Счастливого дня рождения, Изуку!

      С самого начала им не стоило поощрять его…       Но Кацуки был ему дорог, и Киришима хотел сделать для него всё возможное. Что угодно, лишь бы его друг, практически названный брат улыбался.       Поэтому когда Кацуки позвонил ему и попросил помочь с вечеринкой в честь дня рождения Изуку, Эйджиро почти не колебался. – Будут мои родители, тётушка Инко, несколько наших общих друзей, – в голосе Кацуки слышались уже ставшие непривычными за последнее время волнение и воодушевление. – Небольшая компания, одни наши. Не хочу слишком перегружать Изуку. Ну… после того, что случилось. Сам понимаешь.       Киришима не был уверен, что понимает. На самом деле едва ли кто-то из близких Кацуки действительно понимал, через что он проходит, но он не хотел быть тем, кто скажет это вслух. Тем не менее… – Бро… ты уверен, что Мидо это сейчас нужно? Он… – В каком смысле? – перебил его Кацуки, мгновенно похолодевшим голосом, который заставил Эйджиро вздрогнуть и тихо выругаться себе под нос. – В чем проблема, я не понимаю? Если ты не хочешь приходить, то прямо так, блять, и скажи! – Кацуки… – Что "Кацуки"?! Думаешь, я не вижу, как вы, засранцы, ведете себя с Деку, когда думаете, что я не смотрю?! Вы, вы все, даже те ублюдки, которые называли себя его друзьями, просто отвернулись от него, обращаетесь с ним, как с дерьмом, игнорируете, даже не желая признавать, что он вообще есть в комнате! А теперь вам не хватает приличия прийти в его день рождения и хотя бы на один день притвориться порядочными людьми?! Что с вами не так?!       Киришима провел ладонью по лицу, чувствуя, как на глаза начинают набегать слезы.       Он знал, что Кацуки сейчас немного не в себе, но это не делало его язык менее острым: Бакуго всегда умел и любил бить по больному. И слышать подобные обвинения в свой адрес было особенно больно, учитывая, насколько они были несправедливыми.       Эйджиро обожал Мидорию. Изуку был просто очень славным парнем – его было сложно ненавидеть, даже если бы кто-то захотел. И это уже не говоря о том, каким счастливым делал Изуку его друга. Когда Бакуго и Мидория были вместе, казалось, что они находятся в каком-то собственном мире, который при этом не только не был отделен от настоящего, а втягивал в себя всех, кому бы не посчастливилось быть втянутым в его орбиту.       По крайней мере, всё было так до тех пор, пока всё не полетело к чертям.       Бакуго всё еще яростно изливал на него чувства по телефону, когда Киришима вздохнул и твердо сказал: – Прости, бро. Ты прав. Я… не знаю, что на меня нашло. Ты же знаешь, я всегда тебя поддержу. Кто бы что ни говорил.       Телефон замолк на несколько секунд – казалось, Кацуки обдумывает и взвешивает его слова, пытаясь решить, насколько они честные. – Серьезно? Ты не будешь ездить по моим ушам, как остальные, и требовать, чтобы я расстался с Деку?       Киришима покачал головой, позабыв на секунду, что Бакуго его не видит. – Нет, Кац. Конечно, нет. Я знаю, как много он для тебя значил… значит, – поправился он быстро, надеясь, что Кацуки не услышал его отговорку.       Он услышал, как Бакуго облегченно выдыхает. – Ха. Черт. Тоже прости. Погорячился. Просто статисты… совсем с ума посходили. Деку не успел встать с больничной койки, а Круглолицая уже пыталась вбить между ними клин. Всегда знал, что у неё всё еще есть что-то к нему, еще со старшей школы, – он помолчал еще немного. – Спасибо, Эйджи. Это действительно много значит для меня. Для нас. Устроим задроту вечеринку, которую он никогда не забудет! Я напишу тебе детали. – Конечно, – согласился Киришима.       Улыбка сползла с его лица, стоило ему закончить разговор и нажать кнопку отбоя. Он убрал телефон подальше и закрыл лицо руками, откидываясь на диван. Мина, его девушка, присела рядом и положила голову ему на плечо. – Это Кацуки? На счет "дня рождения"? – Да, – тихо признал Эйджиро. – Я не пойду, – говорит Мина. – И ты не должен. Кацуки надо прийти в себя, и вы ему не помогаете! Они с Изуку больше не могут быть вместе! Не должны! Они… – Мина… – спокойно перебил её Киришима. – Я поговорю с ним. Когда он будет готов. До тех пор… я просто хочу убедиться, что он не сделает ничего опрометчивого.

