Зарисовка со змеей и кошкой. Змей, кот и дракон

      Первый раз в своей до постыдного короткой и бесславной жизни Хон пил, чтобы пить. Прошла та беззаботная пора, когда он морщился, но глотал горячее и сладко-горькое дерущее горло вино наравне со взрослыми, равняясь на них, не понимая, как бездарно разменивает самое беззаботное время. Понял, когда того времени уже не осталось.       Прошла и та горячая, лихая, сверкающая как солнце пора, когда он пил просто потому, что мог. Так же, как звал женщин в свою комнату — потому, что мог, как дерзил старшим и без страха отстаивал свою правоту. И он отстоял ее — и наступила новая пора. Пора, когда он осознал свою ошибку.       Сейчас он просто пьет чашку за чашкой, чтобы пить. Чтобы драло горло и собирались в уголках глаз слезы, чтобы горячий едкий пар сбивал дыхание и заставлял кашлять, чтобы заботы тела не оставили места ни для одной мысли. Чтобы забыться.       Ему семнадцать.       Три дня назад пришла весть, что погиб учитель Ли.       Вчера пришел приказ о назначении командиром отряда.       И сегодня пришел приказ вверить отряд под командование наследного принца.       Кабинетный заучка, беспомощный, слабый и глупый, едва поборовший болезнь и получивший в награду от нее навсегда обезображенное рябинами лицо, едва женившийся и не могущий даже понять, что делать с молодой супругой — он был не менее жалким управителем, чем Хон был жалким командиром.       Им обоим едва сравнялось семнадцать.       Сколь же едко пошутила судьба, сведя их двоих вместе в самое чудовищное время.       В пятнадцать несчастный, жалкий Имуги мнил себя повелителем мира, бесстрашным героем, светочем добродетели. В шестнадцать, осознавший свою силу, проверивший на крепость свои волю и мускулы, выдержавший государственный экзамен, готовый вот-вот обратиться драконом, Имуги понял, что вот теперь-то он действительно может стать героем.       Гремит барабан. Властно, страстно и сильно, призывая на настоящую битву, над дворцовой площадью гремит барабан. Как гремит в груди собственное сердце — и надобно запереть в себе все волнение и страх, надобно выехать на белокаменную площадь на коне, бросить поводья, не колебаясь ни мига, твердой рукой схватиться за лук. Самое Небо смотрит на тебя, небесная благодать снисходит на твой род, раз ты здесь, на высшем государственном экзамене, и сам государь изволит смотреть на твое боевое искусство.       Все держащие экзамен в тот день едва не лишились чувств, когда после них сам старший принц пронесся на скаку вдоль мишеней, всаживая стрелу за стрелой в самый центр — а затем все разом поняли, что взрасли над этим страхом, обрели броню и крылья, и навсегда среди прочего простого люда будут на голову выше. Им дали прикоснуться к запретному.       В семнадцать, когда подвиги сами выстилают дорогу подобно камням, жалкий колодезный змей понял, наконец, что его когти и зубы сильны лишь против драных тощих кошек — а на его страну, на его дом обрушивается несокрушимая, закованная в сталь, всеуничтожающая лавина.       Что им с того, что они видели первого принца стрелявшим в те же мишени, что с того, что они самолично охраняли его покои и выучились отличать звук его шагов среди сотен других? Весь двор замер, скуля, как побитый пес, когда одна за одной стали доходить вести о поражениях государственной армии, весь затрясся от страха, и одна только доблесть старшего сына государя ничего не смогла с этим поделать.       А затем, когда четверть, треть страны истоптали уже вражеские сапоги, наследным принцем назначили слабого и болезненного второго. Поговаривают даже, он рыдал, не стесняясь, когда принимал назначение.       А теперь он станет управляться с отрядом, специально сработанным под его старшего брата — как раз обезглавили этот самый отряд, поставив ему неопытного и неумелого командира.       Последние остатки соджу Хон влил в себя из носика чайника, давясь и кашляя, потому как не было больше сил ждать и тянуть из чашки по глотку, и никак не напиваться.       Идет война. Война на его родной земле, война, готовая охватить все восемь провинций. Война, которая вот-вот докатится до самых стен столицы. В страхе перед непобедимым японским войском крестьяне бросают свою землю еще пока вражеские генералы на подступе к соседней провинции. Двор в панике, двор готов бежать, сердце Его Величества разрывается от горя.       Наследным принцем назначают не первого сына, крутого, резкого, несдержанного, любящего выпить, но храброго и знающего военную стратегию — а второго. Слабосильного и тихого книжного червя, неспособного толком даже отдать приказ. Негоже, негоже даже думать о том, что седобородые многомудрые министры могут быть неправы — но кто, кто надоумил их? Неужели можно верить, что в такое страшное время верный человек выбран наследником?       Хон был у него. Хон смотрел в эти глаза, пустые, лишенные мысли, парализованные страхом. Глядел на эту мягкую и кроткую улыбку и ловил себя на мысли, что никогда не будет кланяться этому человеку.       «Я приложу все силы, чтобы не разочаровать вас», — сказал тогда принц, и Хон ни на мгновение не поверил ему.       Их просто растопчут. Если прежде беззубые щенки не свернут себе шеи под весом цепей, снятых с издохших уже взрослых травильных псов.       Тугим обручем стискивает горло, не вдохнуть — тем самым ошейником травильной собаки, и пальцы сами тянутся рвануть ворот. Из горла рвется надсадный, хриплый щенячий скулеж. Умереть бы, прямо сейчас, издохнуть по-песьи, чтобы никому уже, ничего не быть должным.       — Хон! — распахнулись двери, пропуская в комнату сноп света. В проеме, высоко подняв лампу, стоял Ю, и лицо его было белым, как мел. — Что стряслось?       Вместо ответа юноша только молча кинул ему указ — не заверенный еще настоящей печатью, на клочке бумаги, снятую при переписывались копию.       — Завтра его огласят перед всем строем, — тяжело сглотнув, бесцветным голосом бросил Хон, неглядя бросил под ноги друга еще одну бумажку. — И этот тоже.       — Мы переходим на службу ко второму принцу? — пробежав взглядом обе бумаги, Ю вернул их на столик, где рядом с опустевшим чайником еще обреталась полная миска маринованной редьки. — И… ты теперь наш командир? И что ты будешь делать?       — Что-что, командовать, — юноша заглянул в опустевший чайник и отвернул голову прочь от света.       — Может быть, можно обжаловать? И что ж ты один-то пьешь, хоть меня бы позвал…       — Скройся уже с глаз моих, — Хон рывком, всем корпусом отвернулся, ссутулил плечи. — Я никого не хочу видеть.       — Но Имуги… — Ю шагнул было навстречу, но не решился преодолеть ту невидимую стену, что разом выросла между ним и ставшим уже близким, как вторая кожа, другом.       — Командир приказал тебе скрыться! — рыкнул юноша.       Ю замер на миг, а затем покорно опустил голову.       — Слушаюсь.       А в покоях наследного принца Его Высочество отослал от себя молодую жену. Бедняжка тихо плакала за стенкой, обиженная на холодность мужа — а он, стиснув зубы, слушал. И сам наливал себе чашку за чашкой, никак не хмелея.       Если так пойдет дальше, ей придется научиться пить вместе с ним.       А пока… еще пару чашек. Еще немного он дозволит себе побыть слабым.       В одиночестве.