экзорцизм

Смотри, как быстро тает снег на светлых волосах Ты к этой боли не привык и что-то тянет вниз И время, словно тонкий лёд, застыло на часах Ты думал, что тебя спасёт твой глупый экзорцизм? Мне так понравилось, как ты пытался изгонять меня И кровью на полу чертил защитный знак И каждый смертный, видя страх, готов тебя понять Но ты один понять не смог, что сделал ты не так

***

      У Энакина от собственного прошлого — лишь сломанный на двое меч с принадлежностью к ордену Крестоносцев и имя. У Энакина от собственного прошлого — метка с буквой «О» на запястье, что приносит по ночам боль, а за ней сны. В которых огонь пожирающий всё на своём пути, кровь людская, что льётся буквально рекою и фигура облаченная в латы. Энакин видит лишь силуэт и помнит только взгляд. Полный разочарования и отчаяния по отношению к нему. Человек уходит из его снов из раза в раз, заставляя просыпаться и чувствовать, как так и не произнесённое имя застывает на губах горьким вопросом. Энакин смотрит на метку, проводя по окружности пальцами, чувствуя лишь как на мгновение, где-то внутри отзвуком чужого чувства вспыхивает тоска. Он в ответ лишь закрывает глаза, позволяя вспышке собственной мысли разрастись и остаться: возможно тот человек из снов — его родственная душа и он сможет отыскать его, пролив свет на собственное прошлое.       Он, полководец Скайуокер, в армии Генриха ||| на хорошем счету. Его любят и ценят, уважают боевой опыт, но он неизменно чувствует себя чужим. Словно безмерную часть самого себя он потерял там, на полях сражения, в итоге заблудившись в собственном беспамятстве. — Защищайтесь, Скайгай! Асока. Девчонка-сирота из разорённой разбойниками деревушки. Девчонка, у которой ничего не осталось, кроме него, спасшего ее по воле судьбы. Она привязалась к нему сразу же и намертво. И эта пылкость в собственных привязанностях, отчего-то кажется ему знакомой. Потому что к человеку из собственных снов был привязан и он. Энакин атаку Асоки парирует без труда, даже не оглядываясь. Он слышит недовольное бурчание за своей спиной, а после, с лязгом убрав меч в ножны с ним рядом садится и сама Тано. — Твои атаки стали гораздо лучше, видно, что ты упражняешься дополнительно, вдобавок к нашим с тобой занятиям, но ты чересчур торопишься. В бою это может сыграть с тобой злую шутку. — Я буду стараться, учитель, — Асока хмыкает и вопросительно смотрит на Энакина. — Мне же, хочется поговорить о вас. Вам… Вам опять снились кошмары? Я слышала как вы два раза выходили из своей палатки. Энакин трет ладонями и без того покрасневшие глаза до мерзких фиолетовых мушек, полагая о том, что отрицать очевидное бесполезно. Асока единственная, кто знает его тайну. Поэтому он лишь молчаливо кивнул ей в ответ, ощущая как она накрыла в поддерживающем жесте его руку своей. — Скайгай, послушайте… Жить в таком неведении, мне кажется в разы хуже, чем если бы вы знали правду, несомненно болезненную для вас, но все-таки правду. Тот человек ушёл, а метка всё по-прежнему с вами, может быть она даёт хоть какой-нибудь знак? — Нет знака, я только лишь чувствую, — Скайуокер горестно усмехнулся, глядя на то, как пламенеет над горизонтом весенний рассвет, алым маревом освещая небосвод. — Он тоскует. Каждый день. Его тоска и боль, столь всеобъемлющие, что порой я тону в них, не в силах отличить свои чувства от его. Здесь нет ни малейшей зацепки, Асока. Я помню то сражение обрывочно: мы должны были отогнать группы французских лазутчиков и всё кажется, шло по плану. И этот человек… Он уходит каждый раз в моих снах с места сражения, а значит он там был! Был! Но когда я очнулся, мне лишь сказали о том, что мы победили, король благодарит нас за службу… И не больше. Но я ощущаю дыру в своей памяти, которую по сей день не могу заполнить ни чем. — Кто-то или что-то не хочет, чтобы вы вспомнили, Скайгай, — прозвучавший ответ Асоки, заставляет Энакина вздрогнуть. — Но вы теперь не один. А я больше не позволю вам страдать. В конце концов, судьба улыбнётся и предоставит нам случай решить ваш ребус. — Я рад, что ты у меня есть, Шпилька. — Энакин улыбается, чувствуя как впервые за долгое время позволяет себе поверить. — Взаимно, рыцарь Скайгай.

