Расплата

Уже старшеклассница, но всё ещё крошка Ди. Отголосок естественности уже ушёл, сменившись ярко синими волосами. Круглые очки, джинсовая куртка и 50 килограмм чистой агрессии. Мир, который не смог принять её, и она, упрямая, не желающая принимать в ответ. Ди сидит на хрупком скрипучем подоконнике, глядя на школьный двор, на детей, гоняющих в мяч, нарушающих все правила и выдумывающих свои собственные на ходу. Девушка вытирает алую кровь с разбитого носа, но пару капель успевают попасть на светлую рубашку, красуясь на ней теперь яркими пятнами. Это точно вызовет вопросы у тех, кого не спрашивали. Она застёгивает джинсовку, заметая следы чужого преступления на себе. Она щурится, глядя в конец коридора, где на стене висят часы. Пятнадцать минут до конца урока, который она прогуляла. «Только бы у училки не возникло вопросов. Только бы она не заметила. Сейчас совсем не до неё.» — Думала синеволосая, навалившись всем телом на прохладное стекло, прикрывая глаза от навалившейся истории. *** Громкий звон, пронзающий барабанные перепонки. Это школьный звонок, кричащий о наступлении перемены. Ди лениво встаёт с подоконника, чувствуя себя вяло, по-прежнему к полудрёме. А взбодриться придётся, потому что сейчас физкультура. И поход к спортзалу не обошёлся без приключений: шнурок на одном из кед предательски развязался, она этого вовремя не заметила и упала, запутавшись в нём. Произошло бы это на пару секунд позже, довелось бы гораздо ближе познакомиться с бетонными массивными ступеньками. У неё пробежали мурашки по коже, глядя теперь на эту лестницу. Ди поднялась, мысленно оценивая степень повреждений. «Вроде не убилась», — Вышла самая позитивная мысль за сегодняшний день. Девушка неспеша, скорее, даже нехотя плелась в направлении раздевалки. Физкультура была нелюбимым предметом, с которым всю жизнь не получалось подружиться. Октябрьский прохладный ветер дул в лицо, солнце давно исчезло и, казалось, мир стал абсолютно серым и безжизненным. Впрочем, для Ди он выглядел таким всегда. Хоть по-прежнему по двору бегали и кричали дети, выходили из школы и входили в неё суетливые ученики, но Ди их не замечала. Ровно так же, как и её не замечал никто. Эти люди ничего не значили. Она была одна в этом мире. Одиночество и постоянное отчуждение от коллектива были невыносимыми. Она лишь ждала, чтобы это скорее кончилось. Уйти из школы, прийти домой, где её точно так же никто не видит, зайти в свою комнату и залечь на дно, в собственный идеальный мир фантазий. Пока другие радовались, дружили или ссорились, заводили романтические отношения, Ди наблюдала за этим всем со стороны, словно смотря старый пузатый телевизор с помехами. Иногда изображение начинало неприятно шуршать снегопадом помех или вырисовывать через их призму жуткие картинки… «Может быть, я просто особенная. Возможно, даже гений. Именно потому меня не принимают другие. Они просто меня не понимают.» — Успокаивала девушка себя этой идеей, которую, она уже даже не помнила, кто именно вбил ей в голову. Предстоящий урок физкультуры возвращал в реальность, заставляя вспомнить о том, что одиночество и незаметность — это ещё вполне неплохо по сравнению с тем, что происходит в перерывах между отчуждениями от коллектива. Ди зашла в небольшой коридор, в котором находились две раздевалки слева и дверь, ведущая в спортзал с краю. Здесь, как всегда, было шумно. А стены такие же серые, как и всё остальное. Громче всего было в мужской раздевалке, как обычно. Парни будто бы специально бились о смежную с женской раздевалкой стену. Глядя на этот балаган, невольно начнёт казаться, что однажды эта стена рухнет. Так же, синеволосую настораживали небольшие отверстия в этой самой смежной стене. Неясно, то ли материал дал слабину со временем, то ли дырки были искусственного происхождения. Только вот так добродушно они были расставлены явно не для того, чтобы помочь Рику Декарду вывести на диалог и отвлечь очередного репликанта. Наверняка, эти дырки проделали