Звучание твоей гитары

Фёдор всегда любил ездить в поездах. Успокаивавшая знакомая тряска, однообразный шум людских голосов, легкий ветерок, что прорывается из под приоткрытого окошка в плацкарте, создавал уют, навеивал воспоминания о его детских поездках с бабушкой в Санкт-Петербург.     Антонида Васильевна была строгой, взыскательной женщиной, что истово образовывала внука, показывая мальчику весь изыск искусства и поэзии, литературы и ваяний.     Фёдор не раз бывал в Эрмитаже, Зимнем дворце и Петергофе. Дивился, смотря на аристократически роскошные дворцы, гобелены и бархатные камзолы. С раннего отрочества ему привили любовь к искусству, как и поведали о религии.   Глубоко верующая бабушка однажды, когда Федя был совсем ещё юн, вручила ему в руки Библию, принудив прочесть ее от корки до корки.Мальчику тогда было не боле девяти.     Но даже если брать в учёт пуританскую методику воспитания, которой придерживалась женщина, она искренне любила внука. Оберегала, по своему ласкала, стараясь научить, уберечь мальчика.    Куда бы Антонида Васильевна не брала маленького Федю, по каким бы музеям не водила, значительное место в его сердце занимал город разведённых мостов, искусства и изящества, истории и пригожества, великолепия и живописности.    Туда, развалившись на нижней полке поезда, и направлялся погруженный в свои мысли и воспоминания Фёдор, глядя на пролетающие за окном леса и поля, чередовавшие друг друга.    Молодой юноша, дочитавший очередную книгу, затуманено глядел в даль, уйдя с головой в размышления. «Доктор Живаго». Б. Л. Пастернак — зацепившее его произведение, заставившее задуматься о сути такого существа, как человек.   Людские души не понять ему никогда. Ведь это то, что можно скрыть, преподать иначе, перехитрив человека. Можно слепить абсолютно любой образ, заставив поверить в него как окружающих, так и себя.    Может ли дать человеческой душе трактовку, охарактеризовать ее, к примеру, явлением иль звуком? Как бы звучала моя душа? Думаю, это был бы скрип досок.    Моя душа звучит, как скрип старого пола под ногами, нижние ноты которого можно услышать и почувствовать только на тоненькой границе между глубокой ночью и первым намеком на рассвет.    Похожим эхом я сохранил в себе болезненно многое: чужие пустые речи и сладкие обещания, улыбки и мечтания. Сохранил в себе все до единого большие страдания.    Моя душа хранит в себе запах деревянных досок, который невозможно отделить от тихого размеренного тиканья часов, едва слышного шуршания под подоконником и очень-очень далекого гула железной дороги. Я звучу, как треск дерева в камине, как скрип деревьев в лесу, как постукивание по деревянному столу и шаги по дощатому полу; Я— нежная тишина, которую до последнего не хочется нарушать. И звуки настолько мягкие и зыбкие, что не ломают безмолвие, а осторожно его дополняют, не отпечатываясь в памяти, а незаметно в него проникая, заботливо обволакивая углы.    Душа моя так многогранна, так порой непонятна мне самому, что кажется, коли все ее тайны, всю подноготную узнает другой человек, смогший понять ее, в отличие от меня, то лишь использует свои знания мне во вред.   Путая людей, не показывая все потайные углы своей души, я смогу обезопасить себя, не дать себе навредить. Одиночество мне не чужда. Ведь я привык к нему с раннего детства.    Так уж вышло, что сверстники мне всегда казались недалекими, глупыми и сумасбродными. Я был не таким. Безусловно. Будучи спокойным ребёнком, я всегда занимал роль наблюдателя.    Разбирая по косточкам действия, слова ровесников, давая им трактовку, я старался понять, о чем мне может поведать их поведение.    Когда я стал чуть старше и изучил психологию человека, то безвозвратно  разочаровался в людях.    Слова, сказанные ими, были напрочь пропитаны ложью. «Нечаянная» подножка таила в себе лишь злые намерения. Кидая забавы ради камни в дворового котёнка, они лишь развлекали себя. Но ,отчитываясь перед матерями, смотрели так невинно в их глаза, обвиняя в деструктивном поведении несчастное создание, что они покалечили осознанно и намеренно. Выученная беспомощность.    