***

      И Асока оказалась права. Это произошло на одном из балов: помпезном и чересчур вычурнутом, устроенном августейшей четой специально для ближайшего дворцового окружения и рыцарей-крестоносцев, в честь именин младшей дочери Беатрисы. Пока Асока безуспешно боролась с длинными подолом и кляла на чем свет стоит свою витиеватую прическу, параллельно сетуя на самого Энакина, что он не позволил ей пойти в привычном мужском костюме, а велел одеться по положенному во дворце этикету, резюмируя тем, что она впервые появится там, как его подопечная. Скайуокер слушавший её недовольство не слишком внимательно, сконцентрировался на внутреннем чутье, что настойчиво пульсировало в голове целый вечер, против воли заставляя приглядываться к деталям обстановки банкета.       Всё казалось искусственным. Бросающаяся в глаза вычурность, словно бы созданная для того, чтобы скрыть от всеобщих глаз свою собственную тревогу. Одного взгляда на короля и королеву хватило Энакину, чтобы это понять. Напускная весёлость обоих резонировала с привычным спокойствием, что демонстрировали они из раза в раз. Подарки для принцессы продолжали прибывать. Но самой именницы за весь вечер он так и не увидел. Едва успев осушить кружку эля, чтобы хотя бы как-то отвлечь себя, он увидел как к нему сквозь пёструю толпу танцующих пробирается десница короля, сэр Мэйс Винду. Встреча по-своей сути, не могла нести в себя никакой положительной цели. Мэйс недолюбливал его ещё с давних времён, с того памятного турнира в графстве Суссекс, когда он, Энакин Скайуокер, выбил королевского любимца из седла дважды. Мэйс не забыл собственного унижения и мстил пакостями, порча дни службы, но благодаря силе собственного характера Энакин смотрел на деяния Винду скорее сквозь призму презрения, чем гнева. — Лорд Скайуокер, какая честь! Право, как же славно вновь видеть вас при дворе! — Мэйс симинит перед ним на одном месте из стороны в сторону, после склоняясь в поклоне. — А кто эта прекрасная леди, что посетила сей бал вместе с вами? — Герцог Винду, приветствую, — произносит Энакин также склоняясь в поклоне, параллельно проклиная дворцовый этикет и его создателя, едва не прыская от смеха из-за того, что Асока проделала тоже что и он сам, лишь пару минут назад. — Это леди Асока, моя подопечная. Вы несомненно по делу, герцог, не так ли? — Точно, так! — коротко и часто несколько раз подряд, кивает в ответ Мейс и продолжает. — Его Величество вместе с супругой удалились в свои рабочие покои и просят вас проследовать для аудиенции. Думаю, леди Асока не будет скучать в вашем ожидании, ведь что может быть лучше для столь юной особы, чем красота и шум бала? Энакин бросает вопросительный взгляд на Асоку, но она смотрит на него твердо и уверенно, без слов говоря о том, что она справится и не подведёт его. Как и он.

