертыми. Алхимия была и будет опасна для людей. Человечеству будет лучше забыть об этой науке. К тому моменту, когда Эдвард уничтожает все упоминания об алхимии в Аместрисе, чьи земли были присвоены другими странами, Крете и Аэруга, а Рентанджитсу забывается в Ксинге, ставшем Китаем, с легкой руки Линга, там же рождается первый ребенок с зарегистрированной причудой. После этого события общество переворачивается вверх дном. Эдвард наблюдает гражданские войны и перестройку, необходимые, чтобы люди научились жить с этими изменениями. Требуется полвека, чтобы все успокоилось и общество приняло причуды. Конечно, Элрику было сложно понять этот феномен. Наличие у людей причуд, нарушающих любые законы физики, химии, биологии и основной закон равноценного обмена, просто не укладывалось у него в голове. Мир мог измениться, но законы самой Истины — вряд ли. Он продолжает изучать это, пока часть душ в его камне не начинает сводить его с ума своей суицидальной жаждой уйти. Эдвард мирится с ними годами, но ему кажется, что начинает сходить с ума. Он устает мучить их и себя и открывает врата. Истина, Бог, Все, Он сидит там неизменный со своей насмешливой улыбкой. Тогда Элрик может задать свой вопрос, чтобы получить ответ: «В Обещанный день Я стал ближе к людям, разве нет?» Как ни странно, но этого достаточно, чтобы он мог соединить точки и спокойно продолжить свои исследования, строя новые правила и законы в своем дневнике. Когда причуды начинают становиться обыденностью, Эд регистрирует свое бессмертие как одну. Его фотографии со времен Аместриса являются лучшим доказательством его возраста. Он становится первым человеком с причудой в истории человечества на бумаге, но это не делает его знаменитым, ведь он так старательно скрывался от этого. Некоторые люди, прознавшие о его возрасте и родине, приходили к нему в надежде узнать правду о том, что стерло Аместрийское население с лица земли. Эдвард всем им солгал, что не находился в стране в то время, а исследовал руины Ксеркса, имевшего схожую участь. Это всегда работало, но люди все еще сильно интересовались исчезнувшей страной, и он не мог и не хотел, чтобы о ней просто забыли. Мир меняется, человечество развивается, а Элрик и его люди наблюдают за этим. Со временем души и он сам абстрагируются друг от друга, исключая Ала, Уинри и других близких ему людей. Жертвы камня живут в нем, общаются между собой, не интересуясь его жизнью, или спят, ожидая лучших времен. Эд не жалуется. Если ему кто-то срочно нужен, что случается не часто, он всегда может его дозваться. Так, путешествуя по миру, собирая знания и уничтожая упоминания об алхимии, во власти которой отпала нужда с появлением причуд, Эдвард подошел к своим четыреста пятидесяти годам. К сожалению, несколько раз он был, так или иначе, убит: на войне, в городе преступником или в результате несчастного случая. Это требовало жизни людей. Каждый раз терять один из голосов было невыносимо, но осознание, что каждый из них ушел добровольно, было несколько утешительно. Элрик не мог полностью оградиться от своей сути. Разумеется, первым ушел Хоэнхайм.

