Первый и последний, да?

Он сидел с трубкой, закинув ногу на ногу. Курил. Читал. Поправлял. Переписывал. Желтый, тёплый свет едва-едва освещал маленькую комнатушку. Мужчина снова перечёркивал одну и ту же строчку. — Да что ж такое… — разъяренно прошептал он, отбрасываю перо, — мать вашу! Мужчина резко поднялся со стула, откидывая за пером недокуренную трубку. Быстрым шагом направился в ванную комнату. Подошёл к раковине. Ржавый кран нехотя пустил струйку ледяной воды. Истерзанными руками мужчина набрал лодочку, обрызгал лицо, пытаясь прийти в себе. Он уставился в зеркало. — Такой молодой… — он провел ладонью по подбородку, осматривая его, на наличие щетины, — и такой несчастный. Что ж ты… звезда, подраскис? Мужчина вздохнул, встрепенулся и выключил кран. Он вновь посмотрел на себя в зеркало, улыбнулся во все зубы и, взяв пальто вышел из дома. Он, уже для себя, прохожих, собутыльников и прочих по-обычному держал путь прямиком в его любимый кабак. В кармане звенели монеты. Замечательно. Значит пить будет на что. Серое небо становилось ещё темней. По каменным дорожкам Петербурга катили разноцветные машины, расплескивая грязь противных луж, когда только редкие покрылись тонким слоем льда. В этом году первого снега пока не было. Дамы вежливо общались с джентельменами, все-же кокетливо поглядывая на мужчину. Совсем недавно он, казалось, был таким молодым, юным и счастливым парнем! И резко жизнь пошла под откос. Тогда, когда я покинул мою милую белую березку? Что-же, забавно… Может, и тогда. Без ее серебра черствой зимой, порой нелегко. А летом без ее приятных зелёных листочков и длинных, свисающих огурчиков. Кто-то, выглянувший из машины закричал: — Это же Есенин! — мужчина услышал это и поспешил открыть дверь кабака, — Смотрите, смотрите, ребята, поэт! — доносилось с улицы. Есенин повесил пальто на вешалку, возле входа и присел к барной стойке. Он заказал водку. Кто-то медленно стучал каблуками о лакированный деревянный пол трактира. К поэту приближался высокий темноволосый джентельмен. — Что, Сергей, популярность наскучила? — надменно протянул тот, усаживаясь рядом. — И мне водки, дружище, будь добр. — обратился он к буфетчику. — Снова за своё, Владимир? — он с ухмылкой повернулся на знакомого. — Видно, Вам прошлого раз недостаточно было. Так? — Если скажу, что нет — изобьете ещё? — Возможно. — он пожал плечами, чуть отпивая из рюмки, — смотря, как общаться будете. — О, неужто мне Вам льстить придётся? — Маяковский также отпил, чуть поморщившись. — Да Вы и водки испить не можете. Что ж там стихи… Разумеется, выиграю я. А в лести нет необходимости. — Что же, Вы, явно пришли соревноваться? — Если быть честным — нет. — он снова сделал глоток алкоголя. Так, будто пил воду. без реакции… совсем, — Это Вы, друг мой, здесь объявились. — Позвольте предположу. — ухмыльнувшись он продолжил, — У Вас снова творческий кризис? Или баба из сучей своры кинула? — Сильно Вам нравится мне докучать, верно? — Есенин грустно улыбнулся, уставившись своими голубыми в его карие. — Я же напьюсь сейчас и не сдержу себя. Вы понимаете? — Понимаю, конечно. — он чуть подвинулся к собеседнику, — Это занятие весьма увлекательное. — Сергей в ответ лишь хмыкнул и развернулся, покручивая рюмку. — Так устроим концерт для здешних… — …ублюдин. — закончил он, — Давайте. Помню несколько произведений. — Как грубо… — Что, страшно стало, а? — Есенин подмигнул Маяковскому, а после опустошил стакан и направился, чуть пошатываясь в центр кабака. — Ничуть! Буфетчик, заметив поэтов ножичком постучал о бокал, чтобы привлечь людское внимание. — Внимание, товарищи! — прозвучал громкий голос Владимира Владимировича, — В который раз я выиграю Сергея, под ваши любопытные оча… — Вы бы были, Владимир, поаккуратнее со словами. — люди засмеялись. — Что же, я начну. — мужчина вынул из кармана брюк помятый листочек и развернув его прочистил горло, чтобы начать. — Пускай так! — Есенин вяло похлопал в ладоши, отходя чуть в сторону, — Опозорьтесь первым, Маяковский! Удачи! — Благодарю. — саркастично произнёс он, — Но