***

      Дворцовые коридоры величественны и пустынны. Малейший шорох эхом отдаётся от каменных стен и Энакин ощущает как грудь холодит внезапное чувство тревоги. Он делает короткий выдох для собственного успокоения и бесконечность коридоров наконец обрывается. Он переступает порог рабочих покоев короля, вслед за Мейсом, сразу же склоняясь в поклоне, но замечая главное, то, что было лишь хлипким предположением на балу здесь же обретает плоть и кровь, воплощаясь в реальность: красные, заплаканные глаза королевы, письмо на оборванной бумаге, но всё же с антрацитовой, притягивающей внимание печатью, что отброшено буквально на самый край стола. Не хватает лишь заключительной детали. Той самой, что дополнит картину, окончательно сделав её полной. — Её похитили, лорд Скайуокер. — голос короля звучит хрипло и приглушенно на разительном контрасте с тем привычно-уверенным тембром, что он так часто слышал на военных советах и приёмах. — С утра… С утра у Беатрис прогулка с няней по саду, в сопровождении двоих стражников. Всегда стабильно в одно и тоже время с одиннадцати утра и до часу дня. В два часа она уже должна была готовится к балу. Но в положенное для окончания прогулки время Беатрис не появилась. Тогда мы с женой… Мы с женой подняли тревогу и нашли… — здесь голос короля срывается из-за болезненного всхлипа и он на мгновение закрывает глаза ладонями, погружая покои в абсолютную тишину, что нарушает лишь стук ветра об оконную раму.       Энакин думает о том, вот та деталь, которой ему не хватало.       Энакин думает о том, что возможно и у правителей есть чувства. Затянувшееся молчание прерывает королева Элеонора, что обнимает плачущего мужа, помогая сесть ему в кресло, а после оборачиваясь в сторону Энакина. — Вы когда-нибудь слышали про банду разбойников, что орудуют на северном тракте, прикрываясь благими намерениями в пользу простого люда? Они практически неуловимы, их невозможно поймать, с мест своих злодеяний они исчезают не оставляя следов для того, чтобы их найти. Здесь тоже самое. Всё произошло настолько бесшумно, что никто ничего не видел и не слышал. Двое стражников были убиты, няня усыплена маковой настойкой и до сих пор она спит, так и не придя в сознание. Единственное что у нас есть — письмо, что было зажато в руке няни, доказывающее их причастность. Прошу, прочтите, рыцарь Скайуокер. — королева передаёт ему письмо и развернув его Энакин читает строки, написанные острым, чуть плящущим подчерком: «Девочку вы найдете по дороге Северного тракта, в лесу Душ. Если на выручку принцессы будет послан отряд, то она умрёт.» — Это… Странно! Нелепо даже в каком-то смысле! — Энакин сминает письмо и смотрит на августейшую чету, чувствую как под боком начинает возиться лишённый всеобщего внимания королевский десница. — Они не ведут себя как обычные похитители, требуя выкупа. Кажется, им нужно что-то большее, чем просто выгодный куш, возможно им нужен… — Переговорщик, для того, чтобы обозначить условия не заключающиеся в выкупе, — король вернувший собственное самообладание, заканчивает фразу за него. — Спасите Беатрис, Энакин. Вы зарекомендовали себя как отличного полководца, а главное — человека чести. О похищении знаем всего лишь мы, присутствующие в этих покоях. Бал был только помпезной мишурой для отвлечения придворных, которые и не заметили отстутствия принцессы. Для них же уже сегодня будет объявлено о том, что принцесса уехала на юг Англии для поправки здоровья. Пока вопросов не будет, мы выиграем для вас время, лорд Скайуокер. — Хорошо, Ваши Величества. Но прошу вас об ответной услуге. — Всё, что в нашей власти. — Прошу дозволения взять с собой в путь, мои приёмную дочь, Асоку Тано. Она прекрасный боец и верный друг, не только мне, но и Вашим Величествам. — Энакин проговаривает это сухо, по-военному дробленно, думая о том, что это возможно тот самый шанс про который говорила ему Асока. Энакин впервые доверяет Проведению вести себя в неизвестность. — Пусть будет так. Отправляйтесь сегодня же. Лорд Энакин Скайуокер в ответ вновь склоняется в молчаливом поклоне. Чувствуя, как сердце в груди бьётся столь заполошно, гоняя по венам ощущение странное, давно забытое, вырванное откуда-то из прошлой жизни. Энакин Скайуокер начинает чувствовать каково это быть живым.

