Проходя сквозь ребра, рассекая сердце

1853 год

       Несмотря на свою уже достаточно давно выявившуюся принадлежность к благородным пэрам, Гарри Поттер, ныне единственный внук и наследник лорда Флимонта Поттера, седьмого барона Поттера, так и не захотел привыкнуть к наличию экипажа и веренице слуг, тянувшейся протяжным шлейфом за любым мало-мальским аристократом. Хотя от лорда Поттера и разило страшной силы неприязнью к своему скандальному внуку, барон Флимонт не оставлял попыток перевоспитать отпрыска, который всегда тепло и дружелюбно, очень «по-свойски» относился к конюшим, грумам, прачкам, кухаркам и всем-всем не титулованным особам в пределах особняка, заставляя барона гневно поджимать губы, а леди Юфимию, его почтенную бабушку, в тайне нежно лелеемую Гарри старушку, — сочувственно качать головой.        Так или иначе, усилия лорда не смогли бы исправить того казуса, который навлекли на их род печально известные обстоятельства появления на свет Гарри, и, более того, не были бы способны хоть каким-то образом помочь избежать неловкого и шаткого социального статуса наследника Поттера в высших общественных кругах, а потому Гарри Поттер, ясно осознавая все перечисленные обстоятельства, нисколько не тяготился муками совести из-за отвержения принятых условностей. Будучи своего рода persona non grata, но имея при этом немалое денежное состояние и влиятельных лорда и леди за спиной, Гарри, уже успевший в юности познать тяготы голода, холода, тяжелого труда в доках за, если повезет, девять или десять шиллингов в неделю, теперь был как никогда свободен и счастлив.        Он скакал по просторам Сассекса на своей гнедой кобылке, чувствуя, как теплый летний ветер хлестал его по лицу, как густые травы, мощные кустарники и ветви мшистых древес расступались перед ним. Солнечный диск краснел и медленно клонился к закатной черте, и лоскуты его теплого красного полотна то и дело проглядывали сквозь пышные кроны. Дорога была в этот раз поистине приятной и ровной, особенно теперь, когда Гарри еще не успел позабыть негостеприимные дикие леса Албании, встретившие его запутанной паутиной звериных троп, туманом и норовившими сковать его по рукам и ногам зарослями.        Но его путешествия остались позади, ведь дома теперь ждало не меньше забот.        Иногда он не удерживался и нетерпеливо понукал свою красавицу-скакунью легкими, но ощутимыми толчками шенкеля по подпруге, заставлявшими ее срываться в радостный летящий галоп. Невесомый повод в такие моменты будто прирастал к рукам Гарри, и, делая им иногда хлесткие, быстрые взмахи, он воображал поводья своими крыльями и одновременно думал обо всей упряжи как о пуповине, которая подобно тому, как соединяла нежнейшими и священнейшими узами мать и дитя, своей системой креплений соединяла и наездника с лошадью.        Грудь его щемили светлые и сладостные чувства любви: к просторам родной Англии, по которой он мучительно скучал годами, к беззаботным конным прогулкам на своей гнедой, к горячим лучам закатного солнца, к свежей чистоте лесного воздуха, к своим покойным родителям и ныне живущим лорду и леди Поттерам, к далеким сейчас друзьям...        До того хороша была скачка, что Гарри немедленно расстроился, когда в листве показалась парковая ограда, обозначавшая начало территории поместья Риддлов. Одинокого всадника без сопровождения или экипажа, разумеется, не приняли дружелюбно, но настороженный старик-привратник, хмуро и подозрительно косясь на Гарри, все же открыл для него кованые ворота с изящным и сдержанным лиственным орнаментом. Рядом со слугой все время вертелся мальчонка лет десяти, восторженно проводивший взглядом статного всадника. Гарри слегка оттаял и улыбнулся ему.        