half a heart (without you)

      — Я имею в виду, по крайней мере, Лоис Лейн – опытный репортер в «Дейли Плэнет», верно?       Уилл Байерс многого не знает, но он точно знает вот что: Майк Уилер – не Лоис Лейн и не Супермен.       Майк – это субботнее утро, проведенное, свернувшись калачиком в постели и греясь под одеялом, когда тепло, но не слишком, удобно, безопасно и идеально. Майк – это финальная часть кампании, вкус триумфа на языке, непрерывный круг зубастых ухмылок и диких глаз. Он – секретные рукопожатия, построенные вручную домики на деревьях и пластыри на содранных коленках. Он – красный цвет, который целует кожу Уилла после нескольких часов за мольбертом. В последнее время он – также бесконечные поздние ночи, проведенные в изнеможении и ненависти к себе, чувстве вины и слезах, которые все накапливаются, но никак не проливаются.       И даже тогда он – все еще дом, сердце. Сердце Уилла.       Майк – это все. Все, что имеет значение в этом чертовом ужасном мире.       Тот факт, что он этого не знает, раскалывает Уилла напополам, рассеивая осколки вокруг, словно пепел. Но что еще более важно – это растворяет его последние сомнения, трусливое чувство самосохранения, за которое Уилл отчаянно цеплялся, его собственную спасательную лодку притворства. Да, возможно, это что-то изменит. Возможно, Майк распознает его ложь. Но это не имеет значения, когда Майку явно больно и он нуждается в поддержке и ободряющей речи, а также в напоминании о том, что без него Уилл был бы чертовски потерян.       Вероятно, ему не следует говорить последнюю часть… Но все в порядке. Он что-нибудь придумает. В последнее время он очень профессионально несет чушь – по необходимости, конечно.       — Могу я тебе кое-что показать? — вот и все. Слова вырвались наружу. Теперь пути назад нет.       О боже. Уилл чувствует, что вот-вот потеряет сознание.       Но это важно. Для Майка. Он делает это ради Майка.       Майк смотрит на него внимательно и терпеливо, утвердительно кивая еще до того, как Уилл успевает закончить фразу.       Дрожащая рука Уилла оборачивается вокруг цилиндрического свертка в его рюкзаке, который выглядывает наружу, словно ждет своего часа. Он смотрит на него всего секунду, пытаясь запомнить этот момент – на случай, если после этого все поменяется в самую худшую сторону. Если Майк догадается обо всем. Если возненавидит его.       Уилл протягивает картину Майку свернутой. Почему-то ему кажется, что если не он ее развернет, то часть ответственности спадет с него. Майк сам решает принять картину, даже если не знает, что она значит. Майк – тот, кто начинает все это, Уилл не собирается ничего ему навязывать. На самом деле, он бы сделал все наоборот, если бы это было возможно. Майк, черт возьми, может сбежать от него, если захочет. Видит бог, Уилл этого заслуживает.       Его взгляд блуждает вокруг – напуганный, но выжидающий, пока Майк медленно разворачивает картину. В этом фургоне аномальная жара? Уилл вроде как чувствует, что ему следует опустить окно. Он потеет.       Майк, вероятно, разворачивает сверток в довольно обычном темпе. Но по ощущениям будто прошли мучительные годы.       Уилл подмечает каждую деталь картины по мере ее раскрытия – каждый изъян, зазубрину и неровный мазок с внутренним содроганием. Он пристально наблюдает за Майком, проверяя, нет ли на его лице каких-либо признаков осознания. Или отвращения. Пытаясь понять, заметил ли Майк, что даже на картине Уилл не может отвести от него взгляд. Заметил ли Майк, что лицо его персонажа покрыто несколькими дополнительными слоями краски, потому что Уилл переделывал его снова и снова, стараясь сделать совершенно точным. Чтобы отдать ему должное.       