***

      Асока дельная. Асока носится из угла в угол по палатке Энакина, в новой дорожной тунике ярко-изумрудного цвета, в отличии от его черного, с золотыми вышитами поверх крестами дублета, идеально гармонирующей с её медными косами уложенными вокруг головы на подобие короны и тёмных дорожных штанах заправлеными как и у него в высокие сапоги. Тано пакует их вещи с провизией, параллельно спрашивая о деталях приказа Короля и Королевы, пока Энакин проверяет готовность их оружия. — Вы знаете о них что-то большее, чем вам сказали во дворце, Скайгай? — Асока крепит на запястья наручи, подтягивая ремешки крепления зубами. — Конкретики нам бы сейчас не помешало, кроме того, что они не оставляют следов и исчезают так же внезапно, как и появились. — Кроме перечисленного королём и королевой, я слышал про них лишь то, что они помогают неимущим. Да, грабят богатых, тем самым нарушая английские законы, но они спасли многих жителей от разорения из-за собственных вассалов, которые накладывали на них непомерные налоги. Люди действительно им благодарны, Асока. — То есть вы сомневаетесь в том, что принцессу похитили они? — Я не спешу делать скоропалительных выводов, а предпочитаю, чтобы мы выяснили всё на месте. — Энакин взмахивает своим мечом, проверяя балансировку клинка, а после убирает в ножны, крепя к поясу с левой стороны. — Что из оружия возьмёшь ты? — Метательные ножи уже со мной, — Тано хлопает себя по сапогам и забирает со стола два своих кинжала: изящной серебряной ковки лезвия с её вензелями и рукоятками из слоновой кости, покрытые сусальным золотом, прикрепляя их к перевязи на груди. — И конечно же ваш подарок, Скайгай. В бою они бесценны. Энакин в ответ лишь улыбается, чувствуя как в груди против воли разливается иррациональное тепло от осознания того, что он нужен. Скайуокер передает дорожный плащ Асоке, сам надевая такой же. Идеально, если ты не хочешь привлекать внимания по дороге, прикинувшись просто парой безоружных путников. Они выдвигаются на конюшню, когда алый закат сгорает в опустившихся вечерних сумерках, а небо заволакивает свинцовыми тучами. Энакин выбирает для них не породистых коней, чтобы образ простых путешествующих путников был полным, стоящих в задних загонах и предназначавшихся для посевных работ. Король разрешил брать для дела всё, что по мнению Скайуокера необходимо для их путешествия, но он все-таки с сожалением бросает взгляд на мирного стоящего в своем загоне красавца Стремительного, арабского скакуна, подаренного ему в знак благодарности одним из купцов за спасение его отрядом каравана от напавших разбойников. Садясь в седло, Энакин думает, что на похожем коне — медлительном и тяжелом, он мальчишкой учился ездить верхом. Они выезжают за границу королевства, когда ночь уже полноценно вступает в свои права, рассыпая по небу звёздные гроздья, переплетая их в причудливые созвездия. Пейзажи становятся мрачнее: покосившиеся крыши крестьянских домов и монолитые замки вассалов смотрятся на разительном и заметном от столицы контрасте, где всё окружающее их пространство и атмосфера были выверенно-идеальными. Против воли увиденное бьёт сильнее, даже несмотря на прежнее знание и Энакин кутается в плащ, натягивая на голову капюшон, краем глаза замечая, что и Асока делает тоже самое. То ли защитится от порывистого ветра, то ли от правды, что скребет