***

В результате генетической лотереи Тошинори получает от отца золотистые волосы, светлую кожу и черты лица. От матери — ярко-голубые глаза и, в будущем, высокий рост. Если бы только его шевелюра так явно не отливала золотом, он был бы довольно ярким представителем нордической расы. Ребенку не обязательно знать это, но эти волосы являются знаком, что он происходит от давно уничтоженной Ксерксеанской расы. Впервые за долгие десятилетия Эдвард начал испытывать что-то кроме скуки и уныния. Он мог сказать, что в чем-то понимает Хьюза с его одержимостью Элисией. У Эда нет друзей, помимо тех, что у него в голове, которым он мог бы показывать фотографии Тоши, да и не настолько все плохо. Но мысли о своем сыне делали его счастливым больше, чем он был годами ранее. Ал и Уинри считали это милым. Мустанг считал это тревожным, по какой-то причине. Тошинори начал говорить и ходить раньше, чем другие дети его возраста, что, безусловно, служило поводом для гордости. Он был милым ребенком, очень привязанным к своему отцу. Иногда малыш был настолько цепким, что это волновало Эда. В свое время он и сам был очень привязан к Трише, но в раннем детстве у него были еще и Альфонс, Рокбеллы и Хоэнхайм. Помимо случайных детей на детской площадке, Тошинори больше ни с кем не контактирует. Для него было нормально бросить игру с другими детьми, если он считает это слишком скучным, и остаться в компании Элрика, даже если он ничем не занят. Почти с самого рождения Тоши хватался за его протезированную руку. Он без конца осматривал ее, трогал, исследовал. Если он брал отца за руку, то всегда за правую. Эдвард не мог понять, почему его сыну так нравится чувствовать металл под пальцами, но это, казалось, успокаивало его, так что Эд не запрещал. Уинри была в восторге. Она долго мучила его желанием обучить мальчика искусству создания автоброни, но тот не проявлял таких наклонностей, так что вскоре все утихло. Элрик находил Тошинори слишком похожим на Альфонса. Мальчик был спокойным и добрым, но отнюдь не пацифистом, хотя его было сложно вывести из себя, чтобы довести все до драки. Он обладал чувством справедливости и самоотверженностью в достаточных количествах, чтобы без сомнения вступаться за слабых, даже если это приведет к его собственным травмам. Эдвард не знал, должен ли он винить себя со своими рассуждениями о морали и потворством уличным дракам или какое-то стороннее влияние. Он решил не отдавать Тошинори в дошкольные учреждения после его единственной попытки отвести сына в детский сад. Мальчик вцепился в него мертвой хваткой, он не кричал, но слезы без остановки катились по его пухлым щекам. Было очевидно, что он еще не готов оторваться от отца и начать жить без опоры на него, даже немного. Вместо этого Эд обучал его самостоятельно. Тошинори впитывал знания, как губка, и просил еще. Это давало определенное чувство ностальгии. В четыре года мальчик так и не получил причуду, но он не был затронут этим на тот момент. Он не общался со сверстниками достаточно, чтобы чувствовать себя неполноценным на их фоне и относился к этому довольно спокойно, словно это ничего не значит. Тоши, в принципе, старался контактировать с посторонними поменьше, хотя и не пытался избегать их активно или уходить от разговоров. Эдвард думал, что сын повторяет за ним без задней мысли. Вероятность того, что он получит причуду, была меньше пятидесяти процентов, поэтому Элрик был бы больше удивлен, если бы это все же случилось. И даже если бы это случилось, вряд ли она была бы полезна для достижения цели, которую Тошинори выберет. Был велик соблазн обучить его алхимии, передать знания, собираемые веками, но это слишком опасно. В пять лет, несмотря на отчаянные протесты Тоши, Эд решает отдать его в школу. Это немного рано, но мальчик достаточно умен, чтобы успевать за программой. Ему не нужна школа для обучения, но для социализации. Даже братья Элрик ходили в школу, пока не нашли себе учителя алхимии. Эдвард не