Время жизни: полтора месяца

Побег был не самым удачным решением. Сбитые руки саднили с непривычки. Слабое, но всё такое же небесное пламя, облизало их за долгие три года. Не его руки. Не его тела. Не его кожи… По крайней мере ему так казалось… и это было правдой. Он стирает в кровь ноги от длительного бега, но и это его не спасает. Поворот за поворотом, обычная пожарная машина едет тушить неприметный приют от моментально вспыхнувшего пожара. Огонь, точно с примесью чего-то, что могло усилить алые всполохи, только сильнее разгорался. Тойя настолько был счастлив фантомной свободе, что снова вернулся к точке начала. Там, в приюте этом, никого не было и взрослый дядька, командующий отрядом пожарников, говорит о случайном возгорании заброшенного здания. Может даже поджог, дети и на такое способны, но точно не умышленное уничтожение заброшки. Да и кому это нужно? Действительно, кому это нужно? Это значило только одно — никто не узнает о том, что там происходило. И это больно бьёт по сознанию. Если никто не узнает, то и его будто бы и не было… Он избегает беспокойного взгляда одного из пожарников и скрывается за зданиями в ночной тиши. Тодороки бредёт по закоулкам от страха быть найденным. От какого-то предчувствия охоты. Ощущал себя добычей и потому всё быстрее пытался дойти до единственно-безопасного места. Дома. Только это не давало ему остановиться. Как и слова о том, что он снова был провальным. Ага, как же. Откуда тому мужчине было знать, через что проходил Тойя, и потому в голове он изначально стал плохим. Ему не нужен какой-то учитель на замену. Ему не нужно, чтобы какой-то левый хрен обучал тому, как пользоваться «его» пламенем. Как и жалость каких-то левых людей. Глаза щипало не то от боли, не то от обиды, но опаснее было выпустить эти самые слёзы. Парень прекрасно помнил, к чему привели рыдания, но не мог понять одного… Как он вообще выжил после этого? Внутренности скручивает от того голоса, что рассказал ему о его повреждениях. С этим не живут… Мало того, выживают с трудом. Тойя глотает приступ страха и продолжает идти дальше. Он всё ещё надеется, что сможет вернуться домой и увидеть всех. Рассказать отцу обо всём и… Он не знает, что последует за всем этим… Просто желает оказаться там, где будет возможность вдохнуть полной грудью и не страшиться очередного шороха. — Я не сошёл с ума…

…

За два дня заблудиться в незнакомой местности не самое печальное. Он проскакивает на остановку и разглядывает карту. Печальнее было то, что шёл он в неправильном направлении. Глубокая ночь только усиливает гнетущее настроение. Настолько поздно ни один автобус не едет, даже не возвращается на конечную остановку. А пролетающие изредка машины норовят сбить любого автостопщика. Чёрная тонированная машина настолько радует его, что он без промедления садится на соседнее от водителя сидение. Девушка мило улыбается ему. — Куда путь держишь поздней ночью? — Голос у неё мягкий, чуть бархатистый. Успокаивающий, что Тодороки невольно расслабляется. А как же липкое ощущение страха, что кто-то следовал по пятам? — До Мусутафу, — он ёжится от внимательного взгляда и поспешно добавляет. — Но можно и поблизости высадить, если вам в другую сторону. Она кажется ему хорошей. — Ничего, я как раз с работы возвращаюсь, — девушка поправляет двухцветные волосы, убирая за ухо несколько прядей. Она прижимается к нему почти вплотную, что дышать становится неловко. Смотрит глаза в глаза и смеётся с его реакции. Щелчок ремня безопасности вызывает нервный выдох. — Мы же не будем нарушать правила дорожного движения? — Спасибо, — отвести от неё взгляд самое трудное. Особенно после того, как заметил едва видимые алые капли на шее и кисти. Он не улыбается… это нервное. Она щёлкает его по носу и смеётся. — Ты всегда такой многословный? — Просто устал… Сверху, где обычно лежит водительское удостоверение, блестит в скудном свете нож. Почему-то именно сейчас на его глаза попадается слишком много холодного оружия, что не по себе становится. — Путь долгий, поэтому следует представиться, не думаешь? Я — Кайна, — может за доброжелательной улыбкой скрывается маньяк, но сейчас это было не сильно важно. Кто знает, если бы не она, то Тодороки так бы и сидел на остановке без понятия, когда сможет покинуть чужой город. — Тойя, — он следит за аккуратными движениями женских рук и даже это беспокоит его не сильнее того, что о приюте никто не знает. Ехать, если судить по навигатору, было по-настоящему долго. Кайна несколько раз останавливалась на закупку и с улыбкой вела монологи о чём-то своём. Тодороки уже не мог держать сознание в ясности. Почти три дня без сна, еды и воды вытянули из него все силы, которых и было-то с убытком. И после очередной остановки он сворачивается на заднем сиденье, проваливаясь в крепкий сон.

