I’ll burn bridges just to hold your hand

Юаньфэнь (n) — отношения по воле судьбы или участи; связующая сила между двумя людьми. Анэ-сан обычно рассказывала Чуе всякие истории, когда была в настроении. Один из них будет посвящен Юаньфэнь, сильной связи между двумя людьми, подобранными самими Богами. У неё всегда была эта выжидательная улыбка на её идеальных сливово-красных губах, когда она расчёсывала волосы мальчика перед сном. Это был просто ещё один её антиквариат, как и множество других неприятностей и иллюзий, которыми его наставница любила окружать себя. Чуя всегда посмеивался и думал про себя, что если Боги решили, что он и Дазай должны быть вместе, они, должно быть, были основательно пьяны и не в своем уме. Никто не хотел бы быть связанным судьбой с маньяком-самоубийцей, верно? Один конкретный маньяк-самоубийца, который умудрялся поджигать маленький уютный темный мирок Чуи каждый раз, когда его каштановая копна волос появлялась на горизонте. Ну и что с того, что Чуя добровольно ждал, когда его разобьют. Это ничего не значило. Этого не произошло. Нет. Нет. Черт. Только однажды ранним утром Чуя возвращался домой, чтобы подлататься после одной особенно грязной миссии. На одном его глазу красовался фингал, а рука вообще почти не двигалась, поэтому сначала, когда ему удалось открыть входную дверь без ключа, он не придал этому особого значения. Внутри не было никаких признаков повреждений. Это могло означать только две вещи: либо Чуя будет убит в ближайшие две минуты и сорок семь секунд, либо это был кто-то из Портовой Мафии в его доме в три часа ночи. Ни одна из этих вещей не удивила руководителя Мафии. Готовый либо драться, либо проклинать незваного гостя, рыжеволосый мужчина плечом распахнул кухонную дверь. — Клянусь Богом, Акутага… — лицо Чуи вытянулось и одновременно закипело от гнева. — КАКОГО ХРЕНА ТЫ ВООБЩЕ ЗДЕСЬ ДЕЛАЕШЬ? — Не, это такой способ угостить своего дорогого гостя и старого партнера, Слизняк? — Дазай улыбнулся в приторно-сладкой манере, которая больше всего раздражала Чую своей лживостью. — Ещё раз. Какого. Хрена. Ты. Делаешь. В. Моём. Доме? — огрызнулся рыжий, но продолжил рыться в аптечке с отстраненной фамильярностью. Не то чтобы он повернулся бы спиной к любому другому незнакомцу на своей кухне, но это именно расточитель бинтов. Блин, ему бы самому сейчас кое-что из этого не помешало. — Разве мне нельзя проверить, как там мой дорогой? — намёк на улыбку в тоне Дазая заставил сердце Чуи подпрыгнуть. Он снова играл в игры. Пробираясь обратно в свою постель и разум с пугающе знакомой грацией. — Ты не будешь спать здесь сегодня ночью. — Это было всё, что удалось Чуе его хриплым голосом. — Никогда. Казалось, что Осаму сейчас был в одном из своих худших настроений. Не совсем трезвый и даже отдаленно не милосердный. В его карих глазах горел красный огонёк мучительного озорства, который обещал сварить тебя заживо, если ты не будешь стараться изо всех сил развлекать самого скучающего гения. У него было наигранно надутое выражение лица и целая линия свежих красных повязок на запястьях. Итак, снова рецидив, отметил про себя Чуя. — О, я не надеюсь на сон, м-м-м. — Длинные ресницы отбрасывают грозные тени на знакомые фарфоровые щеки. Когда он улыбается с закрытыми глазами, это означает, что он рассчитывает. И когда Дазай что-то планирует, тебе лучше в этом не участвовать. — Также не трахаюсь, если предыдущее предложение было для тебя недостаточно ясно, Скумбрия. — Прозвище проскальзывает непроизвольно, и Накахара проклинает себя вполголоса, одновременно открывая ближайшую бутылку вина с удовлетворительным хлопком. Никаких прозвищ, не показывай ему, что тебе небезразличны какие-либо заслуги, иначе ублюдок одержит верх. — С каких это пор ты так легко отказываешь мне? — один карий глаз снова открывается в лёгком веселье. — С тех пор, как ты решил сбежать со своим безумным суицидальным мозгом и покинуть Портовую мафию, дерьмовый Дазай. — Прошипел Чуя с чуть большей силой, чем было необходимо. Ради Бога, он был в своём собственном доме посреди ночи. Раненый. Уставший. Всё, чего он хотел, — это