Я приручу тебя, терновник

      Клац — чёткий, резкий звук, похожий на взведённый курок, но это откинулась крышка зажигалки. Едва слышимый скрежет колёсика по кремнию отозвался мурашками по телу, и тут же следом — вспышка. Язычок пламени слегка разбавил серость залитой дождём улицы. Выпад рукой, и с таким же клацаньем крышка закрылась обратно. Незатейливый ритуал, быстро ставший привычкой.              — …Я всё ломаю голову, но, может, так и спросить: «Кто я для тебя?»              Виктор пихнул труп носком сапога, выпрашивая совет. То был какой-то идиот, который оголодал или обнаглел настолько, что увидел в здоровом ведуне лёгкую наживу. Ножичком грозил, рычал страшно, пытаясь заставить вывернуть карманы. Получил своим же ножом в шею.              — Но вдруг он возьмёт и ответит? Что я для него «лучший напарник» и просто дурак, которым можно вертеть, как заблагорассудится… Я ведь и правда верчусь — в пределах разумного, — Виктор вздохнул и задрал голову к козырьку. Многочисленные дырочки от ржавчины походили на звёздное небо, только вместо комет с него падали капли воды.              Мертвец ничего не ответил. Да уж, неважный из него вышел советчик. Зато слушатель отличный.              Вскоре дробь дождя утихла. Виктор задрал ворот пальто кверху, спасаясь от ветра, и оставил молчаливого соседа по козырьку далеко позади. Выжженный квартал встретил его привычной тишиной. До чего же унылое и мёртвое место, но на сердце всегда теплело, стоило увидеть единственное яркое пятно в округе — цирюльню, и маленький силуэт, который сидел на подоконнике второго этажа.              — Сегодня ты поздно, — послышался сверху голос Хейда, когда Виктор задержался у порога, чтобы сбить с ботинок грязь.              — Решил подождать, пока ливень утихнет. Повезло на раздаче урвать пару банок с крупами, так что я пришёл не с пустыми руками.              — С пустыми я бы тебя и не пустил.              — А я бы всё равно зашёл, потому что соскучился.              Хейд сконфуженно замолк. В любом добром слове пытался увидеть подвох, но Виктор не сдавался, приучал потихоньку.              Сбросив с плеч потяжелевшее от сырости пальто, Виктор снял с крючка полотенце и хорошенько высушил волосы. Чем сильнее в Дарнелле обострялся голод, тем чаще случались стычки с местными. После них Виктор всегда искал место, где можно смыть кровь — слишком уж Хейд дёргается, стоит ему увидеть багровые пятна. Иногда такая забота вознаграждалась. Хейд мог взъерошить сырые пряди и улыбнуться: «Что, вплавь до меня добирался?» — но сегодня бушевал ливень, и вид промокшего до нитки Виктора никого не впечатлил.              Вот чего не хватало в их отношениях — прикосновений. Раньше Виктор часто касался Софии: он поправлял ей рыжую прядку — она повязывала на его шею алую ленту; он подавал руку, когда София выходила из экипажа — та позволяла спать на своих коленях во время бесконечных поездок по империи; пока никто не видел, они могли обнять друг друга, если нужно было поддержать или успокоить. Не словом, так делом показывали свою привязанность, и Виктор дорожил этими воспоминаниями.              С Хейдом всё сложилось иначе. Он не отталкивал — уже нет, но и не отвечал. Порой казалось, что редкие моменты их близости были коварным планом, чтобы сделать из Виктора послушную собачку, которой скажешь «сидеть», и она сядет, да ещё высунет язык от восторга — хозяин обратил на неё внимание. Уж лучше бы сразу послал к чёрту, чем теперь вязнуть в этой неопределённости, как в смоле.              Так не пойдёт. Раз подходящие слова на ум не пришли, Виктор решит проблему привычным методом — разломает её на куски. Знал он и когда лучше всего нанести удар: во время смены повязки. Первые дни Хейд отмахивался от помощи, пытался справиться сам, но уже спустя неделю без лишних слов стягивал рубашку и подставлял раненый бок.              — Ну как? — Хейд вертелся ужом на диване, пытаясь разглядеть след от пули. Пришлось надавить на плечо, чтобы сел ровно.              — Ещё сильнее опухло. Опять не берёг себя, когда шастал по руинам?              — Да так, ерунда, подтянулся разок. И не больно почти. Зато тайник за подвесным шкафчиком нашёл.              Виктор шумно вздохнул. И что делать с этой бедовой головой? На цепь не посадишь — плевать вору на замки и путы, всё равно улизнёт. Перевязка не заняла много времени. Закрепив концы бинтов, Виктор скользнул ладонью ниже по спине, провёл большим пальцем вдоль позвоночника, от лопаток до крестца. Мышцы под его рукой мигом напряглись. И как Хейд отреагирует на своевольность? Одёрнет, рявкнет «место»? Хуже — он молчал. Тогда Виктор поцеловал оголённое плечо, лизнул маленький шрам, похожий на след от гвоздя или штыря.              — Ну и что ты творишь? — наконец Хейд выдал хоть какую-то реакцию.              — Соблазнить тебя пытаюсь, если ты не заметил, — и в подтверждение Виктор слегка прихватил зубами кожу на шее. — Если моё внимание настолько в тягость, то скажи прямо. Сам знаешь, со мной надо попроще.              — Вся эта возня меня никогда не интересовала. Самые крепкие отношения я мог построить только с работой.              Редкая для Хейда откровенность, но Виктор был за неё благодарен, хоть и горько, что ответ оказался именно таким. Ничего. Может, оно и к лучшему. Путь Виктора залит кровью, и вряд ли кто-то способен идти с ним рядом. Но пока Дарнелл объят огнём безумия, лучше держаться вместе — если Хейд не решит по-другому. А тот явно о чём-то задумался, потирая шрамы на подбородке.              — Но из нас вышел неплохой дуэт, верно? Думаю, с тобой я бы мог рискнуть.              Виктор нахмурился. Неужели вор настолько нуждается в помощи и защите, что готов под него лечь?              — Не будь таким хмурым, Виктор, — Хейд протянул руку и пригладил взъерошенные после полотенца волосы, словно извиняясь за свой дурной нрав. — У меня были жена, дети, внуки, власть над Ашвайлией, любовь народа и счастливая старость. Но я всё променял — на одного тебя. Какие тут ещё слова нужны?              Настал черёд Хейда понервничать в ожидании ответа. Когда молчание затянулось, он скрестил руки на груди и уставился исподлобья, ещё немного — и начнёт жалеть о своих словах, всё испортит язвительной шуткой. Виктор сыграл на опережение: подхватил Хейда и с лёгкостью закинул себе на плечо. Давно хотелось сделать что-нибудь подобное.              — Сдурел?! Дашь тебе палец, так ты по локоть отгрызёшь! — не успел Хейд высказать всё, что хотел, как его уже мягко опустили на кровать.              — Грызть не буду, — Виктор поймал кулак, не дав себя треснуть, и коснулся губами костяшек пальцев. — Только целовать.              Слово с делом у него редко расходились. Виктор целовал свою Сороку так крепко и долго, насколько дыхания хватало, пока в голове крутились мысли одна хуже другой: а вдруг Хейд пожалеет и передумает, а вдруг это всё очередная хитрость, а вдруг…              — Смелее, — выдохнул Хейд ему в ухо. В раскосых глазах искрился азарт, и было совсем не похоже, что он переступает через себя. Потянув за подтяжки брюк, он неспешно спустил их с плеч Виктора и оставил болтаться у локтей. — У тебя дыхание потяжелело. Я не против. Смелее.              И сам времени не терял: ловко расправился с пуговицами на рубашке и откинул полы в стороны. Ощупал взглядом широкую грудь, которая вздымалась и опадала в такт неровному дыханию, провёл пальцем по крепким мышцам живота, остановившись у края брюк — словно приценивался к украденному сокровищу. И как же высоко профессиональный вор мог оценить Виктора?              — Знаешь, самое забавное, что энлоды совсем не в моём вкусе. Но тебя я бы взял. Слишком уж хорош, зараза.              — Так бери, — Виктор опустил руку Хейда чуть ниже, и тот вытянул ремень из тугой пряжки.              — Ещё успеется. Мне нужно время, чтобы придумать план, как управиться с такой здоровенной тушей, как у тебя.              Виктор не выдержал и захохотал. Ох уж эти вечные планы! Хотя не могло не радовать, что Хейд загадывал на будущее — и в нём они были вместе.              — Успеется. А сейчас позволь мне показать, что можно сделать с такой маленькой тушкой, как у тебя.              Хейд оскалился изуродованным ртом, ещё чуть-чуть, и укусил бы — да не играючи, а всерьёз. Не любил он, когда его же слова обращали против него, но невозможно было удержаться и не подразнить.              — У тебя есть масло? — спросил Виктор и бегло поцеловал колено, пока стягивал с Хейда штаны.              — Масло?              — Хейд, ты же у нас механик. Чтобы уменьшить трение двух деталей, надо…              — Я понял. Нижний ящик стола.              Хейд наблюдал за всем с пытливым интересом, будто сидел на лекции в квадрианской академии и мотал на ус новую для себя науку — и ему не понравилось, что Виктор лёг позади него и прижал к своей груди, закрыв обзор на всё самое интересное. Вздрогнул, когда скользкая ладонь погладила его по внутренней стороне бедра. Кофейная кожа заблестела от смазки, одно удовольствие было её трогать и разминать.              — Хватит. Я же тебе не шестерёнка, в самом деле, чтобы так долго смазывать!              — Ну, кто знает. Может, скрипеть будешь меньше, — и Виктор толкнулся членом между бёдер.              От неожиданности Хейд охнул и сжался так сильно, что Виктор сдавленно зашипел от боли. Хоть вор и ослаб после тюрьмы, ноги у него были крепкие, как камень. Не зря каждый день по выгоревшему району круги наматывал.              — Даже я знаю, что ты мимо тычешься. Рожа у тебя суровая, легко забыть, что на деле ты ещё совсем щенок.              Виктор хмыкнул. Пусть Хейд зубоскалит, сколько хочет, если это дарит ему иллюзию контроля. Член легко скользил в тесноте бёдер, и Хейд быстро смекнул, с какой силой лучше напрячь мышцы, чтобы им обоим стало хорошо. Всё на лету схватывал, этого у него не отнимешь.              — Вот же… Дубину отрастил, — пробормотал он, когда чуть обвыкся. Крупная головка то и дело тёрлась по всей длине его собственного члена, и сложно было не заметить разницу в размерах. Похоже, до Хейда начало доходить, почему их близость выглядела не так, как он успел себе надумать.              — Не я отрастил, а ты не дорос. Но ты мне нравишься со всеми недостатками, — Виктор поцеловал его в макушку, и улыбнулся, услышав ворчливую ругань в ответ.              Сегодняшняя ночь не сильно отличалась от их первого раза в особняке Бирча, но каждое прикосновение ощущалось по-другому — более ярко, чувственно, ведь теперь не сделаешь вид, что их ласки были всего лишь приятной закуской к шинстарийскому вину. Хейд извернулся, желая поцеловать Виктора в ответ, но едва дотянулся до подбородка, и то кончиком языка, лизнув, как кот. Переоценил он свои силы: боль вгрызлась в рёбра, вор задрожал натянутой струной — но и звука не проронил. Виктор даже не сразу понял, что случилось, потерявшись в сладостной истоме.              — Мне достать обезболивающее? — он погладил взмокший бок Хейда, чувствуя себя виноватым. Бинты держались хорошо, и крови не видать, но он должен был повнимательнее следить за напарником, раз сам всё это затеял. Немного отдышавшись, Хейд впечатал Виктора спиной в матрас и лихо оседлал.              — К боли я привычный, — хрипло отозвался он, и глаза у него были дикие, тёмные и бездонные, как колодец, в котором заключён Двуглавый. Виктор облизал вмиг пересохшие губы. — Надоело лежать, так и уснуть можно.              — Уснуть? Обижаешь, я ведь старался, — договорить Виктору не дали, Хейд грубовато сжал его подбородок и поцеловал глубоко, жадно, прильнул теснее всем телом. Под таким напором не оставалось иного выбора, кроме как сдаться без боя.              Виктор ощущал себя добычей, которую вот-вот проглотят целиком, а он и не против. Особенно если хищник — такая невероятно гибкая и соблазнительная змея, с блестящей тёмной чешуёй, которая подползла ближе и плавно скользнула членом по ложбинке груди, оставив влажный след от смазки. Виктор улыбнулся: «А вы способный ученик, мистер Морт», и придержал Хейда под бёдра, чтобы тому было легче двигаться, тереться и прижиматься. Нестерпимо хотелось поцеловать его сейчас, но стоило Виктору приподняться на локте, как ладонь надавила на горло и вжала обратно в подушку. Дыхание перехватило на секунду, стоило представить, как пальцы сжимаются под кадыком — но Хейд уже вцепился ему в плечи, пытаясь удержать равновесие. Изредка он срывался на стоны, но тут же прикусывал шрам на губе, наказывая себя за лишний шум. Такой искренний в своей похоти, Виктор не мог им налюбоваться.              — Ты очень красивый, знаешь?              — У тебя отвратительный вкус, — Хейд рассмеялся, а сам толкнулся между грудей и излился с болезненным стоном. Потом пусть не отрицает, что ему нравится слушать комплименты. Нащупав на изголовье кровати полотенце, ещё сыроватое, Виктор вытер белёсые следы от семени.              — Останешься со мной? — спросил он, промокнув со лба напарника испарину. Сам не заметил, насколько многозначительным получился вопрос.              — Я очень чутко сплю, — специально или нет, но Хейд выбрал самый необременительный ответ.              — Так я не храплю. И не ворочаюсь.              — Зато ворочаюсь я. Сон у меня беспокойный.              — Могу обнять так крепко, что не шевельнёшься.              Хейд лениво покосился в сторону своего дивана. Разбирать его сейчас — целое дело.              — Ладно. Но только потому, что ты тёплый, а ночью в цирюльне сдохнуть можно от холода.              Виктор поскорее сгрёб вора к себе, пока тот не передумал. Язык горел от желания признаться, что Хейд для него — огонёк зажигалки посреди мёртвой выжженной улицы, без его света он бы давно потерялся во мраке прошлого. Виктору не принадлежали ни душа, ни имя, от того дико хотелось присвоить огонёк себе, назвать его своим и только своим, и плевать, что может обжечься до костей.              Все признания так и остались погребены под молчанием. Слишком уж Сорока свободолюбивая, чтобы позволить кому-то себя приручить. Виктор мог надеяться только на одно: когда придёт время, Хейд выберет его сторону, а не ублюдка-брата.