Тихий траур.

Глухой треск грифеля об бумагу. Я не заметил, как сильно сжал карандаш, пока буквально на автопилоте писал записку. На листе остались мелкие частички, которые я смахнул не сразу. Я смотрел на текст, нет, сквозь текст, уже слышал его в своей голове. Мой голос, отдающий эхом. В комнате нависала тоскливая тишина, как если бы каждый предмет мебели находился в трауре. Не том трауре, где тебя разрывает от слëз, выходящих не жидкостью из глаз, а грузом из грудной клетки, где глаза щиплет от горечи утраты, нет. Тихий траур. Всë в комнате молчало, лишь освещалось осторожными, мягкими лучами солнца. Создавалось чувство одиночества. Всë будто бы отстранено от меня, словно не желая получить такую же унылую тяжесть на сердце. Я тихо поднялся со стула, держа в руке тот самый лист бумаги. Пол почти не скрипел подо мной, будто поддерживая эту минуту молчания. Шëпот листвы слышен отовсюду, деревья тихо переговаривались, но замолкали при присутствии хотя бы одной жизни. Птицы громко отпевали и поминали каждого "местного жителя", а затем так же прекращали, будто ударяясь в тихие, почти неслышные слëзы. Много имëн и фамилий всех, кто сейчас находится в лучшем мире. Мраморные камни, на которых они были написаны, безмолвно, печально провожали меня до места назначения, а портреты хоть и смотрели уже неживыми глазами на меня, но не пожирая взглядом; напротив, у всех у них было что-то доброе, смирëнное в выражениях лица. Я свернул с главной дороги на тропинку. Сухие веточки так и хрустели под моими ботинками. На их фоне вокруг становилось как-то тише. Где-то цветы безрадостно играли различными красками, где-то царствовали давно покинутые мхи, трава и веточки. Я пришëл на место. Добрые, родные глаза радушно, но молчаливо меня встречали, а яркая улыбка оставалась неизменной. Какое-то время я корил этого человека, но сейчас мне ужасно стыдно. Я виноват перед этим человеком. Может, это и не так, но я готов винить себя сколько угодно, лишь бы этот человек вернулся ко мне хоть на пять минут. Пустые тарелки, потухшие свечки и аккуратно разложенные гвоздики украшали портрет, стоявший на песке. Боясь даже слишком громко вздохнуть, я положил записку на песок, аккуратно еë придавил и немного присыпал, чтобы она не улетела с ветром. — Привет. Надеюсь, ты меня простишь за такое долгое ожидание. — вслух заговорил я, глядя на могильный камень своей матери.