слегка напиться, смыть засохшую кровь с волос и пролежать в постели до полудня. Раздражённое молчание протянулось между ними, как красная нить невыполненных обещаний. Они оба были явно на взводе и не готовы ни к какой конфронтации или даже диалогу. В глубине души Чуя задавался вопросом, почему Дазай вообще появился на его кухне. Это было определенно не из-за причин, по которым Накахара хотел, чтобы он был здесь. Ад. В тот момент, когда Осаму встал, тяжелый дубовый стол затрясся от его слепой силы. Да, определенно не трезвый и не в настроении для их обычной вокальной прелюдии. И эта улыбка, Чуя знал эту улыбку. Ровный и жестокий изгиб, достаточно острый, чтобы вспороть живот любому человеку за считанные секунды. Больше не приторно-сладкий. Даже не поддразнивая. И когда он открыл рот, Чуя понял, что снова настало время для пыток. — А чего именно ты ожидал? Неужели ты думал, что будешь сидеть там в своём сшитом на заказ костюме с бокалом Совиньон тысячу девятьсот восемьдесят девятого года в руке, пока я буду залечивать твои раны? Голос Этты Джеймс на пластинках звучит как «наконец-то моя любовь пришла», в то время как я готовлю для тебя ужин с засученными рукавами? И, конечно же, розы… Розы повсюду, в каждой вазе и в каждом углу по пути в спальню, где мы будем заниматься любовью всю ночь напролёт? Прямо как в одном из тех французских фильмов, которые тебе так нравятся. Что дальше? Предложение руки и сердца? Ты бы хотел кольцо с бриллиантом на свой изящный пальчик, Чуя? Скажите мне. Это было то, чего ты хотел от меня все это время? Ты хочешь, чтобы это было о любви? Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя в матрас до бесчувствия, но на этот раз нежно? Красный блеск в глазах Дазая теперь граничит с манией, он жесток, не пытаясь скрыть неприкрытые эмоции. Его жесты дикие и неуравновешенные как из-за интоксикации, так и из-за возможной потери крови. Бинты тёмно-бордового цвета и на вид мокрые. И он трясётся от гнева, хотя на его губах улыбка ледяная и жестокая. Это всё равно не даёт ему никакого права так нападать на Чую. Не сейчас. Никогда. И все же он по-прежнему делает это каждый раз. Кусает всех подряд только для того, чтобы сделать свою собственную боль заразной и убедить себя, что ему никто не нужен рядом. Это знакомый замысел. Один Накахара снова и снова становился свидетелем их неблагополучной юности. Которую он возненавидел больше, чем самые ужасные убийства Портовой мафии. Независимо от того, насколько пьян был Дазай, независимо от того, насколько устал от бесконечных метаний своего сумасшедшего гениального ума, он всегда знал, куда ударить сильнее всего. Было почти несправедливо, что после многих лет жестоких тренировок Чуе всё ещё приходилось задерживать дыхание, чтобы остановить жар, поднимающийся к его щекам. Никаких слез. Нет ответа. — Ты действительно понятия не имеешь, какой ты жестокий ублюдок? — он откусывает, прежде чем швырнуть бутылку в ближайшую стену. Несмотря на все попытки скрыть свои эмоции, комната буквально пульсирует от гнева Чуи. Его голос звучит намного выше, чем ему хотелось бы, а его скулы покрыты грязно-красными пятнами. — Ох… — теперь Дазай разинул рот, зрачки расширились от внезапного выброса адреналина. Прямо перед тем, как он собирается добавить что-то ещё, его осеняет осознание, и он поднимает карие глаза, чтобы встретиться с голубыми, полными слез. — Ох. — Это всё, что он выдавливает через мгновение. — Я собираюсь принять душ. Ты знаешь, где дверь. И вот так Чуя выскакивает из кухни, оставляя Дазая одного среди разбитого стекла. Через несколько минут вдалеке раздается звук бегущей воды. Прежде чем снова подняться на нетвердые ноги, бывший Портовый мафиози бросает последний взгляд поверх стола. Он берет один из осколков побольше в ладонь и сжимает его, пока мир снова не наполняется сверкающим белым шумом знакомой боли. В его квартире никого нет, когда Накахара выходит из горячей воды в ванной. Сейчас прекрасное утро, и небо покрыто первой кровью нового дня. *** Чуя уже несколько недель ничего не слышит от Дазая. И даже если он думает, что это к лучшему, тупая