Я не видел искренности в их глазах, не чувствовал того, что могу доверять хоть единому из них. Потому с давних пор решил, что одному мне быть надежнее.    Мне обещали отдельную комнату в общежитии университета, в который я и держу путь. Лишь это радует. А уже на следующей станции сходить.   Дождливый, безотрадный, но такой родной сердцу город. Старинные, кажущимися под пеленой дождя серыми, сооружения, что я видел по пути к остановке, вызывали такие смешанные эмоции.    Ностальгия контрастировала с непонятной грустью и воодушевлением перед своим первым учебным годом в новом, но словно старым закадычным другом, городе.    Не новый трамвай, серые однотипные советские дома, фланирующие по влажным от дождя тротуарам коты, живущие своей жизнью и волновавшиеся лишь об усиливавшемся ливне. Этот город, показывающий себя с разных сторон, был просто прекрасен.    Изредка посматривая на навигатор, направляющий его в нужном направлении, Достоевский не спеша шёл по узким переулкам, вставив в одно ухо наушник и наслаждаясь изяществом улочек. Совсем наплевав на насквозь промокшее пальто и белую рубашку. Юноша уже прекрасно осознавал, что он ,несомненно, заболеет.    Наконец, добравшись до места совместного студенческого существования, он молча забрал ключик от своей комнатушки у одной, к его глубокому разочарованию, одиозной старой грымзы, которая кричала с таким натиском на бедных студентов общежития, что за минуту прибывания рядом с ней у парня завяли уши. И он с привеликим удовольствием ускользнул от неё, когда появилась такая чудесная возможность.    Упав на скрипучую, проверив ещё одним прыжком по ней, можно добавить от его лица, что очень скрипучую кровать, Федор, даже не разбирая вещей, провалился в сон.    Пара дней до учебы у него имелась в запасе, что радовало и давало возможность спокойно заснуть, игнорируя песни и топот молодых людей из соседних комнат.    Все те пара дней прошли однообразно и схоже: Незамысловатые прогулки по улицам Санкт-Петербурга да сопровождавшая эти лёгкие прогулки музыка и чтение перед сном.    Отстроенный, затворнический образ жизни Федора никогда не приносил ему особого дискомфорта. А вот для своих сокурсников он стал прообразом злого дяди, что испепелит вас взглядом за попытку знакомства с таким барином голубых кровей, как Достоевский.   Отвлечься хоть на минуту в этом балагане, наполненном молодыми, полными энергии людьми, было не маловероятно, а невозможно.    Единственным человеком, с которым Фёдор контактировал в эти дни, был продавцом в небольшом ларьке, у которого он покупал сигареты.    Эта вредная привычка появилась у него относительно давно. А избавиться от неё юноша и не пытался. Но даже у того продавца пробивать сигареты вечно кашляющему, сморкающемуся парню, чья кожа отдавала нездоровым серым цветом, желания не имелось. От слова совсем. Однажды он даже довольно, как ему показалось, обходительно поинтересовался его состоянием: —Молодой человек, вы удручающе выглядите. Может, вам нехорошо и мне стоит вызвать скорую?   Достоевский гордо послал его нахуй.    Мокрые от вечных петербургских ливней сальные волосы раздражающе липли к лицу, когда он, вернувшись в общежитие под вечер, открыл дверь комнаты и увидел белокурое нечто на противоположной его кровати.    Застыв в проходе, он глазел на парня, что мучился с аккордами гитары, параллельно бубня себе под нос про боль в пальцах из-за этой штуки. Понадобилось не боле семи секунд, дабы Достоевский пришёл в себя и выпалил: —Ты кто и что делаешь в моей комнате, скажи на милость? Паренёк резко повернулся, расплываясь в улыбке. —А я твой новый сосед. Колей звать! На его личике появилась сатирическая ухмылка, а глазки слегка сузились. —А правда, Феденька, что ты меня взглядом испепелишь и в окошко под покровом ночи выбросишь?    