нутро чувством слабости и собственно бессилия. Энакин коротко кивает Асоке и они синхронно переводят своих коней в легкий покачивающийся шаг. Эти земли всё ещё безопасны, несмотря на разрушения и Энакин позволяет себе закрыть глаза и провалится в лёгкую дрему. Ему кажется, что проходит несколько часов, прежде чем Асока рядом с ним восторженно ахает, а после возбужденно трясёт его за предплечье. — Учитель! Учитель, смотрите! Что это? Всё поле точно укрыто лиловым шёлком… Энакин приоткрывает глаза и видит по правую сторону от дороги, раскинувшееся в предрасаветной дымке вересковое поле. — Это вереск, Асока. Удивительное растение, с которым связана то ли легенда, то ли быль, — они останавливаются, позволяя себе вдохнуть запах цветов: горько-медовый терпкий, он патокой разливается в воздухе, окутывая собой всё вокруг. — Я слышал эту историю ещё мальчишкой, будучи чуть младше тебя сейчас. Говорят, что вереск цветёт только на полях сражений. Там, где проливалась кровь. Там, где воины сложили свои жизни, вырастает этот цветок. У Асоки от услышанного восторженно округляются глаза, а Энакин где-то в глубине своей души признает, что и сам в бурные пятнадцать был не чужд романтического пыла, ища новых впечатлений там, где порой их по сути и не было. — Скайгай, прошу вас! Можем мы ли мы спешиться, для того, чтобы я набрала цветов. Если вы откажите, я пойму, ведь любое промедление… — Губительно для нас, да. Но пары минут здесь роли не играют. Давай, одна нога здесь, другая там. Асока спешивается первой и в поле залетает стремильным рыжим вихрем. Энакин усмехается ей след, позволяя себе спешиться неспеша и уже на земле со вкусом потянуть затекшие от долгой езды конечности. Он делает пару шагов по прямой вперёд, удерживая под узцы обоих лошадей, когда замечает его. Прямо перед ним сидит ворон. Энакин мог бы поклясться, что никогда не видел столь большой птицы, как эта. Стройный, крепкого телосложения, с массивным, длинным клювом, ярким чёрным оперением и клиновидным хвостом. Скайуокер рассматривает птицу с необъяснимым для самого себя интересом, до тех пор, пока ворон не поворачивает голову в его сторону, смотря прямо в глаза. Энакин вздрагивает, чувствуя как сердце болезненно сжимается, а воздуха в груди отчего-то становится меньше. У птицы глаза сверкают чистым золотом. А Энакин гонит от себя мысль болезненную, мороком наведенную, что этот взгляд ему знаком. Так когда-то на него уже смотрели. Так, каждый раз, на него смотрит человек из его же кошмаров, после уходя из раза в раз, оставляя его одного. Асока выдергивает его из мыслей, что подобно омуту едва-едва не засасывают его на самое дно. Она подбегает к нему раскрасневшаяся и счастливая, отдавая в руки маленький букет из укороченных стеблей вереска. Он улыбается, подсовывая цветы под пояс, но пальцы сбиваются из-за колотящего его тремора. — Учитель, вы в порядке? — прикосновение Асоки: тёплое и живое, окончательно возвращает его в реальность. — Да, просто задумался. Пора выдвигаться. — Энакин запрыгивает в село, против воли смотря на то место, где он видел эту диковинную птицу. Сейчас же там пустота. Будто-бы и не было никого. Но Энакин знает, боясь признать для самого себя, тем самым сделав ещё один кошмар своей реальностью, что он не слышал ни хлопанья крыльев при взлёте, ни привычного воронова карканья за своей спиной.

