Alae

Марбл — действительно белой с чёрными полосами на перьях, мраморной масти, — заслышал шаги молодого хозяина ещё, кажется, за милю. Подскочил бы с соломенной подстилки в конюшне, заклекотал, если бы гордость позволила. Однако, он встаёт только когда Рудольфус появляется в воротах, с максимальным гиппогрифьим достоинством наклоняет клювастую голову и приглаживает перья. Никаких поклонов между этими двоими: слишком сильное родство, слишком крепкая дружба. Лестрейндж приближается размашистым, чётким шагом, обнимает питомца за шею, зарывается пальцами в тёплые перья. — Я скучал, дружище. Знал бы ты, как я скучал! От Марбла пахнет тёплыми птицей и лошадью, сухой травой и стойлом. Эльфы чистили его с утра, но парень всё равно осматривает лапы и копыта, пропускает сквозь пальцы пряди вороного хвоста. Птицеконь переминается с ноги на ногу, клекочет и фыркает, выдёргивая хвост из рук, но больше из озорства: Лестрейнджа он любит как брата. Рудольфус для него как какой-то странный, нелетучий и слабый гиппогриф, но от своей странности он не меньше достоин любви и уважения. Последнее пришлось завоёвывать. *** Когда Марбл научился лягаться и кусаться достаточно больно, а его когти приобрели почти взрослую крепость и остроту, у Руди было два выхода. Первый — ничего не делать и понадеяться, что любимец не решит использовать силу против него. Смотреть в глаза, вызывая на бой, а затем кланяться, подставляя шею под клюв и лапы. Отступать и сдаваться без битвы в надежде на милость заведомого победителя. Лестрейнджи никогда так не поступают. Вторым способом был тот, что в итоге стал реальностью. И это был бой честный, без сдачи и отступления. Рудольфус посмотрел вчерашнему птенцу в глаза и не отвёл взгляда, даже когда Марбл поднял когтистую лапу и неуверенно замахнулся на наглого друга когтями. Даже после грозного клёкота и выпада клювом. Вместо поклона — боевая стойка, медленный танец по кругу под строгим надзором отца. Гиппогриф приоткрывает клюв, опускает голову ближе к земле, роет песок передней лапой: «Берегись!» «Я в курсе» — отвечает напряжённая поза Рудольфуса, его пружинистый шаг, почти не дрожащий кончик волшебной палочки. Почти. Не каждый способен направить оружие на друга, тем более — сделать это первым. Мальчик успокаивает себя тем, что он не собирается причинять Марблу вред, только связать или обездвижить, в крайнем случае оглушить… Но на сердце всё равно тяжело, будто он делает что-то неправильное. Хотя ведь не может быть неправильным то, что велел сделать лорд Рейнальф, верно?.. Гиппогриф не выдерживает первым и нападает. Щёлкает клювом наугад, не думая даже метить в цель: ему тоже совершенно не хочется драться. Рейнальф Лестрейндж за оградой загона хмыкает под нос и кивает собственным мыслям: авиэквус в большей степени «ави-», первый удар по птичьей схеме, а не по лошадиной, передними ногами. Задними гиппогрифы бьют только вынужденно, предпочитая не подставлять противнику круп и бока. Рудольфус уходит с линии атаки в три шага вправо, смещается по дуге круга, не убирая прицела. А затем бьёт. Четыре фута вбок от цели, чары хлыста взбивают песок маленьким фонтаном. «Пока ты мажешь — я тоже мажу». Он смотрит прямо в круглые, янтарные глаза Марбла, в один из них. Птицезверь повёрнут к нему чуть боком, слепая зона над правым плечом. Рудольфус меняет ногу — Марбл клюёт снова, уже ближе. Вновь чары хлыста, теперь над головой, задевая ударной волной перья, пугая резким щелчком. — Кланяйся. Мальчик смотрит сверху вниз, распрямляется, держит товарища-гиппогрифа на прицеле. — Кланяйся, Марбл. Вниз. Одна рука сжимает рукоять палочки, вторая раз за разом показывает, что нужно делать: плашмя делает жест сверху вниз. Глаза в глаза, каре-зелёный взгляд к жёлтому, одинаковой силы, одинаковой гордости… Один из них уступает. Орлиная голова склоняется к земле, передние лапы сгибаются в грациозном поклоне. Рудольфус внешне твёрдо — смотрит отец! — приближается к зверю и набрасывает на его шею символическую упряжь из тонких ремешков. Больше всего хочется присесть рядом на песок, обнять и убедить, что никогда, никогда не станешь больше так делать — но тогда этот день пройдёт зря. Тогда установление субординации превратится просто в обиду для друга. Марбл становится прямо и тихо клекочет. С ремнями на шее и голове непривычно, но терпимо. С товарищем по играм, вдруг ставшим вожаком — точно так же. Однако, Руди — не первый и не последний гиппогриф, с которым произошло такое, пусть даже и слабый, и нелетающий, и очень-очень странный. *** Спустя несколько лет упряжь стала привычной: специальное узкое и облегчённое седло, узда без удил, привкус металлических колец в углах клюва. Статус хозяина — тоже: вожак оказался вовсе не слабым, пусть у него и не было крыльев и клюва. Рудольфус умел такое, о чём ни один другой гиппогриф и подумать не мог, он не боялся даже кусачего огня, играючи зажигая его одним движением палочки. Наследник Лестрейнджей и белый в чёрных рябинах гиппогриф росли вместе. Хотя большую часть года Руди проводил в Хогвартсе, возвращаясь только на каникулах, первое, что он делал, вернувшись домой и поприветствовав родителей — шёл на конюшню и снимал с гвоздя сбрую. Наступало время небес, время свободы и бешеного встречного ветра, целого мира под ногами, и никто, никто в эти моменты не посмел бы назвать Рудольфуса бескрылым.