сомневался, что его сын обгонит всех своих одноклассников, но он должен расти жизнью обычного ребенка и искать друзей, пока у него есть возможность ни о чем не беспокоиться. Тошинори может сколько угодно утверждать, что ему нужен только его отец, но это никогда не будет правдой. На фотографии первого учебного дня он не улыбается. Мальчик стоит обиженный и смотрит в другую сторону, длинная челка скрывает половину лица. Он, однако, крепко сжимает руку отца. Эдвард любит весну в Японии в основном потому, что она совсем не похожа на Аместрийскую. Вокруг полно предвкушающих детей и родителей, а у них своя обреченная атмосфера, вызванная детским непринятием. — Зачем мне идти туда? Ты можешь научить меня всему! Мне не нужна школа! — Тошинори умоляюще смотрит на него, перебирая железные пальцы. — Ты не можешь всю жизнь быть рядом со мной, — Элрик приседает перед ним, чтобы утешающе улыбнуться и взъерошить волосы. — Почему? — мальчик отводит взгляд, чтобы скрыть навернувшиеся слезы. Его отец чувствует себя ужасно от этого. — Потому что в жизни есть что-то намного большее, чем только я. Кто-то или что-то наполнит твою душу и сделает счастливым, но этого никогда не случится, если ты не будешь искать. И ты не сможешь удержать это, если не будешь бороться. Так что будь сильным, Тошинори. Нет ничего страшного в том, чтобы не видеть друг друга несколько часов в день. Я никуда не исчезну, и буду встречать тебя у ворот после занятий, хорошо? Мальчик только кивает, но он уже не выглядит таким разбитым. В его глазах появляется задумчивость, и Эд знает, что добрался до него. Тоши без сопротивления идет на свой первый урок, а его отец чувствует себя спокойно. Этот день приводит к той неприятной вещи, которую просто невозможно игнорировать. Обычно Элрик не разговаривает с людьми достаточно долго, чтобы они успевали задать этот особый вопрос, но Эдвард всегда знает, о чем они думают. И нет, он не является старшим братом Тошинори! Он его отец, черт возьми! Он давно поборол свой комплекс роста, еще бы Эд не сделал, когда постоянно слышишь насмешки полковника Бастарда. Но стерпеть такую вопиющую мысль, что он выглядит недостаточно взрослым, чтобы быть отцом, сводит его с ума. Он не виноват, что его взросление остановилось на шестнадцати. Скоро Тоши начал ходить в школу даже с некоторым энтузиазмом. Ему с легкостью давались уроки, учителя хвалили его за успехи, а одноклассники тянулись к его яркой личности. Эдвард мог облегченно вздохнуть и перестать волноваться, что его сын не сможет социализироваться. Тот, наконец-то, начал замечать людей вокруг себя, а не только своего отца. И это, по странному стечению обстоятельств, было и хорошо, и плохо. Однажды мальчик вышел к воротам школы в синяках и угрюмый. Не похоже, что он плакал, однако. — Ты влез в драку, да? — сразу спросил Эд. Он не собирался злиться. Тошинори уже достаточно получил за сегодня, но это не значит, что разговора не будет. — Двое старших детей издевались надо мной за то, что у меня нет причуды. Они не пропускали меня в класс, поэтому я попытался пробиться, — надувшись, ответил он. — Не могу винить тебя за это, — Элрик рассеянно потер подбородок, вспоминая свои собственные вспышки. Но его угрозы почти всегда были лишь угрозами и в противном случае не доходили до полноценной драки. — У тебя есть полное право злиться, но это не значит, что ты должен сразу кидаться в бой. Нет ничего постыдного в том, чтобы рассказать обо всем учителю. Это поможет не только тебе, но и другим детям избежать издевательств. — Правда? Это поможет другим? — с надеждой спросил мальчик, подняв свои сияющие глаза. — Конечно. Драка хоть и действенный способ, не всегда является лучшим или единственным выходом, — улыбнулся Эдвард. Удивительно, насколько сильно со временем Тошинори стал беспокоиться о других. Так было всегда, но с начала школы его желание помогать только возросло. Даже несмотря на то, что в классе у него не было близких друзей, он все еще любил