***

      Они тратят на дорогу весь день без остановок, лишь к вечеру останавливаясь в ближайшем к северному тракту постоялом дворе под названием «Альте Цигелай». Чтобы скоротать время в ожидании уборки своей комнаты и подкрепить недюже уставшие тела, Асока и Энакин спустились в таверну, которая встретила их гулом людских голосов, запахом пряностей и уютной обстановкой: маленькие деревянные столики располагались в шахматном порядке, стены были обделаны древесиной, а под потолком, прикреплённые к таким же деревянным балкам свисали светильники из меди со стеклянными вставками, в которых теплилось заженное пламя. Со вкусом отужинав отменно приготовленной рулькой барана, фаршированной перепелиными яйцами, ломтями овечьего сыра и парой кружек эля, Энакин и Асока поднялись в свою комнату. Скайуокер уступил Асоке кровать, а сам же на растелянной шкуре, укрывшись собственным плащом поверх, лёг возле камина. Но сон так и не шёл к нему. Провозившись в тщетной попытке заснуть, Энакин поднялся и сёл. Рука потянулась к суме, что висела неподалёку, и в темноте, тускло освещаемой лишь единственной свечой, Энакин достал из нее трубку и кисет с белым табаком берли на самом дне, что пах горько и пряно, как то самое прошлое — незнакомое и далёкое, скрытое от собственного сознания пеленой тумана, обозначая лишь очевидное — эти вещи, то единственное, что у него осталось, кроме кошмаров. Раскурив трубку, как привычный запах окутавший принёс долгожданный и кратковременный покой. Дым улетал в приоткрытое окно, паря вверх к бесконечному звёздному небу, по сравнению с которым Энакин ощущал себя лишь песчинкой в огромном и суетном мире. — Вам тоже не спится, учитель? — Асока подходит к нему неслышно, садится на подоконник напротив, устремляя к Энакину взгляд внимательных зелёных глаз. — Странно, но отчего-то. Хотя будучи в походах я спал в весьма более неприглядных условиях. — Возможно для нас слишком много впечатлений за один день? Когда вы в последний раз выезжали за пределы столицы? — Асока смеётся, забавно всплескивая руками, и Энакин не может сдержать встречного смеха. — Итоги моей последней миссии ты знаешь, увы, — Энакин хмыкает, позволяя себе затянуться глубже. — А после… Не было стоящих дел, да и желания соответственно. — Тут вас с лёгкостью можно понять, Скайгай. Мало кто пережив такое, был бы способен жить так, как прежде. Но одного я в вас прежде не замечала. — Чего же? — Энакин стал тушить трубку, вытряхивая остатки табака, ожидания ответа. — Такой страсти к курению. До этого момента я не замечала у вас ни этого кисета, ни трубки. Да и курящим вас не видела. Откуда это? — Асока ловкими пальцами переплетает две косы в одну, а после вновь возвращает всё внимание на него. — Этот кисет и трубка… Единственное, что осталось со мной и уцелело после того сражения. — произнести этот факт оказывается легче, чем думать о нём и Энакин неотрывно следит за тем, как Тано бережно сначала касается лежащего прямо перед ним, красного бархатного кисета с золотистой вышивкой по бокам, а после и деревянной трубки. — Тот кто вам подарил данные вещи, очень любил вас, учитель. Неужели это подарил тот самый человек из снов? — Всё может быть… Я пытался найти хотя бы малейшую зацепку, но всё бесполезно. — Поверьте, всё это лишь из-за того, что рядом прежде не было меня! — Асока заявляет это настолько безапелляционно, в его собственной нерушимой в свою правоту манере, что Скайуокеру на мгновение кажется, буд-то бы он разговаривает с собственным отражением. — Мы разрешим этот вопрос, найдя на него ответ и вы наконец-то перестанете так мучаться! — Слушая тебя, я и сам начинаю верить в то, что всё возможно, — Энакин встаёт с подоконника, помогая встать и Асоке. — Теперь же нам нужно попытаться уснуть. Завтра мы выезжаем с раннего утра, нужно попытаться отдохнуть. Доброй ночи, Асока. — Доброй ночи, учитель.