Боже. О божеобожеобоже…       И Майк… он улыбается. Его глаза загораются.       Ладно. Это вроде неплохая реакция, верно? Верно?       Сияющие глаза Майка находят его, и Уилл чуть блаженно не растекается по фургону. Он идеально вписался бы в сомнительные пятна на этих сиденьях.       — Это потрясающе, — говорит Майк, полный искреннего восхищения.       Уилл тоже улыбается – нерешительно и с облегчением. Он еще не в безопасности, совсем нет; не тогда, когда каждый разговор с Майком ощущается как прогулка по минному полю, но все же… Это хорошая первая реакция.       — Это ты нарисовал?       Нет, конечно, он купил это в круглосуточном магазине. Не тупи, Майк.       — Д-да, — отвечает Уилл, все еще улыбаясь. — Да, то есть… — и тогда его мозг догоняет: его нога опасно опирается на край бомбы. Он немедленно отступает, — я имею в виду, Эл попросила меня. По сути, она это заказала, — его рот начинает работать быстрее, чем мозг, все глубже погружаясь в ложь, чтобы скрыть похороненную под ней болезненную правду. Он отворачивается к окну, потому что ему слишком больно смотреть на Майка, пока он лжет. — Ну, она сказала мне, что рисовать.       Как будто Эл когда-либо интересовалась D&D. Ему остается только надеяться, что Майк не будет придавать этому большого значения. Или раздумывать об этом.       Уилл решает даже не давать ему такого шанса, продолжая бормотать всякую чушь, и напоминает себе переходить к делу. Майку это нужно. Ему нужен его друг. Но так ли это? С каждой секундой Уилл становится все менее уверенным. Почему он вообще решил, что это хорошая идея?       Теперь уже слишком поздно отступать. (О боже, уже слишком поздно. Дерьмо. Что он наделал?)       — В любом случае, я хочу сказать… — Уилл протягивает руку, чтобы коснуться бумаги, указывая на щит и крошечного Майка. — Видишь, как ты ведешь нас всех? Ты руководишь всей партией. Вдохновляешь нас. Это… то, что ты делаешь.       Его палец мягко ложится на нарисованного Майка. Это единственный способ прикоснуться к нему, и все равно это слишком. Слишком эгоистично. Даже то, как сейчас он вторгается в пространство Майка – это слишком большой риск, и он абсолютно неоправдан. Рука Уилла горит под тканью рубашки.       Это глупо, но он продолжает держать палец на том же месте. У Майка хорошие глаза (во всех смыслах). Ему не нужно, чтобы Уилл объяснял ему смысл картины, как будто он трехлетний ребенок. Но он уже слишком глубоко увяз и не может остановиться.       Боже, почему он не может остановиться?       — И видишь здесь свой герб? Это сердце, — сейчас для Уилла это выглядит, словно неоновая вывеска, ярко кричащая о его чувствах. Он хочет умереть. Он хочет выпрыгнуть из фургона и бежать куда глаза глядят. Но он только внутренне съеживается от самого себя и продолжает: — И я знаю, что это вроде как очевидно, но это то, что объединяет нашу партию – сердце.       По крайней мере, это то, что поддерживает его самого. Уилл представляет, что то же самое происходит и с остальными.       — Потому что без сердца мы бы все развалились, — выпаливает он следом, пытаясь убедиться, что Майк понимает, но скорее всего, это не так. Он дерьмово объясняет свои мысли, впрочем, для кого это новость? — Даже Эл, — поспешно добавляет он, понимая, что это та часть, которую Майк хочет услышать больше всего. — Особенно Эл.       А потом он как бы… больше не контролирует свой рот. Его мозг этого не одобрил.       — Последние несколько месяцев она была такой… потерянной без тебя, — признается Уилл, чувствуя, как его сердце подскакивает к его горлу, и внимательно смотрит за проплывающим мимо пейзажем. Считает перекати-поле. — Просто она так… отличается, — он задыхается, чувствуя себя почти онемевшим, — от других людей, и…       К его глазам подступают слезы. Теперь это неизбежно. Это гораздо больше, чем он планировал сказать. Его глаза болят, но и сердце тоже. А еще ребра, живот… Все места, к которым прикасался Майк, физически или нет. Словно клеймо.       — И когда ты… когда ты другой, иногда… — Уилл делает резкий, прерывистый вдох. Он разваливается на части. Он хочет нащупать (потому что слезы застилают ему глаза) дверную ручку и выброситься в пустыню, чтобы Майк не смог его увидеть. Заточение на заднем сиденье – это и проклятье, и благословление, но в данный момент скорее проклятье, — ты чувствуешь себя ошибкой, — тихо заканчивает он, после чего решительно поворачивается лицом к Майку.       Внутри него бурлят все накопившиеся за это долгое время эмоции, боль и невероятная тоска – настолько сильно, что кажется, будто это открытая рана, настолько сильно, что Майк, вероятно, чувствует ее вкус, когда Уилл запихивает это все ему в глотку.       — Но ты заставляешь ее чувствовать себя так, будто она вовсе не ошибка, — он так сильно нервничает, что едва не забывает сменить местоимения. — Как будто ей лучше быть другой. И это придает ей мужества продолжать борьбу.        То, как Майк смотрит на него… Боже. Этого достаточно, чтобы послать по коже Уилла тысячи мурашек.       — И если она злилась на тебя или казалось, что она отталкивает тебя, то это просто потому, что она боится потерять тебя точно так же, как ты боишься потерять ее, — боится ли Майк потерять Уилла? Он надеется на это. Он знает, что так думать нехорошо, но, боже, он этого хочет. Ему это нужно. Он должен знать, что Майк переживает хотя бы об этом. Этого было бы достаточно. Правда. — И если бы она собиралась потерять тебя, я… я думаю, она предпочла бы просто побыстрее покончить с этим. Как содрать пластырь.       Майк по-прежнему ничего не сказал. Он тихий. Терпеливый. Даже в каком-то смысле… бесстрастный.       Чертовски устрашающий и такой… такой красивый. Он – сердце Уилла, сидящего напротив него на заднем сиденье фургона для доставки пиццы Аргайла.       — Так что да, Майк, ты нужен Эл. И всегда будешь нужен, — голос Уилла хриплый. Эмоциональный. Слишком, черт возьми, очевидный, совсем как слезы в его глазах, как все его глупые жалкие взгляды, как все в нем – вопиюще неправильное, что он не может изменить, как бы ни старался.       Майк просто смотрит на него целую вечность, обдумывает его слова. Уилл ждет, как заключенный при вынесении приговора, его руки покоятся на коленях, грудь быстро вздымается.       — Я нужен Эл? — повторяет Майк. — Эл нуждается во мне?       Его голос знающий. И это словно молоток, с силой ударяющий по дубовому столу. Виновен.       Уилл резко выдыхает и отводит взгляд. Его глаза горят, руки дрожат на коленях, и впервые он чувствует на себе тяжелые взгляды всех в фургоне.       …его брата. Аргайла. Боже, Уилла сейчас стошнит.       — Ага, — слабо подтверждает он, все еще не смотря на Майка. В его голосе слишком явно слышны слезы. — Ты… — Уилл давится рыданием и грубо трет лицо. Он еще никогда в жизни не был так унижен, — нужен ей.       Следом идет долгая пауза. Уилл пытается представить, как он будет жить дальше. Вести себя так, будто ничего не произошло, когда все в этом чертовом фургоне точно знают, что происходит. За исключением, может быть, Аргайла, но это не особо утешает.       — Джонатан, — внезапно говорит Майк, — останови машину.       В зеркале заднего вида глаза Джонатана удивленно расширяются. Они немного красные, и не только от травки.       — Ч-что? — когда он начинает говорить, его голос хриплый от непролитых слез, поэтому он прочищает горло и пробует снова. — Я не думаю, что у нас есть…       — Останови машину, — требует Майк. — Прямо. Сейчас.       