давайте, сыграем в этот раз на желание, а не на выпивку? — в ответ кивок. Испанский камень слепящ и бел, а стены — зубьями пил. Пароход до двенадцати уголь ел и пресную воду пил. Повел пароход окованным носом и в час, сопя, вобрал якоря и понесся. Европа скрылась, мельчась. Бегут по бортам водяные глыбы, огромные, как года. Надо мною птицы, подо мною рыбы, а кругом — вода. Недели грудью своей атлетической — то работяга, то в стельку пьян — вздыхает и гремит Атлантический океан. «Мне бы, братцы, к Сахаре подобраться… Развернись и плюнь — пароход внизу. Хочу топлю, хочу везу. Выходи сухой — сварю ухой. Людей не надо нам — малы к обеду. Не трону… ладно… пускай едут…» Волны будоражить мастера: детство выплеснут; другому — голос милой… Закончив чтение, трактир взмыл авиациями. Послышались свисты, крики, по типу «чудно!», «гений!», «великолепно!». Теперь очередь Есенина. Он так-же вынул из кармана помятый листок и начал: Быть поэтом — это значит то же, Если правды жизни не нарушить, Рубцевать себя по нежной коже, Кровью чувств ласкать чужие души. Быть поэтом — значит петь раздолье, Чтобы было для тебя известней. Соловей поет — ему не больно, У него одна и та же песня. Канарейка с голоса чужого — Жалкая, смешная побрякушка. Миру нужно песенное слово Петь по-свойски, даже как лягушка. Магомет перехитрил в коране, Запрещая крепкие напитки, Потому поэт не перестанет Пить вино, когда идет на пытки. И когда поэт идет к любимой, А любимая с другим лежит на ложе, Благою живительной хранимый, Он ей в сердце не запустит ножик. Но, горя ревнивою отвагой, Будет вслух насвистывать до дома: «Ну и что ж, помру себе бродягой, На земле и это нам знакомо». Снова овации. Крики, свисты, бисы. Маяковский читал свои стихи, Есенин свои. И с каждой строчкой прочтения собственных стихов Сергею становилось все хуже и хуже. Противней и противней. Будто… ну некрасиво, ну совсем отвратно! Через силу он закончил читать «Чёрного человека» и упал на стул, подле стойки, заказав новую рюмку. — Что уже сдались, Есенин? — задорно произнёс темноволосый, присаживаясь рядом. Он только что закончил читать свой стих, — Очнитесь! — тот никак не реагировал, заворожённый этикеткой на бутылке водки, — Вы проиграли! — Плевать. — процедил он осипшим голосом. — Вы должны мне желание. — Помню. — Можем мы пойдём в Ваш дом? — наконец, Есенин развернулся в сторону поэта. — Что ж у тя за желание такое? — спросил уже едва-ли трезвый Сергей с усмешкой. — А вот и узнаешь. — Чего-й ты на «ты»? — он неуклюже спустился с высокого стула, чуть ли не падая. — Бабушку вашу, Есенин! — стал ругаться он, подхватывая знакомого. Под руку мужчины дошли до Есенинского обития. Серебряным, узорным ключом, Сергей, будучи ещё соображающим открыл дверь. Нередко случалось так, что Маяковский тащил этого хулигана-пьяницу с удивительным талантом домой, когда тот в стельку напивался. И каждый раз Есенин засыпал чуть-ли не на руках Владимира. И каждый раз он его рассматривал. И каждый раз дивился, какой-же он превосходный, какой красивый, безупречный, невероятный. Чаще стеклянные пьяные его голубые глаза так забавно ухмылялись. Так самодовольно, самовлюблённо. Его длинные, светлые реснички подрагивали. Шелковистые, пышные светло-русые волосы казались такими мягкими, словно облачко. Розовые искусанные губы невероятно красиво растягивались в улыбке. А их уголки! Их уголки… что-то отдельно-чудесное! Ровный носик. Идеальный… с лёгкими веснушками. Ненастоящий ты, Есенин. — каждый раз думал Маяковский, когда смотрел на него, когда нёс его домой, когда воспоминал его. Но, что-то настоящее в Есенине все же было. Вернее, всё. Как я не прав! Противоречив… Его бесконечные порезы, шрамы на руках, за что он так ненавидел грёбанного Сергея Есенина! Его такая частая печаль, апатия. Такая настоящая, такая человеческая, но такая надоедливая и страшная. А стихи душевные, простые, лёгкие. Деревенские, народские. Людские! И все у него такое певучее, звучное. Талант невозможный! А к чему же грусть такая?.. — Вам сообщить мое желание? — спросил