своих одноклассников и заботился о них. Для Тоши было неприятно думать, что кто-то из них может страдать от издевательств, когда этого можно избежать. Так, вскоре он стал местным защитником слабых. Синяки, ссадины и походы Эда к директору стали обычным делом. Но мальчик ни о чем не сожалел, а его отец не собирался лезть в дела детей. Все, что он мог, это начать обучать сына основам самообороны. Однажды они гуляют в парке, Тошинори с упоением исследует деревья, а Эдвард наслаждается одним из своих редких выходов из душного кабинета. День тихий и медленный, но Элрику предстоит запомнить его на всю оставшуюся жизнь. Слышен хруст ветки, вскрик и удар. Он оборачивается, и картина мальчика с разбитой головой заставляет в ужасе паниковать. Сердце не бьется, дыхания нет, и Эд знает — знает — что это конец, но не может смириться. В отчаянии он обращается к алхимии, которую поклялся никогда не использовать, взывая к душам внутри себя за помощью. И он чувствует себя уродом, когда кто-то в подобном положение может сочувствовать ему, лицемеру. Но Эдвард не может заставить себя страдать за чужую жизнь над жизнью Тошинори, и от этого тошно. — Эй, папа, я хочу стать героем, — однажды объявляет десятилетний Тошинори, вернувшись со школы. — Аюми сегодня рассказывала, как ее тетю спас герой. Это так здорово! — Если ты так говоришь, — растерянно отвечает Эдвард, отрываясь от своей доски с исследованиями. Несмотря на годы, его безграничная любовь к науке ничуть не убавилась, и за это время появилась возможность расширить сферу своих знаний. Разумеется, было и время для получения докторских степеней. — Тебя же называли героем народа в Аместрисе, да? Да? — взволнованно крутился вокруг мальчик, слегка подпрыгивая. — Это другое. Я был военным ученым, а не служителем правопорядка, — потер затылок Элрик, думая о своей безумной молодости. Ему на самом деле никогда не нравилась эта слава. Она казалась какой-то дурной, хотя, бывало, и помогала в путешествиях. — Но ты же все равно помогал людям, — оптимистично заявил Тоши. — Значит, был героем. — Эх, — вздыхает Эд, почему-то чувствуя разочарование. Быть названным героем после того, что он не смог предотвратить, кажется кощунством. Он не отрицает, что сделал все возможное и даже пару раз чуть не лишился жизни, но этого недостаточно. Нет такой вещи, которая могла бы искупить его нынешнее существование. Эдвард с недоверием относился к развивающейся геройской индустрии, по-другому и не назовешь. Несмотря на опору на закон, кажется, что герои выше этого самого закона. Они рекламируют и продают себя, как какие-то кинозвезды, устраивая шоу из сражений на потеху публике, когда лишняя улыбка на камеру могла бы спасти кому-то жизнь. И гражданские делают еще хуже, вознося на пьедестал людей, которые просто должны делать свою работу. Элрику противно думать, во что это идолопоклонничество выльется через пару десятков лет, если причуды продолжат ставить над всеми другими человеческими качествами. Но, в то же время, общество ныне наиболее дестабилизировано из-за злодеев, не получающих достойный отпор. И, несмотря на внешнее спокойствие, все в Японии прекрасно знают о непрерывных сражениях героев за спокойствие своих граждан. Тошинори живет среди людей, заполненных страхом перед будущем, и это заставляет его действовать. В первый раз он жалеет, что не увез сына в Китай, который Линг со своими потомками беспрерывно реформировал, чтобы приспособить к причудам. Конечно, и у них не обошлось без волнений, но до гражданской войны, как в Японии, не дошло. Многие люди страдали от причуд, которые не понимали, потому Линг позволил своему двоюродному праправнуку Фенг Чангу, имеющему способность похищать и возвращать причуды, занять трон и распоряжаться чужими причудами. Все, кто не хотел странной силы или злоупотреблял ею, лишились оной, а те, кто желали одну, чтобы работать на благо страны — получили. Многие телохранители императора имеют две или три причуды. Линг