мальчики, чтобы якобы незаметно смотреть на девочек. А вот Ди может себе позволить видеть их оголённые ягодицы и груди в разноцветных лифчиках хоть перед каждым уроком физкультуры. Было бы только, на что здесь смотреть. Она стояла, облокотившись о стену, ожидая, когда основная масса народа выйдет, чтобы в раздевалке стало немного посвободнее. В набитый женскими телами человеческий муравейник влезать никак не хотелось. Она скоротала несколько минут за прослушиванием музыки, затем, сняв наушники, она услышала, что стало потише. Значит, можно заходить и переодеваться в комфорте и спокойствии. — О, смотрите-ка, кто изволил на урок явиться! — Послышались язвительные возгласы из угла раздевалки, только стоило ей зайти. Шатенка с каре и с наглой, немного прыщавой рожей — это Бабурина. По обе стороны от неё — подружки, такие же мерзкие, брызжущие ядом. Ди ассоциировала эту троицу со сворой мелких чихуахуа — шумные, крикливые, норовят укусить, но на деле ничего серьёзного из себя не представляют. Ей было легче так, ассоциировать людей вокруг с собаками. Себя Ди считала голубоглазым и независимым Хаски, одиноко воющим на луну. — Вьюгина! А, Вьюгина? — Услышав свою фамилию, Ди поёжилась. Собственная фамилия ассоциировалась только с грядущими за ней неприятностями. — А папашка твой что, в дурку загремел? Или посмеешь возразить, сказав, что это я не в себе и голоса в голове слышу? — Выпалила Бабурина волнующий её вопрос. Ди лишь закатила глаза, стараясь точно так же не обращать внимания. Она расстегнула рюкзак, готовясь доставать сменную одежду и обувь. — Эй, очкастая дура! Я с тобой разговариваю! — Повысила свой тон одноклассница, будто сомневаясь в том, что она была услышана. Далее Ди слышала ещё несколько оскорблений, каких-то невероятных слухов и небылиц о себе. В ушах звенело, она мысленно старалась перенестись куда-нибудь, уже неважно, лишь бы подальше отсюда! «Нет, нет, спокойно, Ди. Я не здесь. Я на каком-нибудь острове в тихом океане, среди пальм. Отдыхаю с прекрасным кавалером. С тем красавчиком, который был в последней пройденной мною игре. Затем я достаю нож и…» — Эй, смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! — Наглая соизволила теперь даже встать и подойди к Ди, дотронуться до неё. Ди по-прежнему не реагировала, хоть и на момент её вырвали из собственной блаженной фантазии. Только это вызывало сейчас настоящую, сильную, кипящую злость. — И ещё, Вьюгина. Ты бы соцсети свои удалила. А то смотреть тошно совсем на твою вшивую облезшую псину. «…достаю нож и иду на охоту. Охота! Точно.» Оскорбления в сторону любимого питомца окончательно выбили Ди из фантазийного оцепенения. «Ну за собаку ты ответишь», — Пробурчала Вьюгина себе под нос. — Что, что? Вспомнила, что говорить умеешь? Повтори-ка, чтобы мы с девочками услышали. — Продолжала Бабурина гнуть своё, озабоченная получением извращённого удовольствия от травли. — Выйдем за пределы школы? Разговор есть. Только ты и я. — Не поворачиваясь к одноклассницам, сказала она Бабуриной, ухмыльнувшись, незаметно кое-что достав из рюкзака и спрятав в нагрудный карман. — С хуя это я куда-то с тобой пойду? С дубу рухнула? — Пойдёшь. Иначе я и дальше буду тебя игнорировать. — Ди чувствовала, что остаться без внимания — для соперницы самое страшное, что вообще может произойти в её жизни. Одноклассницам в недоумении вскинула бровь. Ответить ей теперь было нечего, словно её защитное поле пробили. Она оглянулась на подружек, ища поддержку у них. — Чё это она с тобой пойдёт? Ещё блох от твоей шавки нахватается. — И девочки хором захохотали. Ди демонстративно закинула рюкзак на плечи, выходя из раздевалки. — Ну не хочешь, как хочешь. А мне так много надо было сказать о тебе, гнида. — Фыркнула Ди, с осуждением взглянув на Бабурину, которая взорвалась мгновенно. — Ты как меня назвала? За слова ответишь, мразь синяя! — Ну-ну. — Не реагировала Ди на её тяфканье. — Ладно, пошли в это твоё место! — Плелась Бабурина за ней сама. Остальные две девочки