Сады графа Риддла были восхитительны, и даже несведущий в вопросах обустройства приусадебных участков Гарри не мог не восхититься и не преисполниться искренним любопытством. Некоторые деревья были подрезаны так искусно и принимали такие причудливые изящные формы — спиралевидным абстракциям было сложно подобрать конкретное название, — что он давался диву, какие золотые руки могли сотворить столь волшебные манящие изгибы. Парк был аккуратен и чист, ровно подстриженный газон больше походил на мягкий ковровый ворс, а расстилающиеся вдалеке спелые плоды словно яркими искрами отливали в саду, привлекая даже больше внимания, чем величаво раскинувшееся с другой стороны нежное озеро. Безупречное, ослепительное великолепие крылось за каждым камнем изысканной мощеной дороги, за каждой в меру пестрой клумбой, за каждой мраморной композицией, коих было несметное, по меркам Гарри, количество.        Большинство скульптур представляли собой увековеченные в камне сцены античной мифологии, большинство из которых, Поттер, к стыду своему, не узнал бы без соответствующих подписей, витиевато вырезанных на табличках у подножия постаментов. Одна из таких композиций, привлекшая его внимание, изображала огромную птицу, судя по всему, орла, который объял когтистыми лапами хрупкого юношу. Искусно вырезанный небольшой силуэт молодого человека выражал, как Гарри показалось, обреченное смирение: весь он повис, обмяк, сдавшись на волю могучего существа, чьи крылья, расправленные лишь наполовину, норовили не то раскинуться во всю свою мощь в демонстрации непостижимой силы, не то сомкнуться на добыче, скрывая юношу от мира. «Похищение Ганимеда», — гласила табличка.       — Сэр, прошу прощения, не угодно ли будет вам проследовать в конюшни?       Гарри обернулся и встретился взглядом с одним из слуг, который наверняка был отправлен встречать гостей. Он немедленно кивнул и соскочил со своей лошади, чтобы оказаться на равных с мужчиной. Тот был не похож на лакея, и когда Поттер поинтересовался родом его деятельности, мужчина удивленно воззрился на своего спутника, промолвил что-то о том, что «служит их благородству там, где может оказаться полезным», отвернулся, и разговор затих, так и не начавшись. Едва слышно вздохнув, Гарри подумал о том, как скучает по Поттер-мэнору, где слуги уже привыкли к его общительной натуре.        Даже спешившись, до конюшен они добрались довольно быстро. Гнедую сразу взяли под опеку помощник главного конюха и один из грумов, до этого отдыхавший на сеновале. Оба были куда более приветливыми и словоохотливыми, чем слуги, встреченные им до этого, и Гарри немного расслабился. С интересом разглядывая добротное убранство конюшен, сарая и находившегося рядом амбара, Поттер попытался расспросить о хозяине — безуспешно — и об остальном персонале.        — Дак они, это, — добродушный конюх поистине исполинских габаритов почесал затылок и пригладил пышные волосы и бороду, — экипажи готовят для гостей-то, не все господы путешествуют на лошадях, сэр, как вы. Половина уже, должно быть, на станции в Литтл-Хэнглтоне, скоро, дескать, будут. Добби вот, э-э, посыльного нашего мальчишку, тоже в деревню отправили, сэр, послать телеграмму, чай, какую-то, кажись.        Увидев, как Гарри, уже успевший изучить висевшую у него на виду сбрую и некоторые лежавшие рядом седла — качества они, надо признать, были отменного, — стал заинтересованно разглядывать стойла, Хагрид озабоченно нахмурился.        — Э-э, сожалею, сэр, но все скаковые лошади сейчас на выездке, э-э, с грумами и жокеем, вы лучше, дескать, сэр, завтра сюда загляните, когда все будет готово для прогулок господ, да-с.        Гарри кивнул понятливо, растроганный искренним добродушием и расстройством конюшего, и попытался завлечь этого великана — как тот представился, Рубеуса Хагрида — в новый разговор, но тот резво скрылся в стойлах, не озаботившись лишними извинениями. Тот самый грум, нежившийся до этого в последних лучах солнца, а ныне искавший в каморке дамские седла, неодобрительно покачал головой и склонил ее же в знак почтения к Гарри, но тот лишь отмахнулся и, чрезвычайно довольный новым знакомством, отправился на прогулку вокруг роскошного особняка. В голову его ударила шальная мысль проверить, успел бы он искупаться в озере, пока в округе еще не было ни хозяев, ни гостей.