***

      Утро следующего дня выдалось пасмурным. Солнце освещало его за облаками, что тяжёлым свинцом нависали над ними, вот-вот грозясь пролиться дождём. — Ускоримся! — произнёс Энакин, на что Асока лишь утвердительно кивнула. Попадать по немилость стихии не хотелось никому из них, поэтому дав коням шпорами они понеслись по дороге, с каждым поворотом приближаясь к северному тракту. Энакин заметил указатель первым. Покосившаяся, кривая палка, стояла точно на разъезде дороги с двумя указателями наверху.       «Деревня Лонгрид»       «Северный тракт» — Кажется, нам на право, Скайгай… — произнесла Асока и от прозвучавших слов, Энакин ощутил давно забытое чувство дежавю, словно бы его учат плавать и вот-вот бросят на глубину с интересом наблюдая за тем, как он будет выплывать. — Ты права, не будем медлить. — согласно кивнул ей в ответ Скайуокер, чувствуя как на одежду падают первые капли дождя и потянув за поводья, они вместе повернули лошадей, поскакав в указанном направлении. Пейзажи вокруг мелькали смазанными картинками и лишь дождь с колкими северным ветром усиливался каждую минуту. Наконец-то, показался лес. Величавые сосны возвышались до самых небес, едва-едва не задевая макушками плывущие тучи. Для Энакина было привычным слышать жизнь леса: гулящий меж сосен и лиственниц ветер, стук дятла об кору или же кукование кукушки отмеривающей кому-то годы жизни. Здесь же стояла абсолютная тишина. Это был действительно лес Душ — мертвенный, забытый Богом и каждым живым существом. Конечная цель их путешествия. — Переждем дождь под теми покосившимися деревьями, а после начнём продвигаться внутрь. Сейчас же это всё равно бесполезно, почва слишком размыта. — Энакин бросил взгляд на Асоку, наблюдая за тем, как она спешивается, лишь после сделав тоже самое и последовав за ней. Деревья оказались довольно-таки не плохим убежищем. Им удалось полностью спрятать коней, и даже перекусить сыром и вином разведённым с водой из дорожных припасов, параллельно отмечая для себя дальнейший план действий. В полной тишине, хруст ветки заставил Энакина вздрогнуть, а чутье выработанное годами тренировок и боевого опыта дало о себе знать тот час же.       Они были не одни. Коснувшись предплечья Асоки, тем самым привлекая к себе внимание, Энакин согнул указательный палец, под большой, показывая знак из их общевыработанного шифра, который позволял им понимать друг друга без слов. Вот и сейчас, Асока поняла его мгновенно, лишь оцепила от грудной перевязи кинжалы, крепко зажав их в обоих руках. Они появились точно из ниоткуда. Стремительные и молниеносные, единой чёрной массой, воины надвигались на них забирая в плотное кольцо. Ожидание пульсировало в крови, вместе с адреналином, что лавой растекался по венам. Кто-то из них должен был нанести удар первым. Но враг словно бы кого-то ожидал. Кого-то, кто бы отдал приказ для нанесения точного смертоносного удара. И Энакин заметил его, стоящего чуть поодаль. Рационализм всегда был сильной стороной Энакина Скайуокера. Он любил просчитанный риск, любил анализировать врага во время схватки, полагаясь лишь на собственную смекалку и выучку, без капли мистицизма. Но тот, кто прямо сейчас был перед ним не был человеком. Казалось, это был сам нечистый дух поднявшийся из преисподней. Ужасающее красное лицо с черными узорами на коже, жёлтые, светящиеся гневом глаза и череда рогов, что вместо волос находились у него на голове. Немыслимо. Но это действительно было реальностью. Первый удар последовал незамедлительно, а после всё смешалось в единую массу из запаха крови и лязга мечей. Даже несмотря на то, что всё внимание Энакина было поглощено противником, он не упускал из виду Асоку. Видел, как она сражается, разя противников кинжалами зажатыми в обоих руках. Чувство гордости за дочь шевельнулось у Энакина в душе: из девчонки действительно вышел отличный боец. Но это чувство было кратковременным, Скайуокер знал, что происходящее нужно было заканчивать как можно скорее, силы все-таки были не равны и перевес был на стороне противника. А для того, чтобы это сделать, нужно было убить того, кто словно кукловод разыграл это бессмысленное и кровавое действо. Энакин атаковал неизвестного со спины, но он отбил его удар так, словно бы это не стоило ему ни малейших усилий и развернувшись также нанёс удар, не сводя с Энакина цепкого взгляда. — А ты изменился, мальчишка… — его голос был подобен шипению змеи. — Куда пропал твой всеобъемлющий гнев, твоя жажда убивать? Ты даже мечом владеешь по-другому. — Мы… Знакомы? — Энакин произносит это против собственной воли, зная наверняка, что сказанное ему это не больше чем блеф, для отвлечения внимания. — Знакомы, Энакин Скайуокер. Прежде, ты знал меня как Дарт Мол, но вижу… — Энакин не даёт ему договорить. Использует витиеватый в названии la post be falcone, но простой в бою удар мечом на противника сверху. Дарт Мол успевает парировать, а после начинает кружить вокруг Энакина, словно в дикой, первобытной пляске, не подпуская к себе ни на метр. Всё решает мгновение. Дурное и искривлённое, словно бы вновь из его кошмаров. Крик Асоки о помощи рвёт голову вспышкой боли, он отвлекается на неё видя как Тано в кольцо берут в пятеро. Дарт Мол незамедлительно пользуется моментом его слабости. Он скользящим ударом по клинку выбивает меч и ударяет Энакина по лицу железный перчаткой.       Боль, боль, боль. Сознание плывёт, кровь из расшибленной скулы солью оседает во рту и падая на землю он видит, как Асока нападает на Дарт Мола, прыгая на него со спины. Их схватка ожесточённая и стремительная. Клинки Асоки мелькают попеременно и Мол пасует. Но кажется, козырь у него есть даже на собственный проигрыш. И этот козырь — лучник, что засел меж кустов, целясь прямо в Асоку. Энакин поднимается вопреки боли, ведь любое промедление приведёт к смерти. Он бежит к Асоке настолько быстро, насколько он может, чтобы отбить удар, но не успевает. Стрела со свистом врезается в его плоть. Энакин падает, теряя сознание. Он проваливается в темноту, вновь видя перед собой те глаза, что смотрят каждую ночь из собственных снов. Ему отчаянно хочется дотянуться, произнести имя, остановить. Увы. Последнее, что он наслышит — крик Асоки и гиканье разбойников Северного тракта.