боль в груди никогда не покидает его. Рыжий поймал себя на том, что в последнее время всё больше слушает Этту Джеймс. Все его лучшие вина имеют горькое послевкусие тоски. Однажды утром во время завтрака он порезался крошечным осколком бутылочного стекла и следующие пару часов проливал слезы. Поэтому, когда он снова видит Дазая, его первая реакция больше не злится. Это усталая жалоба и молчаливое обещание убежать как можно дальше от дерьмового ублюдка. Голос Мори-сана говорит что-то о рефлексах и важности избавления от боли в голове, но он игнорирует это. — Ты. Снова. — Чуя просто отмечается и перегибается через облицованную красным кирпичом стену причала, у которого его поймал Дазай. Сначала это просто тень, более плоская, чем знакомый плащ, но когда Осаму выходит на свет, Чуя вздрагивает. Другой мужчина выглядит ужасно. Нет, свежих ран нет. Количество бинтов велико, но не вызывает тревоги. Дазай выглядит искренне огорчённым, живым. В его карих глазах горит лихорадочный огонь, которого Чуя никогда раньше в них не видел. Это абсолютно ужасно, и Накахара понятия не имеет почему. — Ты дерьмово выглядишь, Дазай. — Ах, так же дерьмово, как и твой вкус в мужчинах, Чуя. — Дазай отвечает с автоматическим порывом, но в его тоне нет настоящего поддразнивания. Вместо этого он возится с плоским предметом в руках, скользя пальцами по обложке с болезненной деликатностью и сожалением. — Я… купил тебе виниловую пластинку, но она сломалась по дороге. Прежде чем Чуя успевает спросить, Дазай протягивает ему виниловую втулку. Обложка альбома желтая, в углу прямо под заголовком жирным красным шрифтом изображена улыбающаяся блондинка иностранной внешности «Этта Джеймс — Наконец-то». Чуя знает это ещё до того, как прочитает латинские буквы. В конце концов, о его изысканном музыкальном вкусе ходят легенды среди Портовой мафии. Он чувствовал, как разбитые кусочки записи встают на место от его собственного прикосновения. Она разбита вдребезги. Вероятно, теперь это невозможно исправить. Это единственная причина, по которой Чуя хочет плакать, говорит он себе. Это чертовски дорогое первое издание. — Я никак не могу приготовить тебе ужин, потому что единственный раз я разжог духовку, чтобы уничтожить улику. В итоге я спалил дотла всю кухню конспиративной квартиры. Комок в горле Чуи продолжает расти. Сейчас ему почти больно, и он не осмеливается заговорить. — И в последний раз, когда мы собирались выпить вина, ты разбил бутылку в дюйме от моей головы. Он не знает, почему Дазай рассказывает ему все это именно так. Или, что ещё лучше, он пока боится задавать им вопросы. — Видишь ли, на самом деле я знаю, что мы, возможно, уничтожили бы друг друга, если бы поженились. Только сейчас Чуя замечает, что Дазаю, вероятно, так же трудно говорить, как и ему слушать этого человека. Его поза скрючена и осторожна. Его голос тих и лишён обычной игривой красочности. Однако он почти нервно облизывает губы и продолжает. — Не то чтобы мы сейчас не уничтожаем друг друга… — в голосе Осаму впервые слышится недовольный смешок. — Я ежедневно участвую в случайном саморазрушении и горжусь этим. Прежде чем Чуя успевает возразить, холодная и липкая рука Дазая ловит его руку и слегка сжимает. — Я ничего не могу тебе дать, Чуя. Но я. Ты бы хотел меня? *** Несколько месяцев спустя они лежат в постели, запыхавшиеся и потные. Их конечности слишком тяжелы, чтобы двигаться прямо сейчас. Волосы Чуи рассыпаны по покрытой шрамами груди Дазая. Они дышат в унисон. Или, скорее, пытаются выровнять их дыхание. Наконец, шатен замечает отдалённый скрежет иглы по винилу. Раздается теплый знойный женский голос, поющий что-то по-французски. Эдит Пиаф, лениво отмечает Дазай. Идеальный саундтрек к финалу французского фильма. Ему не удается скрыть улыбку. Чуя и его любовь к идеальному роману. — Это правда… — Нет. Ни слова. — Голос Чуи приглушен от смущения, так как теперь он пытается спрятать своё лицо в изгибе шеи Дазая. И Дазай позволяет это. Даже если только на одну ночь. В конце концов, это их собственный тип романтики. Двух аутсайдеров ударил в живот незаконный кулак любви.