…

Подняться было труднее. Голова гудела и будто бы весила на несколько килограммов больше. Это была уже не машина, в темноте хоть и не видно особо, но по ощущениям было некомфортно. Попытка двинуться оглушила его звоном цепей. Кандалы сковывали его руки и это в достаточной мере напугало парня. Неужели ощущение преследования было не ложью? И что тогда с той девушкой? — Кто-нибудь здесь есть? — Тодороки спрашивает темноту и ждёт хоть чего-то, но только тишина служит ответом. Он здесь один. Во время неспокойной дремоты он впервые ощущает, как под кожей движется пламя. Будто тлеет изнутри. Только дым мешает дышать и оттого сам задыхается от собственной гари. От малейшего применения причуды становится адски больно. Она ему здесь не помощник, только усугубляет его нестабильное положение. Чужая кожа шелушится и чешется от слабого перегрева. Двигаться и того больно. Будто дерьмовое наказание за то, что сбежал из-под надзора того подсолнуха. То, что пол становится ему почти родным как удобная кроватка, совсем выбивает из парня здравый смысл. В темноте, не зная, когда заканчивается ночь и начинается утро, со скудным обедом, почти на воде и хлебе, он уже ни на что не надеется. Если перегревать кандалы, то их можно погнуть. К такому заключению пришёл Тодороки. И даже жуткие ожоги от металла его не останавливали. Кровь отдавала чем-то слишком перепаленным и на вкус была не лучше зацветшего хлебушка. Комната три на три, не больше. Будто его запихнули в кладовку и так и оставили. Дверь усилена чем-то и простукивалась слишком глухо, словно чем-то прикрытая снаружи. — Пожалуйста, — не его голос и привыкнуть к нему он всё так же не может. Слишком жалобно. Он скребётся в дверь, поздно понимая, что ногти так и остаются в ней, оставляя кровавые подтёки на светлом дереве. Отпечаток руки прожигается на двери в течение нескольких часов, и он слишком мелкий, чтобы это хоть как-то помогло сбежать. И даже то, что он может хоть немного рассмотреть небольшое, но уютное пространство, не помогает. — Я никому не скажу, только отпустите, — пламя под кожей играется с ним и от этого проявляется новыми ожогами. Они не проходят и болят сильнее от любого движения. Дверь открывается впервые. Он ещё не настолько пришибленный, чтобы вновь и вновь пропускать этот момент. С непривычки от яркого света на глазах проступают слёзы. Девушка прижимает его к себе достаточно крепко и выволакивает парня на свет. Приглаживает топорщенные волосы и успокаивающе шепчет что-то, что не остаётся даже на подкорке. — Ну-ну, всё хорошо, теперь всё будет хорошо, — и, блять, он верит. Это почти истерика, что он трясётся из-за свободы. Которой и в помине нет. Но сейчас всё выглядит так хорошо. Будто есть ещё шанс на возвращение. Неделей раньше, неделей позже — без разницы. — Ты прекрасно держался. А теперь надо обработать твои раны. Кандалы расстёгиваются ключом, пока он ещё не пришёл в себя полностью. Тойя не может сложить мозаику, тупо доверяя вытащившей его девушке. Кайна осторожничает с ним, обмывает и смывает с него алые разводы от крови. — Я… я попаду домой? — Он почти хрипит эти слова. Голос его не слушается, а под кожей синее пламя движется будто полевая мышка, что ищет себе пропитание. — Конечно, мой хороший, — ласка от этой женщины было единственным проявлением заботы к нему за достаточно долгое время и это было чертовски (не)правильно. А потом ноги отказываются от того, чтоб покинуть чужой дом.

…

Тойя может долго сидеть, вперившись взглядом в одну точку, а после снова продолжить читать сводку новостей плывущим взглядом. Каина оставляет его неделями дома в одиночестве и играется с ним. — Ты слабеешь на глазах, — она уже не веселится от его убитого вида. Скучно становится с такой игрушкой, что даже не сопротивляется. — Ты избавишься от меня, когда надоем тебе или когда совсем перестану реагировать? Он звучит совсем глухо. Возможно, что всё-таки идёт отторжение всего, что было в нём заменено. Замена. Он не нужен. Франкенштейн на выгуле, или если быть точнее, взаперти. Цуцуми выдыхает полулающий смешок, а после коротко целует его в губы. Он выходит достаточно неприятным. Поцелуй этот. Потому что никому в здравом уме не понравится вкус собственной и чужой крови во рту. Она утирает прокушенную губу рукавом с садисткой ухмылкой. — А собака-то кусается, оказывается, — нож делает больно только поверхностно, изнутри всё итак раскалено добела и ощущается инородно. Всё ещё не своим. И по телу пролегли сомнительные ожоги, ярко лиловые. Незаживающие, сколько бы времени не прошло. Реакция у Тодороки слишком замедленная, чтоб успеть защитить хотя бы голову. Удар об пол для него привычен. Зачастил в последнее время встречаться с ним. Кровавые слёзы сбивают девушку с толка. — Ты живой там? — Она тискает его в объятиях как плюшевого мишку и, не удовлетворившись молчаливым ответом, кидает на диванчик. — Куда конкретно тебе было нужно?

…

Это был дом. Всё такой же, каким помнил его Тойя. Только отчуждённый. Тёмный и мрачный. Или это только в его голове дом был таким… Дома его не замечают. Даже если он переходит на крик. Только маленький Шо со страхом озирается по сторонам и получает новые удары от отца. Это тренировка и совершенно не такая, как о ней когда-то думал парень. Он проходит мимо брата, встаёт напротив отца, но реакции никакой. Пустое место. Его не видят. — Я здесь, пап, — Тойя хочет коснуться огненной руки, она проходит вскользь, не затрагивая Пламенного героя. — Я вернулся… Его не слышат. Шото получает новую порцию ударов за набежавшие слёзы и упоминание мёртвого брата. А вот пришедшая далеко не по почте посылка добивает героя своим содержимым.