***

      Стол в гостиной их с Изуку квартиры буквально ломится от угощений. Здесь собрано всё, что любит Изуку – от небольших закусок с забавными шпажками в виде героев, которых он обожает, до большого двухъярусного торта в цветах Всемогущего.       Атмосфера за столом, к сожалению, не такая радужная: несколько собравшихся гостей в основном молчат, уткнувшись в свои тарелки, даже не пытаясь выглядеть праздничными и веселыми. Кацуки хмурится, глядя на всё это. – Кацуки-кун… – позвала его тётушка, сидя за столом на стуле с высокой спинкой, на который он её посадил. – Ты уверен, что это именно то, чего хотел бы мой мальчик?       Несмотря на взволнованный и немного нервный тон, её лицо выражает мало эмоций, а тело почти неподвижно. Кацуки думает, что он мог напугать её своим поведением ранее, и это заставляет его нервничать. Изуку расстроится, если решит, что он обидел его маму, верно?       Он подходит ближе, садится на корточки и очень осторожно берет её холодные руки в свои – это нормально, его кожа всегда немного горячее, чем у обычных людей, так что он немного растирает морщинистые ладони, стараясь согреть их своими. – Тётушка… я же обещал вам тогда, когда просил разрешения встречаться. Я сделаю для него всё. Сохраню его в целости и сохранности и сделаю счастливым. Я не говорю вещи, которые не имею в виду. Задроту понравится, – шепчет он настойчиво.       Инко не кажется особо убежденной, но Кацуки знает, что она согласится с ним, когда он всё устроит. Ему просто нужно им показать. – Паршивец всё равно всё сделает по-своему, – подает голос его мать, и Кацуки резко поворачивает голову в её сторону. – Это и так зашло слишком далеко! Тебе нужно отпустить!       Его голос нарастает, и Кацуки вскакивает на ноги. – Заткнись, старая карга! – шипит он ярости, указывая на неё пальцем, прежде чем испуганно обернуться к закрытой двери спальной комнаты. – Изуку может тебя услышать!       Его мать закатывает глаза, но, к счастью, не двигается с места и не пытается уйти. Кацуки ненавидит то, насколько небрежно и неаккуратно она выглядит сегодня. Старая карга работает в модельном бизнесе, и, когда захочет, она может буквально блистать. Но сегодня на ней ничем не примечательная повседневная одежда и макияж, волосы растрепаны, а ткань местами даже заляпана пятнами и следами.       Как будто она специально приложила усилия к тому, чтобы прийти на праздник Изуку в как можно более неряшливом виде. Кацуки не может даже смотреть в её сторону без слез!       По крайней мере, его отцу хватает приличий сидеть молча и не портить Кацуки настроение в такой важный день, однако даже он выражает свое неодобрение низко свесив голову, так что Кацуки практически даже не видит его лица.       И… ну, это больно. Это особенно больно, потому что уж отец-то всегда был на его стороне. Он всегда поддерживал его отношения с Изуку. Папа сам говорил ему, что Кацуки должен держаться за своего мужчину и ни за что не отпускать.       Но стоило им с Изуку немного оступиться, и он присоединился ко всей этой куче ублюдков, которые только и думали о том, как бы им разлучить их с Изуку.       Как будто Кацуки мог бы это позволить! Они с Деку были предназначены друг другу! Они всегда были вместе и они всегда будут вместе – никто и ничто не изменит этого.       Кацуки собирается сказать что-то еще, когда его прерывает звонок двери, и он смотрит на часы. Два часа дня, ровно секунда в секунду – Иида как всегда пунктуален. Кацуки специально указал для всех разное время, чтобы он мог успеть поговорить с каждым и объяснить, что к чему.       Кацуки выпрямляется, немного разминая плечи, будто готовясь к схватке, и шагает к двери, не забывая прихватить с собой уже готовый шприц, заполненный бесцветной жидкостью.       Пора встречать гостей.