***

       Гарри доводилось видеть графа лишь несколько раз, еще в период далекого юношества, когда он, будучи уже шестнадцатилетним детиной, был представлен высшему кругу пэров в качестве нового наследника барона. Неискушенный и едва отмывшийся от дорожной пыли лондонских пригородов и фабричной грязи, он едва ли понимал, на кого из господ обратить внимание и что ему можно даже не стараться произвести впечатление — на него априори смотрели как на шута. Но графа Риддла, который в его сторону не взглянул ни разу, он отчего-то сразу приметил и запомнил.        Со временем воспоминания о нескольких мимолетных встречах размылись, и графский образ в воображении Гарри был довольно абстрактным и состоял теперь лишь из пронзительного взгляда, широких плеч и непомерной горделивой стати, почти явно сообщавшей о высокомерии.        Пусть и смутные, но сохранившиеся в памяти впечатления об этом человеке ни за что не позволили бы Гарри заподозрить Риддла в увлечении эклектическими интерьерами — Поттер никак не мог взять в толк, почему аляповатая безвкусная мешанина стилей столь упрочила свое положение в умах аристократии, — но оказавшись в особняке, он все равно не смог не поднять в изумлении брови. Конечно, как и ожидалось, он не обнаружил слепого подчинения глупой моде: не было ни хаотично развешанных по стенам безыскусных картин, ни нелепых узорчатых ковров, ни полок, заставленных полчищами фарфоровых статуэток и обожаемых дамами ларчиков, — однако он и не думал, что вместо этого пред ним предстанет строгая обитель классицизма. Светлые комнаты, драпировки пастельных тонов, позолоченные тиснения искренне изумили Поттера, и он издал смешок, чувствуя, как таят в голове воображаемые образы готических спален.        Переполошенные слуги были на взводе и, любезно проводив раннего гостя в дом, охотно предоставили его самому себе, пытаясь завершить все приготовления к большому приему. Он был не один в усадьбе, но некоторые заранее приехавшие приглашенные расположились в чертогах своих спален, и Поттер чувствовал достаточную свободу действий, чтобы теперь спокойно осмотреться внутри, как до этого он изучил прилегающую территорию и фасад.        Немного оглядевшись в некоторых комнатах и бальной зале, Гарри должен был признать, что в каком-то роде ампир — зрелый консервативный классицизм, немного устаревший по современным меркам, но выдержанный, подобно хорошему дорогому вину, — подходил Риддлу куда больше остальных интерьерных стилей. Дизайны дома были полны сдержанности, скупости и даже, по меркам аристократии, своеобразного аскетизма, но каждая деталь дышала роскошеством и властным напором. Утонченное чувство изысканной дороговизны, навеянное тяжелой дубовой мебелью, было несравнимо с суррогатом подобной атмосферы в домах, разукрашенных тяжелой лепниной. Поттер даже мог поклясться, что одна из небрежно оставленных на кофейном столике шкатулок с невзрачным кулоном-безделушкой была сделана из дорогостоящего даже для титулованной особы эбенового дерева, которое ему однажды удалось повидать во время путешествий.        Как ему тогда сказали, в поверьях говорилось о магических свойствах его древесины... Гарри сощурился и запомнил шкатулку, пообещав себе позже подумать о ней и ее неприметном содержимом.        Пока торжество не было начато, он мог позволить себе еще побродить и по более отдаленным коридорам Риддл-холла. За одним из углов его ждала картинная галерея, составленная в основном из портретов многочисленных предков графа — одинаково гордых, остроскулых и властных. Неспешно пройдясь до конца коридора, в детском порыве насмешливо заглянув каждому из Риддлов в глаза, он остановился перед портретами нынешних представителей. Точнее, единственным из них.        Лицо графа Тома Риддла давно подернулось дымкой в его воспоминаниях, однако лишь бросив беглый взгляд на портрет, Гарри немедленно припомнил его, будто всю жизнь регулярно вел с лордом беседы. Темные, практически черные глаза сочились неприкрытой силой и отливали сталью, и Поттер гадал, был ли этот Риддл в действительности самым ярким представителем своего рода за многолетнюю историю семейства или это художник рукою кудесника наделил портрет такими живыми, выдающимися чертами, на деле же совсем не свойственными натурщику.        