Джонатан переводит неуверенный взгляд с Майка на Уилла в зеркале, который еще глубже вжимается в стенку фургона, словно может в ней исчезнуть, и крепко зажмуривается. Горячая слеза скатывается по его щеке, как будто он был еще недостаточно унижен.       — Ладно, — отвечает Джонатан. — Ладно, хорошо.       — Круто, — поддакивает Аргайл. — Мне как раз нужно отлить.       Больше никто ничего не говорит, когда Джонатан проверяет зеркала, включает сигнал и съезжает на обочину. Они направляются к каким-то кустам и останавливаются там в медленном и мучительном напряжении. Аргайл неторопливо выбирается из фургона и идет к самому дальнему кусту. Джонатан снова откашливается, пытаясь встретиться взглядом с Уиллом в зеркале.       Через секунду их глаза встречаются, и Джонатан приподнимает бровь, беззвучно спрашивая: «Ты в порядке? Должен ли я уйти?».       Уилл слабо кивает. Он не хочет, чтобы его брат видел все это, хотя и ценит то, что Джонатан хочет его защитить. Правда (И он определенно не собирается думать о том, что Джонатан знает, что ему нужна защита, потому что понимает, о чем будет предстоящий разговор). Но это должно быть только между ним и Майком.       — Я вернусь, — мягко обещает Джонатан, открывая дверь.       — Не торопись, — отвечает Майк, и Джонатан вопросительно замирает, держась одной рукой за дверную ручку. Уилл не хочет рисковать и поворачиваться в сторону Майка, но не может устоять перед любопытством. Он наблюдает, как его брат и Майк ведут весь разговор одними глазами, и это заканчивается тем, что Джонатан слегка приоткрывает рот.       — Ха, — выдает он с чем-то похожим на изумление и выпрыгивает из фургона.       Дверь за ним закрывается, оставляя Уилла и Майка в густой, гнетущей тишине. Ну, почти. Ее нарушают лишь всхлипы Уилла. Он зажимает рот рукой, пытаясь заглушить их, но это только усиливает его рыдания.       Майк смотрит на него – брови взволнованно подняты, лицо искажено в беспокойстве.       — Уилл, — выдыхает он, приглашающе протягивая к нему руки.       Уилл такой эгоистичный… Он такой эгоистичный, и все равно ныряет в объятья Майка, словно делает это каждый день. Словно ему там самое место. Его рыдания настолько сильные, что сотрясают все тело и заставляют горло в панике глотать воздух.       — Майк, я… п-прости, — он икает из-за сильного плача.       Майк нашаривает ремень безопасности, чтобы отстегнуть Уилла. Его руки до боли аккуратны, когда он расстегивает ремень, подталкивает Уилла ближе к себе, пока тот почти не оказывается у него на коленях, а затем они останавливаются на шее и спине Уилла, успокаивающе поглаживая его.       — Ш-ш, не извиняйся, — мягко бормочет Майк, — тебе не за что извиняться. Просто дыши.       Уилл делает тяжелый, болезненный вдох, но это слишком сложно, когда руки Майка вот так гладят его. Он не уверен, что Майк понял. Если бы он понял, то не стал бы его трогать. Он был бы уже далеко; какое-нибудь наспех придуманное оправдание лилось бы из его рта, пока он бежал. Но Уилл не хочет объяснять ему, если он еще не понял. Уилл не может обречь себя на такое. Он может просто сидеть здесь, уткнувшись лицом в плечо Майка, и молиться, чтобы этот момент слабости не разрушил всю его жизнь.       После того, как он успокаивается достаточно, чтобы перестать рыдать, он отстраняется. Он и так слишком долго был в объятьях Майка.       И все же недостаточно долго.       Однако Майк не отпускает его далеко, останавливает его почти сразу, положив руку ему на плечо, и заглядывает Уиллу в глаза:       — Ты в порядке?       Уилл смеется, немного водянисто, и отводит взгляд.       — Да… да, конечно, — и ему даже удается ответить нормально. — Прости, я не знаю почему…       — Уилл.       — М? — он усиленно моргает, прогоняя оставшиеся слезы.       — Уилл, можешь, пожалуйста, посмотреть на меня?       И Уилл смотрит, получая в ответ легкую улыбку.       — Так-то лучше, — Майк делает глубокий вдох, прежде чем спросить: — Как долго ты держишь это в себе?       Уилл сжимает губы в тонкую линию, изо всех сил стараясь снова не сорваться.       — Что именно?       — Все это.       Что ж, попытка предотвратить нервный срыв явно не увенчалась успехом. Слезы вновь начинают струиться по его щекам, и все тело Уилла обмякает.       — Я не… Я не знаю, — ломано отвечает он. — Долго.       — Иди сюда, чувак, — Майк смягчается и притягивает Уилла для еще одного объятья. Уилл не сопротивляется и крепко обхватывает грудь Майка. Его сердце. Его спасательный круг. Его пластырь.       И тут же он вынужден напомнить себе: не его. И никогда не будет.       — Уилл, ты не ошибка, — Майк гладит его по спине. — Ты должен это знать.       Подтверждение того, что Майк знает, что Уилл говорил о себе, используя Эл в качестве неубедительного щита, поражает его, как стрела. Он напрягается.       — Я знаю, — шепчет он, в панике пытаясь сообразить, как много Майк понял. Понял ли он самое главное? Раскрыл ли он всю правду? Это не займет много времени. Майк всегда был намного умнее, чем о нем все думали.       — Хорошо, — твердо говорит Майк.       Они разрывают объятья, но остаются близко друг к другу. Их колени почти соприкасаются.       — Уилл, я надеюсь, ты знаешь, что можешь поговорить со мной, — продолжает Майк с болезненной искренностью. — Ты всегда рядом со мной. И я тоже хочу быть рядом с тобой, когда ты… — он колеблется, очевидно пытаясь действовать осторожно, и неуверенно заканчивает: — когда ты проходишь через все это.       Уилл на мгновенье сосредотачивается на своем дыхании. Пытается взять себя в руки.       — Майк, я… — начинает он и сразу же осекается. Он не знает, что хотел сказать. Он не может признаться. Не тогда, когда это могло все испортить – их близость, сочувствие Майка, руку Майка на его колене.       Стоп, руку Майка на его колене? Когда это произошло?       — Эм… — Уилл моргает, глядя на это сверху вниз, как на что-то из Изнанки – такое же чужеродное и неуместное. К его удивлению, Майк краснеет. Он немного ерзает на своем месте и убирает руку с колена Уилла, кладя ее на сиденье между ними. Его пальцы отбивают ровный ритм по обивке – от большого к мизинцу, и обратно.       Тогда Уилла неожиданно поражает, что Майк нервничает. Что ему, возможно, тоже неудобно. И это немного успокаивает его. Они оба развалины. Ни один из них не знает, что, черт возьми, они делают.       — То есть, конечно, ты не обязан мне говорить, — Майк неловко запинается. — То, через что ты проходишь. Если ты предпочитаешь поговорить с Джонатаном, я понимаю. Правда.       — Я хочу тебе сказать, — неосознанно выдыхает Уилл вслух, вздрагивая. Это слишком. Слишком честно. Слишком велика вероятность все испортить.       — Хорошо, — Майк кивает. — Ну… Эл на самом деле заказала эту картину? Потому что тебе не нужно лгать об этом, Уилл.       Прямой вопрос настолько выбивает его из колеи, что Уилл снова вздрагивает, его руки дрожат, а щеки заливает румянец. Он откидывается назад, подальше от Майка. Совсем чуть-чуть.       Однако Майк замечает это, если судить по легкой морщинке на его губах.       — Все хорошо, — говорит он. — Я не злюсь.       — Я просто… — Уилл вздыхает, рассматривая свои руки, — я думал, ты сочтешь это странным. Если бы я это нарисовал. Если бы я… подумал так. О тебе.       — В этом нет ничего странного! — мгновенно возражает Майк, еще сильнее хмурясь. — Я тоже так думаю о тебе. То есть, знаешь, если кто и является сердцем партии, так это ты, черт возьми, Уилл. Не я, — он издает самоуничижительный смешок. — Если бы у меня был такой талант, как у тебя, то я бы, наверно, рисовал кучу подобных вещей.       — Ты… ты бы сделал это? — затаив дыхание, спрашивает Уилл, сердце практически выпрыгивает у него из груди. Он ищет в этом скрытый подтекст, которого там очевидно нет. Он знает это. Но все же надежда трепещет в его груди – хрупкая и предательская.       — Да, — тихо подтверждает Майк, — я бы сделал это. Ты мой лучший друг, Уилл.       О. Уилл немного сдувается, зная, что в его глазах слишком легко читается разочарование, и ненавидя каждую секунду этого.       — Ты тоже мой лучший друг, Майк, — сдавленно бормочет он.       Майк внимательно косится на него. Он молчит почти минуту, просто изучая Уилла.       — Есть… что-то еще? Из-за чего ты расстроен? — осторожно спрашивает он.       — Нет, — слишком быстро и яростно отрицает Уилл. — Нет, это все.       Пожалуйста, Майк, просто оставь все как есть, пожалуйста. Потому что Уилл не думает, что сможет отрицать это во второй раз. Пожалуйста, пожалуйстапожалуйста…       — Ты уверен?       — Нет, — Уилл прижимает руку ко лбу, зажмурившись. — Нет, я не уверен.       — И что это? Что случилось? — сначала это просто легкое прикосновение к его руке, но уже через секунду Майк обхватывает его пальцы своими, окончательно разбивая его щит в пух и прах. Уилл открывает глаза, моргая от света, и смотрит вниз – туда, где их руки соединены.       Майк не отпускает его.       — Уилл, пожалуйста.       — Я… мне… — Уилл делает несколько судорожных вдохов – вот оно. Та самая мина. Он решает начать с чего-нибудь более безопасного. Хотя это нисколько небезопасно, ни в каком смысле этого слова. — Мне нравятся мальчики, — шепчет он. — Я гей.       Лицо Майка не меняется. Уилл неожиданно осознает, что эта информация его ничуть не удивила.       — Спасибо, что рассказал мне, — Майк сжимает его руку в своей, все еще глядя ему в глаза. — И ты же знаешь, что это ничего не меняет, верно? Ты все еще Уилл. Ты все еще мой лучший друг.       Облегчение не идет ни в какое сравнение с той болью, которую Уилл испытывает от последней фразы, от всего того, кем он хочет быть для Майка, но может быть только другом. Он открывает рот еще до того, как придумывает ответ – ошеломленный и напуганный словами, которые предательски вырываются из него:       — Я знаю. В этом и проблема.       Такое чувство, что он парит над своим телом, над фургоном, наблюдая за тем, как совершенно незнакомый человек плачет, паникует и разрушает всю его жизнь. Это нереально. Уилл ничего не чувствует и в то же время… у него слишком много чувств.       Бомба взорвалась. Может, это убило его.       Глаза Майка расширяются. Он смотрит вниз – туда, где их руки сцеплены, а пальцы переплетены.       — О, — выдыхает он. Вот и все. Просто «О».       Затем Уилл будто возвращается в свое тело, и он запоздало реагирует на все, чувствуя сначала панику, а потом инстинкт самосохранения. Пытается найти разбросанные осколки мины и собрать ее обратно.       — Я имею в виду, — начинает он, понятия не имея, что говорить дальше. Его дыхание сбивается, он на грани панической атаки и знает это. — Я имею в виду… Я… мне жаль, Майк, — в конце концов выпаливает он, потому что привык извиняться за свое существование. — Я никогда этого не хотел и… я знаю, что это странно и неправильно и ты, наверно, ненавидишь меня! И это нормально. Я понимаю. Если ты больше никогда не захочешь видеть меня, я…       — Уилл! — Майк обрывает его, хватая за плечи. — Уилл, остановись. Дыши. Пожалуйста, дыши для меня.       Майк дышит преувеличенно медленно и ровно, ожидая, что Уилл будет повторять за ним. И он это делает, потому что ему больше ничего не остается, кроме как сидеть здесь и жалеть о том, что нельзя повернуть этот разговор вспять. Он не может вернуть свои слова назад. Его жизнь закончена.       