***

      Киришима приходит в себя от удушающе резкого и сладковатого химического запаха – он смутно знакомый, но Эйджиро никак не может его определить. До его слуха также доносится еле слышное мычание и приглушенные безмолвные рыдания. Он мотает головой, которая словно набита ватой, и пытается сосредоточиться на звуках, чтобы понять, откуда они исходят.       Это не занимает у него много времени: когда он смотрит перед собой, то видит заплаканное лицо Урараки. Её глаза красные и опухшие, тушь некрасиво стекает по лицу, но внимание Эйджиро прежде всего привлекает к себе широкая полоса скотча, которая закрывает едва ли не всю нижнюю половину её лица.       Постепенно он осознает больше деталей. Очако и его разделяет большой праздничный стол, а сама девушка сидит, будучи привязанной к устойчивому креслу с широкой спинкой и подлокотниками – точно так же, как привязан и сам Эйджиро.       Теперь он может ощутить, что и его собственный рот крепко заклеен скотчем. Оба его запястья скованы наручниками и примотаны к подлокотникам кресла, и достаточно одной попытки, чтобы убедиться, что его причуда не работает. Он не сомневается, что и Очако находится в аналогичном положении.       Голова Эйджиро всё еще немного кружится, а зрение расплывается, но он поворачивает голову, чтобы осмотреться и понять где он и что происходит… а потом мечтает, чтобы он этого не делал.       Он почти сразу узнает просторную гостиную в квартире Бакуго. Праздничный стол выглядит абсолютно потрясающе и буквально ломится от еды. Помимо Эйджиро и Очако за ним сейчас сидят еще пять человек.       И Киришима уверен, что как минимум трое из них мертвы. Мидория-сан, милая добрая женщина, мать Изуку, прислонена к стулу и смотрит перед собой остекленевшими глазами, откинув голову под неестественным… нет, скорее невозможным углом. Прямо напротив неё, через стол, сидят родители Кацуки: Эйджиро отчетливо видит глубокую резаную рану на шее Мицуки, а крови на её светлой блузке так много, что она практически кажется красной. Её муж лежит на столе, уткнувшись лицом в пустую тарелку, и его, судя по тому, насколько неподвижным выглядит тело, постигла та же участь.       Шото и Тенья тоже находятся за столом, но Эйджиро не может сказать, живы они или нет: глаза обоих закрыты и он не видит, дышат они или нет.       Он вновь переводит взгляд на Очако, встречаясь с её панически распахнутыми глазами, и чувствует, как нарастает его собственный страх.       …Мина была права. Мина, его проницательная умная девушка была абсолютно права с самого начала! Им не следовало идти на поводу у Кацуки и поддерживать его, когда он начал вести себя так, будто Мидория всё еще жив.       Но смерть Изуку стала ударом для всех них. Насколько бы каждый из них не был готов к тому, что он в любой момент может "сыграть в ящик", никто не ожидал, что Мидория, бывалый про-герой, деливший первое место с Кацуки, может уйти из жизни… из-за несчастного случая.       Самой банальной дорожной аварии!       И как бы тяжело ни переживали случившееся остальные, Кацуки тогда был раздавлен. Не было ни гнева, ни злости – Бакуго в те дни просто источал вокруг себя чистое, концентрированное горе. На похоронах, глядя на забальзамированное тело возлюбленного, Кацуки казался пустой оболочкой себя: Эйджиро всерьез опасался, что в какой-то момент ему придется удерживать друга, чтобы он не шагнул в могилу сразу после того, как гроб опустили внутрь.       Позже Эйджиро с трудом удавалось даже смотреть в глаза старому другу, потому что всегда яркие, горящие, живые, они казались теперь холодными бездонными колодцами.       Словно из Кацуки вынули душу, оставляя догнивать пустой мясной каркас.       И это казалось особенно невыносимым, потому что внезапно вместо одного своего близкого друга, они словно потеряли обоих. Кацуки больше не был собой, больше не был с ними, и никто не знал, что можно сделать, чтобы вернуть его обратно. И, возможно, именно поэтому все они так легко пошли у Бакуго на поводу и не забили вовремя тревогу, когда начались "странности".       Поначалу они были довольно тонкими. Он часто сидел в своём телефоне, а когда кому-то удавалось туда заглянуть, то выяснялось, что он пишет многочисленные сообщения Изуку, "общаясь" с ним. Кацуки то и дело начинал обращаться к Изуку, будто он был в комнате. Он то и дело оставлял возле себя пустое сидение и никому не позволял его занимать, а иногда откровенно разговаривал с воздухом, как будто Мидория был прямо там, рядом с ним.       