Сначала казалось, что темноволосый мужчина на портрете едва ли был старше самого Гарри, которому еще не было тридцати, но тяжелый взгляд, напряженное лицо и легкая хищническая полуулыбка старили его таким образом, что предположить возраст становилось довольно трудно. Мощный разворот плеч, бледная кожа, брови вразлет, похожие на брови самого Гарри, тонкий прямой нос с едва заметной горбинкой, удлиненный череп и высокий лоб — можно было перечислять еще много черт, кричащих о незамутненной голубизне крови, текущей в жилах этого человека. Тонкие узловатые пальцы правой руки были сложены на неброском элегантном жилете у сердца в мягком и обманчиво ранимом жесте. Поттер развеселился, гадая, не мог ли действительно кто-то в добрых здравии и рассудке обмануться привлекательным лицом и показательно безобидной позой, когда глаза взирали с портрета столь хитро, умно и проникновенно.        Отец Риддла, бывший лорд Риддл, как и ходили слухи, действительно был очень похож на нынешнего графа. Похожий на сына, как две капли воды, Риддл-старший однако, не обладал и половиной того лоска, который источал с картины его обаятельный потомок. В глазах мужчины виднелась потускневшая твердость, но не более того — с таким же выражением лорд Флимонт смотрел обыкновенно на Гарри, и он не мог не опознать этот ничего более за собой не таивший взгляд.        Оглядевшись, Поттер так и не увидел портрета матери графа, Меропы Гонт, и, разочарованный, покинул галерею. Ходили слухи, что союз Риддлов с Гонтами был олицетворением хладнокровного расчета, ведь наследнику Риддлов для укрепления положения в высшем круге была необходима как можно более родовитая партия, а для обнищавших и опорочивших свою честь Гонтов союз с сильным и богатым семейством был единственной надеждой на выживание. При этом говорили, что Меропа была страшно уродлива, настолько, что в свет ее представили лишь однажды. Отсутствие портрета склоняло Гарри поверить в правоту подобных сплетен, но по самому Тому Риддлу нельзя было сказать правда ли это: казалось, что тело его не вобрало в себя ни единой материнской черты, способной подтвердить или опровергнуть чужие россказни, и даже глаза его тоже были отцовскими. Возможно, бедняжка молилась о том, чтобы сын пошел в красавца-отца и потому и предпочла умереть в родах, не пожелав осквернять своим несовершенным присутствием столь чистое существо. «Что ж, в таком случае ее молитвы были услышаны», — так подумал Гарри, хотя он и не верил в богов. Его губы поджались в сочувствии к Меропе, но жалел он вовсе не из-за печальной судьбы женщины, а из-за незнания, чем в итоге оказался ее сын.

***

       К началу танцев раздосадованный Гарри был не в духе, потому что осмотр дома не дал ему практически никаких интересных зацепок — ни на кабинет, ни на библиотеку он так и не набрел, а для поиска потайных ходов было еще слишком рано и риск быть обнаруженным увеличивался стократно. Единственным подозрительным предметом обихода оказалась та самая эбеновая шкатулка, внутри которой хранился изумрудный женский медальон, едва ли похожий на что-то ценное.        Танцы он откровенно не любил, хотя лорд Флимонт в своем стремлении поддерживать хотя бы иллюзию приличия — можно подумать, она когда-то была — нанимал для него танцмейстера. Возмущению Поттера не было предела и ему удивительно горько было знать, что сливки общества от скуки проводили время за выделыванием бесполезных па, пока такие, как Поттер, работали на фабриках за крохи хлеба и боялись не пережить суровую зиму.        Его репутация не позволяла пригласить на танец ни одну даму и, тем более, не позволяла ему быть приглашенным. И то и другое означало позор для всего семейства несчастной девицы, и Гарри, чувствуя на себе наполненные ужасом взгляды, каждый раз был вынужден отходить подальше от нежных молодых особ женского пола.        Несомненно, сплетни разлетались быстро, и Гарри не сомневался, что уже все до единого знали, что «поттерский бастард» запятнал прием своим присутствием. Поттер оскалился, чувствуя удовлетворение, когда услышал из дальнего угла залы, как маркиза Вейн, почетная гостья, возмутилась, как же граф мог допустить такую неприятную оплошность. Репутация его нисколько не заботила, но графа — вполне, так что вовсе не Гарри был пострадавшей стороной.        