Парень пренебрежительно зажал губу, прищурив глаза. —Выкинул бы с превеликим удовольствием, коли бы ручка от окошка не находилась у заведующего, милейший. —Так получается, я в безопасности, сударь? —Не переживай, фантазией я не обделён. В моей головушке уйма идей, как тебя ликвидировать. А коли выпендриваться вздумаешь ,на земле-матушке спать уляжешься.    Николай наигранно взмахнул руками, прижав одну из них к сердцу. —Не смею побуждать вас на гнев, сэр.    За этими словами последовал легкий нарочитый поклон головы. —Мое почтение, Николай.    Тот лишь хихикнул, провожая Фёдора до кровати до невозможности очаровательный улыбкой.    Юноша пару раз дёрнул струну гитары, перед тем, как, наконец, положить ее рядышком, и развалисто улегся на своей кровати, закидывая голову на изголовье. —А мне кажется, что мы подружимся, Феденька. —Тебе кажется, Коленька. Не на этом свете, уверяю.    Не пришлось мне удивляться тому, что Николай стал поистине популярным среди однокурсников. Весёлый симпатичный парень, что достанет даже мертвого из гроба, подначивая его на очередное развлечение.    Он не был глуп, как я успел заметить. Приметили это и преподаватели, что терпели колкие шутки на парах и не выгоняли его к чертям собачим лишь потому, что этот удивительный студент умудрялся улавливать информацию, верно отвечая на каждый заданный ими вопрос.    Встречались мы с Колей лишь по вечерам в своей комнате, когда он, бранясь на инструмент, выучивал новые мелодии, единовременно слушая мои недовольные изречения о шуме. —Я читаю. —А я играю. —Играй тише. Будь так мил.    В ответ на мою чистосердечную тактичную просьбу он дёрнул по всем струнам одновременно, вызывая этим чуть ли не ядерную волну звука. За это и получил Триумфальной аркой. Э.М. Ремарка по голове.    Были в этом сожительстве и плюсы, разумеется. К примеру, дни, когда после пары колких мы дуэтом пели песни под остывший чай. Помимо таких вечеров выяснилось, что нам обоим не симпатизировал один преподаватель.    И бог ты мой, как же было приятно покрывать его всеми чудными бранными выражениями великого русского языка каждое утро. И не только утро.    Из моих уст можно было услышать большинство словечек в адрес этого очаровашки.    Со временем я свыкся с его неугомонностью, научившись наслаждаться звуками гитары под чтение любимых произведений. Порой я даже терял суть повествования, лишь бегая глазами по тексту книги и вслушиваясь в звучание инструмента, что оживал в руках моего сожителя.   Гитара плакала, ликовала под его пальцами. Такими красивыми пальцами. Белокурые локоны обрамляли его серьёзное в моменты игры лицо. Я заметил, что каждый раз, когда он сбивался, то хмурил брови, сжимая губы. И настраивая себя пару секунд, продолжал свое красочное выступление.     Каждая его улыбка, которую я мог узреть на парах, была такой искренней, такой живой и подлинной. Ведь и сам юноша тоже был настоящим, посему и приобрёл популярность и бесчисленных товарищей, с которыми нашёл общий язык. А если быть честным, общий язык он мог найти с кем угодно. Что меня всей душой удивляло.    Однажды, возвращаясь в общежитие из магазина, я увидел, как это чудо цирковое сидит рядом с не самым солидным мужчиной без определённого места жительства и травит один анекдот за другим. Я тогда обомлел.    Однако когда он звонко смеялся, чуть ли не валясь на человека, что стоял поблизости, когда смотрел бессонными ночами в старое окно, заложенное всяким тряпьем и газетами, его глаза горели неведомым живым огоньком.    В эти моменты часики моей души замирали, не в силах продолжить свой ход. Я незаметно поглядывал на него, стараясь утихомирить бабочек, которых в последнее время чувствовал все чаще и чаще, будучи не в состоянии что-то с ними сделать.     Закрывая глаза, мне в голову лезли крайне разнузданные сюжеты, чреватые самыми немыслимыми подробностями. Одной из бесчисленных ночей, будучи в полудреме, где я продумывал сюжеты, иль тогда я все же дремал, а мне снился волшебный сон... Я и не вспомню…меня разбудили аккуратной тряской. —Фе-едь. Федя-я-я. Вставай.    Я точно подскочил на кровати, чем маленько напугал Николая. Да так, что тот аж немного отпрыгнул назад. —А….что?