Его лицо горит от слез, а пульс громко стучит в ушах. Но когда Майк просто сидит рядом с ним и учит заново дышать, все вокруг успокаивается. Утихает, пока не становится похоже на шум океана в безветренный день.       И это сравнение настолько далеко от того, что происходит на самом деле, что Уилл чуть не рассмеялся этому вслух.       — Вот так, — шепчет Майк. — Хорошо.       — Мне жаль, — говорит Уилл, закрыв глаза, и дышит глубоко, но все еще прерывисто.       — Прекрати. Не говори так, — просит Майк и тоже делает глубокий вдох, как будто нуждается в утешении так же сильно, как и Уилл. — Ладно. Итак, позволь мне проверить, правильно ли я все понял, потому что я не хочу… ничего предполагать. Или делать поспешных выводов.       Пожалуйста, сделай. Пожалуйста, просто… Все что угодно, лишь бы не слышать, как вся эта ситуация повторяется ему спокойным, деловым голосом Майка. Все что угодно, лишь бы избежать произнесения правды вслух.       — Я тебе нравлюсь, — мягко начинает Майк, — типа… больше, чем друг?       — М-мне… жаль, — Уилл прислоняет голову к окну, не в силах смотреть на Майка.       — Уилл, — резко зовет Майк. Уилл вздрагивает, и он тут же смягчает свой тон, — просто… перестань извиняться, ладно? Я не злюсь. Тебе не за что извиняться.       Уилл обдумывает это, шмыгая носом, а затем наклоняет голову, чтобы взглянуть на Майка.       — Ты не злишься?       Потому что Майк… выглядит немного злым. В его глазах горит огонь, когда он яростно продолжает:       — Нет. Я не ненавижу тебя, не хочу переставать с тобой дружить, или делать еще какую-нибудь чушь, которую ты наговорил. Просто… Ты правда так думал? Я бы никогда не бросил тебя так. Никогда, понятно?       Уилл смотрит на него – на его взлохмаченные кудри, темные глаза и красивые веснушки – и ему снова хочется плакать. Снова хочется кричать.       — Хорошо… Спасибо, — слабо благодарит он.       — Уилл, я… — Майк останавливается, расстроенно качая головой, — я знаю, что говорю это недостаточно часто, хорошо? Но я люблю тебя. Правда. И я не уверен, что… точно так же, как ты, но…       — Что? — на грани слышимости переспрашивает Уилл. Слова звенят у него в ушах. Я не уверен. Я не уверен.       Если бы Майк был на сто процентов натуралом, сомневаться было бы не в чем. Он бы никогда не сказал, что не уверен, нравится ли ему Уилл в том самом смысле.       — Эм… — Майк запинается, прокручивая последнее предложение в своей голове и краснея.       — Что значит ты не уверен? — недоверчиво повторяет Уилл.       Майк смотрит на него пару секунд, затем протягивает к нему руку и неловко шевелит пальцами в воздухе, когда Уилл не берет ее. И Уилл тут же кладет свою руку в руку Майка, крепко обхватывая ее, и сцепляет их пальцы.       — Я имею в виду… — пытается объяснить Майк после этого, — что мне это нравится. Мне нравится быть рядом с тобой. Мне нравится смотреть на тебя и думать о тебе, и это так отличается от того, что я думаю о других наших друзьях. Такое чувство… — он встречается испуганным взглядом с мягкими глазами Уилла напротив, — это ощущается даже иначе, чем то, что я думаю об Эл.       — О, — Уилл неосознанно копирует предыдущую реакцию Майка на его откровение. У него кружится голова. — Ого.       Майк сжимает его руку.       — Я думаю, мне нужно… немного времени. Чтобы подумать. И поговорить с Эл. И тогда, может быть… — он замолкает, позволяя им обоим заполнить этот пробел, и ищет взглядом глаза Уилла. — Это возможно? Все зависит от тебя.       Это настолько больше ожиданий Уилла, что на секунду все перед ним плывет, его переполняют надежда и предвкушение.       — Да, — отвечает он спустя эту самую секунду. — Д-да, конечно. Я могу подождать. И, Майк, мне нужно, чтобы ты знал – даже если ты потом скажешь нет или передумаешь, все нормально. Правда. Я просто… хочу, чтобы ты был счастлив, — признается он, краснея и будто разом уменьшившись в размерах.       — Уилл, я уже счастлив, — немедля говорит Майк. — Клянусь, я счастлив просто быть здесь, рядом с тобой.       Уилл сползает по сидению вниз, закрывая лицо рукой, чтобы скрыть румянец.       — Боже, — еле слышно шепчет он через ладонь. — О боже.       — Что? — растерянно и одновременно обеспокоенно спрашивает Майк. Он выглядит очаровательно, держа Уилла за руку, даже с небольшой складкой между его бровями.       — Просто… я не ожидал, что этот разговор пройдет так, — объясняет Уилл. — Совсем.       — Но он прошел лучше, верно? — нервно уточняет Майк.       — Очевидно, тупица, — Уилл смеется, почти в бреду.       — Ну, тебе, должно быть, действительно полегчало, если ты можешь меня оскорблять, — поддразнивает Майк. Уилл закатывает глаза, все еще краснея.       — Спасибо. За… — он бесцельно обводит пространство вокруг них рукой, — все это.       — Конечно, — Майк искренне улыбается. — Спасибо за картину. Я… я люблю тебя, Уилл.       — Я тоже тебя люблю, — шепчет он, чувствуя, как жар распространяется по задней части его шеи.       Теперь они оба осознают, что за их словами скрывается дополнительный слой. И все… все в порядке. Конец света еще не наступил. Майк все еще здесь. Все еще улыбается, все еще друг Уилла. И даже готов рассмотреть возможность стать для него чем-то большим, чем просто другом. Это слишком много, но на этот раз в хорошем смысле. В настолько хорошем, что Уиллу хочется запрыгнуть на крышу фургона и крикнуть: «Майк любит меня!».       Это безумие. И это лучшее, что с ним когда-либо случалось.       — Видишь? — говорит Майк, все еще улыбаясь. — Вот почему ты – сердце.       — Нет, это определенно ты! — возражает Уилл, чувствуя себя смущенным и бесконечно любящим. То, как Майк смотрит на него, заставляет его чувствовать, что он вспыхивает пламенем. Это мягко, нежно и успокаивающе, словно пушистое одеяло и горячий шоколад в плохой день. Поцелуй в лоб и переплетенные руки. Уилл чувствует, как его румянец становится еще ярче и распространяется еще дальше.       — Мы оба можем стать сердцем, — предлагает Майк, глядя на их руки. — Можем сделать это вместе.       Уилл тоже смотрит на их руки и медленно двигает мизинцем, пока он не накрывает мизинец Майка, медленно поглаживая его вверх и вниз. Ощущая его костяшки пальцев, кожу.       — Вместе, — соглашается он и поднимает глаза на Майка.       Этот момент будто заряжен чем-то электрическим, искрит. Это почти заставляет Уилла задыхаться. Взгляд Майка скользит вниз, к его губам, и вновь поднимается к глазам.       — Эй, брочачос, готовы отправиться в путь?       Пассажирская дверь захлопывается, когда Аргайл запрыгивает внутрь, ухмыляясь и не обратив внимания на момент, который только что разрушил. Уилл и Майк тут же отскакивают друг от друга, сверкая всеми оттенками красного. Джонатан появляется более нерешительно, сначала посмотрев в окно на Уилла и Майка и только после этого открыв дверь.       — Кому-нибудь из вас нужно отлить? — спрашивает он. — Лучше сделать это сейчас.       — Нет, — тонко пищит Уилл. — Нет, все хорошо.       — Ты уверен? — Джонатан устраивается на водительском сиденье, встречаясь с ним взглядом в зеркале заднего вида. Уилл слегка улыбается в ответ.       — Да, — говорит он, на этот раз действительно имея это в виду. — Да, все хорошо.       Рядом с ним Майк тоже улыбается.       Когда они возвращаются на дорогу, Уилл думает, что Майк был прав. Они оба – сердце. Две половинки одного целого.       Вместе.