Избавление

— Вова, чего ты возишься, давай я. — Прости, я всё не могу забыть тот утренний разговор с Лилей. Про Германию, — прошипел голос в ответ. А в сознании молодого поэта не прекращало раздаваться эхом: «Ты списался, Вова… Ты стал вести образ жизни обычного богатенького приземлённого юноши… Где прежний Маяковский, в которого я влюбилась тогда…» И прочее, и прочее, и прочее. Он тогда лишь сидел на кухонном табурете, потупившись, будто школьник, выслушивающий очередную порцию нотаций от сварливой мамки. И единственное, что он набрался храбрости ответить — клятва, где Вова совсем уж неуверенно, как бы оправдываясь, обещал в самом обозримом будущем написать что-то поистине великое, совершить грандиозное возвращение. Это его злило. К этому времени, спустя часы, у него собрался в голове нехилый монолог, которым бы можно было заменить это жалкое блеяние. Осип опустился на колени и с осторожностью взял в рот вялый член Владимира. Тот не стал препятствовать. Он уже минут 15 тщился возбудиться, помогал руками, но утренний этот эпизод как ножом изрезал его былой запал. Он надеялся с помощью Осипа отвлечься от всего, забыться, отдавшись страсти, но пока даже-то и начать не удавалось. Тем временем Осип всё с большим усердством продолжал ласкать ртом Вову. В этом с ним не могла сравниться даже Лиля — именно поэтому он не брезговал соитием с Бриком, несмотря на то, что тот был самым настоящим мужчиной. Вове нравился Осип как критик и как личность в целом, но постоянного физического контакта с ним он не хотел бы. Временами — вполне, как и с Лилей, в принципе. Так, лишь снять напряжение. Спустя ещё непродолжительное время, благодаря воодушевлённой работе Брика, поэт заполучил такую долгожданную эрекцию. — Стой, прекрати. Теперь я сам, — прошептал Вова. Ему понравилась властность, прозвучавшая в его же собственном тоне, — новая волна возбуждения прокатилась по телу к пенису. И, судя по лёгкому стону, донёсшимся снизу, Брик тоже не возражал. Владимир положил руки на затылок Осипа и стал совершать толкательные движения от поясницы, то и дело учащаясь. Он опустил свой презрительный взгляд вниз, на Осипа. И хотя никакого презрения в действительности Вова не испытывал, он знал — тот визжать готов от счастья, видя такое. Очень быстро он почувствовал, как от макушки по телу прокатилось, словно электрический ток, удовольствие — Вова бесцеремонно разрядился Осипу в глотку. Оттолкнув его от себя, он упал, словно без сил, на кушетку. — Это всё? — ошарашено вытаращился Осип. — А как же я, мне сегодня не положено? — Прости, Осипка, мне надо было лишь отвлечься. Как я по-твоему могу совершить великое возвращение в литературу, когда у меня в башке, словно надоедливые мухи, роятся слова утреннего манифеста твоей жёнушки, — задумчиво глядя вдаль, неспешно произнёс Маяковский. — То есть, я лишь средство для разрядки, салфетка для кончи, я верно понял? — и хотя в комнате воцарился полумрак, Вова был уверен, что его нерадивый любовник начал багроветь. Такой уж вспыльчивой натурой был Осип Брик. — Всегда ею был. И ты, и Лиля. Я вас, безусловно, люблю как друзей, но этого недостаточно, чтоб меня сильно заботило ваше благо в той мере, пока это не начнёт влиять на моё. Мне жаль, что ты только сейчас это осознал. А казалось ведь: человек, так тонко чувствующий искусство… — Но… — Что, Осипка? — с усмешкой продолжил Вова. — Ты или твоя жена вообще сравнивали, какое значение я придаю вашему и своему удовольствию? Даже сегодня, небось, Лиля посчитала, что обещание с утра было именно ей дано. Отнюдь. Это было ударом по моему самолюбию, да. Но и делать я буду что-то не ради её потехи, в первую очередь, а ради того, что эта потеха лишь позволит мне в очередной раз самоутвердиться. Ваше семейство крайне странное. Возможно, даже больное — не знаю. Но одну вещь я понимаю чётко: вы никогда не сможете выдавить меня отсюда. Вы зависимы от меня как пара самых безнадёжных морфинистов. И в целом, извини, помнишь моё стихотворение «Вы любите розы?...» Могу с твёрдой уверенностью посвятить его нынешней ситуации. Ах, Брики, мои две розочки… Осип страшно закричал, словно дикий зверь. Внезапно в его руке блеснуло лезвие ножа. Глаза Вовы расширились от ужаса: «Откуда?» Но что-то предпринять было уже поздно. Его внезапно пронзила острая боль в области пупка. Именно в том месте, которого недавно касались губы Осипа, осыпая его нежными поцелуями. — Свободу Брикам, — не переставая шипел Осип, раз за разом ударяя его ножом. — Нет, Брики БУДУТ свободны! Владимир пытался закрыться руками, оттолкнуть озверелого любовника, но с каждым ударом ножа и новым кровоточащим отверстием в его стане силы моментально убывали. — Свободу от чего? Меня? — собрав остатки мочи, прохрипел поэт. — Ваш союз ничего не спасёт, единственное — распад. Что вам обеим помешает привести на моё место такого же жиголо? Опять и опять. Нет, проблема не только во мне… Владимир Маяковский криво улыбнулся и обмяк. А Осип Брик ещё долго со слезами гнева продолжал терзать холодным лезвием бездыханное тело поэта — одного из ведущих писателей серебряного века. До тех пор, пока их спустя два часа не обнаружила вернувшаяся домой Лиля Брик. Всем действующим лицам посвящается.