- хриплым сонным голосом да полузакрытыми глазами я пытался найти источник звука, поднявший меня посреди ночи. —Тш. Тревоги нет, но… —Тогда я спать.    Его тряска стала более интенсивной. А у меня, в свою очередь, появилось здоровенное желание дать Коле по лицу. —Я тебя сейчас удар..ю.- все озвученные мною слова адресовались подушке, в которую я утыкался лицом.    Не выдержав такой наглости, я с чем то вполне похожим на рык, встал, избавившись от трясущих меня рук Гоголя. —Что?- по тону, с которым было сказано одно единственное слово, можно было понять, что Коленька сейчас улетит в закрытое окошко без ручки. —Пойдём на балкон, который на третьем этаже. На небе звёздочек сегодня много. Смотри!- обнаглевший по полной Николай указал пальцем на грязное, в каплях дождя окно. А получив на такое приглашение мой убивающий взгляд, добавил: —Ты ж все равно уже проснулся! Пойдём.   И я пошёл смотреть с ним на звёздочки. Сначала поупирался и повозмущался чутка, но пошел.     Эта ночь и вправду была очень звёздной. Что было поистине несвойственно большим городам. А рядом со мной стоял человек, что видел мир совсем иначе. Не так, как я.     Темнота—не опасность, а романтика. Люди—не угроза, а причина радости и смеха. А три часа ночи—чудесное время, чтобы болтать и наслаждаться звёздами и ароматом ночи.     Достав сигарету, мои мысли прервал  вопрос от этого черта белокурого. —Милейший, смею поинтересоваться. Из какой задницы вы сейчас достали эту сигару?    Получив в ответ удар моим коленом в задницу, он тихо рассмеялся. Держа сигарету в зубах ,я искал зажигалку, которую , видать, не захватил. —Иди-ка ты сам в задницу ,Коля.- разочарованно убрав с зубов косяк, я опустил взгляд вниз. —В чью конкретно задницу мне следует держать путь? —Направляйся-ка ты задницу той администраторши. Она мне с самого начала не понравилась.    Повернув голову, я узрел сморщившиеся в отвращении личико. —Сударь, вы полагаете, я удостою ее такой услады? Ни в коем случае!    Усмехнувшись ,я вновь посмотрел на звёздное небо. —А вот со мной ты не так добросердечен, Коленька. Моя головушка и ушки уже молят хотя бы о минутной передышке между сеансами бдсм практик, называемых игрой на гитаре. —Ты мазохист?    Я повернул голову, возмущено смотря на Гоголя, что лучезарно улыбался, устремив взгляд вдаль, пока я негодующе узил глаза. —Сам то прислушиваешься. -улыбаясь он добавил. —Вечно смотришь на мои руки, вслушиваясь в игру. Сколько же противоречий, милейший.    Его взгляд, устремлённый в небо, не давал парню оценить состояние своего собеседника. Поэтому я не уверен, увидел ли он мой бегающий взгляд и обратил ли внимание на учащённое дыхание.    Мною овладел страх и нервность. Разум отказывался формировать предложения, а язык, как назло, норовил запутаться. Оказавшись в такой ситуации, мне уже казалось, что скинуться с этого балкона будет не самым плохим решением за сегодня.    Коля, что стоял рядом, постепенно начинал заливаться смехом. Наконец, он посмотрел в мою сторону. —Так мне не казалось…    Едва я хотел предпринять попытки отстоять свою ложь и открыто противоречить каждому сказанному им слову, как он прильнул к моим губам. Все произошло так быстро, что я не успел подумать, воспротивиться, удивиться иль разгневаться.    Только-только я начал осознавать происходящее, как он прижал мое тело к стене балкона, начав внаглую углублять поцелуй. Решив, что сегодняшней звёздной ночью стоит отдать контроль сердцу, а не разуму, я не стал противиться. Лишь ближе притянул его, держа за воротник ночной рубахи. В душе звучал целый оркестр, живот разрывался от наплыва стольких бабочек, что теснились там, увеличиваясь в количестве с каждой секундой. Эмоций было так много, что я не мог их описать, понять. Да и не пытался. В ту ночь я раскрыл себя беловолосому возлюбленному, который и не думал отрываться от моих губ.    И лишь когда мы стали невыносимо сильно нуждаться в воздухе, пришлось отстраниться друг от друга. Расплываясь в улыбке, он посмотрел на меня. В глазах горели те самые огоньки. —И я тебя люблю, Федя.