послушно шли за главной. — Только мы. Один на один. Иначе отменяется. — Окинула Вьюгина тех двоих неодобрительным взглядом. Бабурина кивнула своим, давая понять, что она справится сама. — Нам потом расскажешь. — Произнесла одна из подружек. *** — Ну и где это мы? На псинной помойке твоей? — Съязвила Бабурина. — Там, где хлеборезку затыкают. — Равнодушно сказала ей Ди, стараясь косить под крутых, смелых парней, которых видела в кино. — Ты за тоном следи, пиздючка! Кто такая вообще? — Что забавно. Бабурина любила делать больно другим людям, закидывая их гадостями, как ядерными бомбами, но мгновенно взрывалась сама, стоило кому-то заговорить с ней в том же тоне. Ди лишь усмехнулась на очередное оскорбление, оглядываясь по сторонам, убеждаясь, что они находятся во вполне укромном месте, где никто не увидит. Если некоторые окна советских многоэтажек обзором и выходили сюда, то это мало волновало Вьюгину. Люди слишком равнодушны и ленивы, чтобы вылезать из собственных крепостей из-за того, что какие-то школьницы выясняют отношения. Это небольшое пространство, окружённое мусорными баками, судя по всему, повидало немало потасовок. На одном из баков до сих пор виднелись капли засохшей крови. — Ты бы и сама с языком поаккуратнее. — А то что? — А вот что нахер! — Достала Ди из кармана нож-бабочку, демонстративно покрутя его в руке, начиная подходить ближе. Бабурина попятилась назад, она могла бы отходить назад походкой Майкла Джексона хоть бесконечность, но у мусорного бака, в который она в итоге упёрлась, были на это другие планы. — И что? Ты не сможешь этого сделать. Долбоёбка клоунская. — Говорила Бабурина в привычной ей манере, но Ди почти физически чувствовала, как у той бешенно колотится сердце. — Убить — нет. Потому что меня посадят. — Подошла Ди ближе. — Но резануть тебя несмертельно пару раз — почему бы и нет. — Ди аккуратно прошлась ножом по ткани чужой рубашки. Совсем немного нужно надавить и польётся кровь и крик. — Если ты меня хоть пальцем тронешь, то тебя тоже посадят. Или в психушку отправят, как батю твоего. — Приципилась ты к моему бате. Смотрю, по-хорошему ты не понимаешь. — В ушах снова зазвенело. Агрессия, длинной в долгие годы, кричала, толкалась внутри черепной коробки, стремилась вырваться наружу. — Мой отец никогда не был хорошим человеком, если тебе интересно. И своё он получил. От расплаты не уйдёт никто. — Ди провела ножом чуть выше по чужому телу, от живота, поднимаясь к груди, затем к горлу. — А ты? Готова платить за то, что сделала? — Вьюгина начала неожиданно говорить громче, будто бы не своим голосом, да так, что заставила противницу вздрогнуть в ужасе. — Да что я тебе сделала? — Из глаз одноклассницы стали литься слёзы, будто она такая невинная душа, будто и не знает даже о том, что терроризирует Ди уже десятый год. — Слёзы значит. Жалкое зрелище. Когда ты издевалась и доводила меня до слёз, твоё лицо было совсем другим. Каково быть на моём месте? — Ди чуть надавила на нож, что Бабурина могла чувствовать холодную сталь на своей коже и дрожать пуще прежнего. — Тебя посадят. — Повторила сквозь слёзы шатенка. Этот аргумент был её единственным козырем. Ди ухмыльнулась и убрала нож, разведя руки. — После того, что ты и твои вшивые подсосы со мной сделали, я уже никогда не смогу стать нормальным человеком. — Срывалась Ди, чувствуя прилив своей агрессии. По ощущениям было похоже на детёныша Чужого, полностью созревшего и готового покинуть тело. Вернее, к счастью, Ди не знала, каково это чувство на самом деле, но сейчас ей казалось, что это именно так. — Так что, пусть меня отправят хоть в тюрьму, хоть в психушку, мне всё равно. Главное здесь то, что я могу сломать жизнь и тебе тоже. Резану тебя пару раз и, уж поверь, я стану намного счастливее. — Голос Вьюгиной казался уже совсем безумным, словно она не находилась в этом мире больше. — Так если хоть что-то заставит меня чувствовать себя хорошо, скажи мне, почему я должна этого не делать? — Я больше не буду. Отпусти