и Фенг живы и сейчас, являясь советниками и защитниками престола. Возможно, было бы лучше воспитывать Тошинори в стране, где возможность использовать причуду не привилегия, а норма. На взгляд Эдварда, ситуация в Китае намного более здоровая, чем здесь. Когда Тоши родился, Эд еще не жил здесь достаточно долго и не интересовался общественным строем, чтобы видеть проблемы. Есть также возможность, что он просто слишком привередлив, сравнивая все с бывшим Ксингом, который стал ему вторым домом после долгих скитаний. Элрик втайне надеется, что сын выкинет эту идею из головы, но после поступления в среднюю школу все стало серьезнее. Тошинори стал усерднее тренироваться и учиться, явно нацелившись попасть в хорошую школу. У него никогда не было проблем ни с тем, ни с другим, но он продолжал стараться больше. Эдвард никогда не откажет человеку, желающему самосовершенствоваться, тем более своему сыну. К сожалению, несмотря на все старания, все Токийские геройские школы отказали ему, игнорируя идеально написанные письменные экзамены и атлетические способности. Все они нуждались в причуде. И это было единственной причиной. — Я хочу попробовать в следующем году еще раз, — с горечью и решительностью говорит Тошинори, положив голову отцу на плечо. Эдвард утешающе расчесывает пальцами волосы. — Я найду работу, пока не получится поступить. — Забудь об этом, — отмахивается Элрик, понимая нежелание сына сидеть на чужой шее, несмотря на такой молодой возраст. Он вырос удивительно самостоятельным даже с этой извечной цепкостью. — Просто делай то, что нужно. Как удивительно иметь ребенка. Прошло так много лет, несколько столетий, а Эдвард все еще может удивляться таким простым вещам. Время беспощадно летит. Вроде еще вчера Тошинори только начал ползать, а уже перерос своего отца почти на голову. У него явно рост матери или деда. Элрик чувствует колючий страх, в отличие от других он бесконечно долго останется незатронутым ветром времени, беспощадно утягивающим Тоши во взрослую жизнь к скорой старости и смерти. Эдвард не хочет отпускать. Не хочет позволять сыну становиться героем и спасать чужие жизни ценой собственной. Он прекрасно знает, что это лицемерное заявление, но поделать ничего не может. Кому, как не ему понимать самоотверженность Тошинори? Если того все равно невозможно переубедить, то пусть лучше подобная цель будет основана на благородстве, а не на жестокой трагедии. Днями напролет подросток готовил себя к следующей попытке поступить, изредка пытаясь из чувства вины убедить отца устроиться на неполный рабочий день, к большому раздражению оного. Элрик полагал, что подобное чувство ответственности возникло у его сына из довольно скромного образа жизни, несмотря на все имеющиеся деньги, которыми можно смело обеспечить несколько поколений. Вместо этого он предоставлял больше учебного материала, чтобы занять беспокойного ребенка. Когда Тошинори обзавелся учителем, героем, не меньше, Эдвард не испытал беспокойства. Его сын хоть и не страдал идолопоклонничеством в отношении кого-то конкретного, все еще превозносил профессию в целом, поэтому наставник из этой сферы, знающий все нюансы и способный дать рекомендацию для школы, может быть полезен. Тем более что она действительно нравилась Тоши. Элрик еще ни разу не слышал, чтобы он отзывался о ком-то с таким восторгом, кроме себя самого. — Эм, она предложила дать мне причуду, — с порога растерянно заявил подросток, явно не зная, что делать с этим предложением. На секунду Эд остановился в том, что делал, и озадаченно посмотрел на сына, осмысливая информацию, после чего продолжил, думая. Тошинори задумчиво разглядывал пол в дверях кабинета, ожидая реакции. — Тебе стоит пригласить ее на ужин, — наконец, ответил Элрик. — Это будет длинный разговор. Тоши твердо кивнул и отправился в свою комнату, чтобы подготовиться ко сну, оставив отца в странно раздраженном состоянии. У него не было хорошего предчувствия в отношении этого предложения.