Владимир, уложив поэта на диван в гостиной. — Ебашь, Вовочка! — зевая произнес он. — Обещай, что выполнишь. — попросил он, улыбнувшись, между тем сидя перед мужчиной на корточках возле дивана. — На хуй надо, Вовочка… говории уже… — Поцелуй меня. — сказал он, придвигаясь ближе к чужому лицу. И тут Есенина будто ошпарило. Отрезвило! — Я мужчин не люблю, В-вы что?.. — испуганно прошептал он, отодвигаясь. — Я же не прошу меня любить… Всего-то, поцелуйте! Вы проиграли и должны выполнить желание… — он подвинулся ближе. — Н-но… — Неужто ты, Серёжа, ни разу не задумывался о том почему в детстве нам говорили, дескать «Иди, поухаживай за девчонкой!», а потом «Да за таким мужиком, как ты все бабы будут бегать!» и прочее. Про женщин. — Пожалуй… — он чуть замялся, — нет?.. — А я задумывался. Думал, почему мужчины должны быть с женщинами, если им зачастую общаться тяжелее и напряженнее. И бабы сердца разбивают… А на хер это нам, поэтам! Мы ж и так люди несчастливые. Тебе ли не знать! — И что предлагаешь? Отказаться мне от женских ласк? — И попробовать мужские — Ну уж нет, Володя… — снова так-же испуганно прошептал он, — Что о нас потом люди будут говорить? — Разве тебе не важно лишь всеобщее внимание, слава? — ухмыльнувшись он добавил, — Что чёрная, что золотая. — Не в таком ключе… — он тревожно потирал пальцы друг о друга, — наверно. — Но ты проиграл! — воскликнул Маяковский, не найдя, чем ещё можно уговорить имажиниста. — Ладно. — он вздохнул, сел на диване, потер глаза и добавил, — Но это будет первый и последний раз. — Только если ты не проиграешь снова. — он лукаво улыбнулся, приближаясь к чужым губам. — Я не позволю тебе выиграть, не переживай за меня. — в голосе слышалась усмешка. Мужчины, оба прикрыли глаза, Маяковский тянулся вперёд, пока не наткнулся на нос Есенина своим. Сергей на секунду замешкался, а после подвинулся ещё ближе. Они стали чувствовать обжигающее, участившееся дыхание друг друга. Есенин положил ладонь на шею футуриста, проводя ее к затылку и нежно, едва-ли ощутимо коснулся своими губами губ Маяковского. Так повторилось ещё дважды. И, наконец, Владимир не выдержал поддался вперёд впиваясь в чужие губы своими. Кипяток разливался по телам мужчин. Обоим чувствовалась колющая щетина, но бархат уст. Новые ранки от зубов побаливали, когда Маяковский прошёлся по чужой губе языком. Он аккуратно положил руки на золотовласый затылок, массируя его. Мечты превратились в реальность. Наконец, Владимир почувствовал, потрогал те по-настоящему мягкие, пушистые волосы, с легкой от природы волной. Удивительно для самого себя, Есенин впустил наглый язык футуриста в собственный рот. Маяковский провёл по чужим зубам, посасывая при том его нижнюю губу. Обнаглев окончательно, Владимир спустил обе руки ниже. Коснулся спины Есенина и, реализовывая собственные фантазии, приподнял рубашку, запустив руки туда. Подушечками пальцев Маяковский что-то вырисовывал на спине поэта. Снова, внезапно отрезвевший во время поцелуя Есенин, попытался отпрянуть, оттолкнуть Владимира. Но он был настойчив. Ещё сильнее, еще горячее впился в чужые губы. Всего на мгновенье. Переместил уста к чужому уху и прошептал: — Вам приятно, Есенин? — лукаво поинтересовался он, проводя кончиком языка по мочке уха, все так же вводя узоры на спине мужчины. — А так? — прошептал он в самый Есенинские губы, снова потопляя их в поцелуе. Вторую руку Маяковский переместил на шею поэта, так же поглаживая, как и спину. Не выдержав ласк Сергей, наконец, издал слабый, хриплый, но полный удовольствия стон в самые губы Маяковскому. Тогда довольное сердце Владимира забилось с бесконечной скоростью. Воздуха стало катастрофически мало. Мужчины отпрянули друг от друга. Карими Маяковский смотрел в стыдившиеся голубые. — Я думаю, мне лучше проспаться. — смущённо проговорил Есенин, пытаясь прикрыть руками легкий румянец, — А тебе уйти… — Спасибо за… — он поднялся с пола и улыбнулся, подбирая слова, — первое и последнее поистине прекрасное ощущение. — Пипп — пожалуйста, иди, пиздуй, приятель! — с усмешкой ‘попросил’ Есенин.