Кто-то из ребят даже подыгрывал ему, потому что это был своеобразный, но всё же способ справиться с горем – притвориться, что Изуку всё еще был рядом с ними. По крайней мере, Кацуки вновь начинал напоминать прежнего себя: его глаза ожили, он вновь начал общаться с друзьями, заботиться о себе и своём внешнем виде, вернулся интерес к его работе.       Однако со временем его поведение стало лишь ухудшаться. Люди постепенно двигались дальше, друзья и семья начинали смиряться с тем, что Изуку больше нет, но Кацуки просто отказывался это делать. Теперь он постоянно вел себя так, будто Изуку жив и находится рядом с ним, а когда друзья или близкие пытались переубедить его, то выходил из себя, обвиняя окружающих в предательстве и злых умыслах. Кацуки был уверен, что все хотят разлучить его и Изуку.       К тому моменту, многие из них уже были убеждены, что им стоит обратиться к психиатрам, но мало того, что Кацуки категорически отказывался это делать, внезапным препятствием стала Комиссия. Смерть Изуку и без того оказала серьезное влияние на общество, деятельность злодеев после этого только усилилась, и если бы Динамита, теперь единолично занимавшего первое место, обвинили в сумасшествии, положение могло только ухудшиться.       Все они просто надеялись, что постепенно время сделает своё дело. Что если они не будут с ним спорить, а попытаются аккуратно переубедить и склонить на свою сторону, то Бакуго рано или поздно отпустит. Что Кацуки рано или поздно смирится.       Киришима теперь хотел рассмеяться. Смирится? Бакуго Кацуки?! О чем они вообще думали?! Они просто понятия не имели, насколько глубоко исказилось его видение реальности к тому моменту…       Если бы только он понял это до того, как решил пойти на этот дурацкий "праздник". Если бы только ему хватило ума держать Кацуки в поле зрения и не поворачиваться к нему спиной! Если бы только… – Ой! Дерьмовые волосы, перестань делать эту постную рожу! – раздраженно сказал ему Кацуки, внезапно появляясь за его спиной. – У нас тут праздник как-никак! Бодрее!       Он прошел мимо, грубовато взъерошив волосы Эйджиро, и остановился возле Очако с салфеткой в руках. – Слушайте, я правда благодарен, что вы собрались, – продолжил Кацуки, небрежно вытирая лицо застывшей девушки, которая боялась лишний раз вздохнуть, от размазавшегося от слез макияжа. – Задрот чертовски соскучился и я просто не хочу, чтобы он снова чувствовал себя одиноким и брошенным. Так что… – он посмотрел на Эйджиро. – По крайней мере притворитесь, что вы рады его видеть, ладно? Чтобы мне не пришлось идти на крайние меры, как это было с нашими родными. Правда, старая карга? - Кацуки повернул голову к своей матери, выждал немного, а потом закатил глаза, будто недовольный услышанным ответом. – Ну… или просто молчите, как эти двое слабаков, – добавил он, подумав, указывая на неподвижных Тенью и Шото.       Киришима постарался сдержать дрожь, когда красные глаза Кацуки остановились на нем и угрожающе сузились. – Договорились?       Очако рядом с ним быстро-быстро закивала. Эйджиро тоже смог заставить себя кивнуть, и Бакуго расплылся в улыбке. – Я знал, что могу на вас положиться, – ухмыльнулся он, бодро вскакивая на ноги, и удаляясь в соседнюю комнату, находящуюся за спиной Киришимы.       Он видел, как Очако не моргая провожает его взглядом.       Затем дверь снова открылась с негромким хлопком, и Киришима почувствовал позывы к тошноте, когда всё вокруг внезапно наполнилось густым смрадным запахом гниения, смешанного с тем резким химическим запахом, который не давал ему покоя с тех самых пор, как он очнулся в комнате. Одновременно с этим глаза Очако перед ним распахнулись от шока, и она тихонько захныкала от ужаса, начиная трястись и тихо извиваться, безуспешно пытаясь вырваться из своих оков.       Шаги Кацуки, тихие и торжественные, сопровождаемые тихим напевом поздравительной мелодии, отчетливо звучали за спиной Эйджиро – он двигался медленно и осторожно, будто держал что-то тяжелое в руках, и Киришима вдруг резко вздохнул, когда его посетила страшная догадка.       Разумеется, он должен был с самого начала узнать этот запах: в конце концов, тело Мидории было забальзамированным, и запах формалина в тот день плотно въелся не только в его одежду, но и память.       В конце концов, Бакуго не мог не привести именинника на его собственный праздник, верно?