меня. — Такие слова говорили о том, что у соперницы не было никаких аргументов в свою защиту. Сейчас она жалела, что посмела связаться со столь опасным человеком. Синеволосая снова подошла максимально близко, водя ножом по чужой рубашке, на ткани которой уже появлялись дырки, в области чужого вздымающегося от страха брюха. — Таких, как ты, вообще убить мало! Таких как ты, тварей, четвертовать надо. Сколько ещё в мире таких бездушных сволочей, которые думают только о собственном вздутом эго, калеча жизни других людей, которые могли бы быть счастливее, если ты не такие, как ты? Мне бы очень хотелось отрубить твой поганный язык, чтобы он больше никогда в жизни не причинил никому ту боль, что ты причинила мне. Мне бы хотелось, так же, как в той пьесе Шекспира, отрубить тебе заодно и руки, чтобы ты не могла написать кому-нибудь об этом. — За несколько минут безумного монолога Ди даже стала вспоминать пьесу «Тит Андроник», загораясь новыми идеями. Слушая этот монолог, Бабурина была в ужасе, думая о том, что и на километр к этой психопатке не подойдёт никогда в жизни. Она лишь надеялась, что на этом пытки закончились, ибо Ди повернулась спиной, будто думая уходить. Шатенка желала сдвинуться с места, но будто бы приросла к асфальту. И Ди никуда не ушла. Она снова повернулась лицом к своей жертве. — Знаешь, а язык я тебе, всё же, отрежу. Это должно тебя чему-то научить. Мне просто хочется знать, что больше никто не пострадает. Никогда. Никто не достоин такой участи, как я. — Нет, нет. — Бабурина мотала головой так, будто хотела стряхнуть наваждение, отрицала реальность происходящего. Она никак не могла поверить, что внезапно ей придётся раскошелиться собой и заплатить немалую цену за всё то, что она наговорила Ди и многим другим девочкам, похожим на неё. — Прошу, что ты хочешь? Денег? Я дам тебе денег. — Я хочу, чтобы ты страдала и больше никогда никому ничего не сказала. Меня это вполне устроит. — Дружелюбно улыбнулась Ди. Она была непоткупна, следуя только за собственной целью. Ди силой раскрыла рот однокласснице, проталкивая нож в глотку, начиная резать у корня языка, чтоб наверняка. Хлынула кровь, Бабурина заорала от дичайшей боли, что она испытывала когда-либо в жизни. Но никто не услышал. Людям плевать друг на друга. Ровно так же, как было плевать ей самой. И наконец, орган, отвечающий за поганые речи, был отрублен, Ди отошла в сторону. Шатенка не верила, что мучения над ней наконец закончились. Она чувствовала пульсирующую боль и как рот наполняется кровью с железным привкусом. Она обессилено рухнула на колени, начиная выплёвывать жидкость вместе с чем-то мягким, инородным, горячим. Присмотревшись, она увидела, что это был её язык, теперь валяющийся куском безжизненного мяса среди крови и грязи. Где-то из-за мусорок послышалось шевеление и урчание. Это вышла собака — та самая небольшая рыжая дворняга из соцсетей Ди Вьюгиной. Пёс завилял хвостом, увидев хозяйку, но первым делом, подошёл рыдающей и плюющейся кровью однокласснице. Собака обнюхала лежающий на земле язык и, долго не задумываясь, съела его. Бабурина смотрела, пока в её глазах всё плыло, как разрушились все надежды хоть как-нибудь вернуться к нормальной жизни, пришить язык теперь точно нет никакого шанса. Ей бы хотелось покрыть отборной бранью дворнягу, но сих не было, да и не могла она теперь. Ди с улыбкой и умилением смотрела на это зрелище. Чудовище агрессии внутри насытилось и успокоилось. Вьюгина подозвала пса к себе, почесав его за ухом. — Ты ж мой хороший. Проголодался, наверное. Пошли домой. — Собака гавкнула, соглашаясь с хозяйкой и радостно завиляла хвостом. Они покинули локацию. — И ещё, на днях надо будет сходить, проведать отца. — Разговаривала Ди со своим питомцем, ведь по её мнению, это был единственный, кто её действительно слушает и понимает. Лучший друг. Единственный друг. — Думаю, он впервые в жизни будет гордиться мной. Ох уж этот Уилли. Никогда бы не подумала, что Шекспир сможет преподать мне урок.