***

      Энакин приходит в себя постепенно, словно выныривая из-под толщи ледяной воды. Он пытается приподняться, но плечо тот час же словно горит огнем, напоминая о произошедшем. Энакин со свистом втягивает в себя воздух, укладываясь обратно на кровать, позволяя пару минут прийти в себя и осмотреть окружающую его обстановку. Когда-та эта комната была действительно великолепной: белоснежные резные колонны, мозаичные полотна на стенах и золотистая люстра посередине потолка. Сейчас же центром этой комнаты является опустошение, а былая красота сводится на нет постепенным и всепоглощающим разрушением. Энакин практически сползает с кровати, стараясь хоть как-то не потревожить больное плечо. Ему как можно скорее нужно найти Асоку и исчезнуть вместе с ней из этого замка, чтобы обдумать дальнейшие действия. Скайуокер оглядывается в поисках оружия, замечая собственный меч лежащий не по далеку. Ему нет времени задаваться вопросом отчего ему оставили оружие, поэтому Энакин забирает его тот час же, выскальзывает в коридор, подсознательно ожидая стражи. Но никого нет, а коридоры замка пустые и тихие, Энакин продвигается вперёд постепенно, пока не замирает, видя фигуру стоящую точно посреди коридора к нему спиной. Энакин думает, что одного удара будет достаточно для того, чтобы устранить человека. Но тот словно бы предугадывает действие наперед, нападая первым. Лица не видно из-за капюшона, но техника владения мечом отчего-то кажется Скайуокеру знакомой. — Спустя столько времени, а ты по-прежнему сначала наносишь удар, лишь после начиная обдумывать его последствия. — Энакин чувствует, как сердце дробленно бьётся в грудной клетке после прозвучавших слов. Вновь намёки. Вновь то, что ускользает от него одновременно находясь столь близко. Незнакомец словно чувствует его замешательство. И действует молниеносно: бьёт мечом по запястью, заставляя от боли выронить свой меч, а после тянет Энакина за руку, на той, где чернеет метка, вперёд на себя и прикладывается к его запястью своим. Фантом чётко выстроенного за эти годы мира, взрывается перед Энакином осколками воспоминаний, что вымываются из подсознания подобно морской волне, заставляя душу кровить от потерянного когда-то. — Ты выглядишь устало. — Я очень плохо сплю. — Опять кошмары? — Да, мне вновь снилась мама. — Почему мне кажется, что ты станешь причиной моей смерти? — Не говорите так, учитель! Вы мне как родной отец. — Тогда почему ты меня не слушаешь? — Я стараюсь, учитель… — Ты стал могучим рыцарем, Энакин. Я и не надеюсь стать таким. — Энакин, приказ короля — это чистое злодеяние! Ты не должен вести отряд против жителей этого города! Прошу тебя, давай уедем, вместе, только не становись оружием в руках этого безумца!       Скайуокер отшатывается, словно бы от удара, ртом воздух хватает, пытаясь вздохнуть — бесполезно. А незнакомец отбрасывает с лица капюшон и Энакин в ответ лишь хрипло и надломленно произносит забытое имя. Имя человека, что был центром его собственного мира. — Оби-Ван… — Ты не должен был появляться здесь. — его голос звучит приглушённо и сталкиваясь с ним взглядом Энакин замечает, что у Оби-Вана не голубые глаза. Не те, которые смотрели на него каждую ночь с разочарованием и отчаянием. У Оби-Вана глаза горят золотом. И эти глаза смотрят на него колко и въедливо, без малейших эмоций, кроме лишь только презрения. — Асока… Я… — Девчонка в порядке. Спит в отведённой для нее комнате, хоть и рвалась по началу к тебе, но я ей всё объяснил и в отличие от тебя, она понимает то, что ей говорят. С первого раза. Как ты вообще додумался потащить её с собой? Ей от силы пятнадцать! Да, она хороша, дралась словно дикая кошка, но Энакин, тебе видимо по-прежнему плевать на всех, кроме себя, не так ли? — Оби-Ван театрально взмахивает рукой, досадливо морщась. Скайуокер не отвечает. У него в голове — мешанина из отрывков прошлого и будущего, но слова бывшего учителя жалят. Оби-Ван с ним так никогда не говорил. Ему хочется узнать причину, хочется распросить обо всём, что было, но словно предугадывая его мысли, Кеноби вновь заговаривает первым. — Пойдём, я провожу тебя обратно в твои комнату. Тебе через час менять повязки, не хочу чтобы от твоей бессмысленной беготни ещё и мои швы разошлись. Я и так потратил на тебя слишком много времени. К тому же, ты ещё слишком слаб, тебе необходимо поспать. У Энакина внутри сбоит от такого разительного контраста равнодушия и заботы, но он в ответ лишь молчаливо кивает, позволяя Оби-Вану отвести себя в свою комнату. — Оби-Ван, я… — После, Энакин, всё после, спи. — он поправляет на нем одеяло давно забытым, но вновь обретëнным жестом из детства и Энакин чувствует, как горлу подступает непрошенный комок.       Оби-Ван уходит, оставляя Энакина одного.