Пригубив прихваченный в буфете пунш, Поттер устроился в темном углу залы и принялся наблюдать за гостями, отыскивая знакомые и успевшие позабыться лица. Совсем недалеко, возле постамента для музыкантов, восседала чета графа Малфоя, и Гарри отметил, что за годы не изменилась ни аура напускного великолепия вокруг них, ни их ослепительная белобрысость. Драко, ровесник Гарри, раньше не упускавший случая высмеять его публично, сильно вытянулся и возмужал настолько, насколько это вообще было возможно для представителя столь рахитного и блеклого семейства.        Леди Нарцисса стояла рядом с сестрой, леди Беллатрисой Лейстрендж, и Гарри знал их, потому что когда-то бабуля Юфимия рассказывала что-то об их смутном дальнем родстве: якобы кто-то из ее родственников женился на представительнице Блэков, или что-то подобное. Он не помнил наверняка.        Лонгботтомов, Эбботов, Шафиков, Макмилланов, Лавгудов или еще кого-то, кого он был бы рад видеть или хотя бы смог терпеть, он не видел. Гарри вздохнул, но не удивился, в конце концов, хотя летний прием в Риддл-холле формально и считался публичным и открытым для всех пэров Великобритании, на деле переступить порог осмеливались лишь ближайшие друзья и сторонники графа Риддла, приверженцы партии тори и лорды, превосходившие графа титулом. В Албании Гарри видел змеиное гнездо и сейчас не нашел бы различий между ним и этим особняком даже под страхом смерти, но он не боялся змей и не боялся всеобщего порицания. Он вообще мало чего теперь боялся.        Вряд ли кто-то из них вообще мог представить, кто он и по чью душу пришел.        — Достопочтенный Гарри Поттер, — глубоко погрузившись в раздумья, Гарри не сумел распознать за поднявшимся в зале суетным предбальным шумом чье-то приближение. Раздавшийся слева от него глубокий голос был плавен и безупречно вежлив, но Поттер не позволил себе обмануться и не отметить насмешку в тоне говорившего. Развернувшись немного резче, чем этого позволяли приличия, он, прищурившись, встретился взглядом с черными глазами на восковом лице.        Прошло несколько мучительных мгновений, прежде чем Гарри, не разрывая противостояния взглядов, медленно склонил голову в приветственном кивке, ровно таком, как учил его в свое время гувернер, нанятый Флимонтом — глубоком ровно настолько, насколько требовали приличия, но ни на полдюйма ниже.        Бальная зала стала наполняться все большим количеством людей, ожидавших, когда граф на правах хозяина приема откроет танцы. Тут и там слышались пока еще приглушенные разговоры и тихий смех уже разгоряченных пуншем и хорошим вином гостей. В разных направлениях по величественной просторной зале сновали господа в дорогих, богато расшитых фраках с не менее богатыми подкладками, беспокойные слуги и благородные дамы, пышные юбки которых своим шуршанием едва ли не заглушали разговоры вокруг. Нетерпеливые, взбудораженные в предвкушении развлечений, заполненные под завязку праздной пустотой, леностью и глупыми слухами, они неумолимо контрастировали с мужчиной, стоявшим перед ним.        Желтоватое вытянутое лицо было немолодо и некрасиво, но яркие зоркие глаза орла — причудливо сочетавшиеся с крючковатым, похожим на большой клюв, носом джентльмена — практически компенсировали этот недостаток. Глаза мужчины были даже более темными и загадочными, чем у графа, и на секунду у Гарри проскользнула мысль о тайных страстях, дымкой которых эти глаза могли бы быть подернуты в иной момент, недоступный Поттеру, хотя запахнутый на все пуговицы черный сюртук под горло, по-ханжески собранные в тугой хвост темные лоснящиеся волосы и бескровная бледность поджатых губ немедленно прогнали непрошеную фантазию.        — Вы, верно, сэр Северус Снейп, я прав? — на губах Гарри, не собиравшегося спускать скрытое оскорбление, расплылась жесткая улыбка. — Печально известный Принц-полукровка?        История Снейпа была невообразимо обсуждаемой в их кругах до тех пор, пока позор семьи Поттеров не затмил собой ту дурную славу, которая ходила о леди Принц, единственной дочери виконта Принца и предательнице рода, сбежавшей из семейного гнезда вместе с конюхом и понесшей от него ребенка. Гарри не знал точно, как Снейпу удалось вскарабкаться обратно по социальной лестнице и получить рыцарство, но Поттер, стоило воздать мужчине должное, не сомневался, что путь этот был отнюдь не легок.        Упоминание матери ни на секунду не поколебало блаженной отрешенности на лице сэра Снейпа, и в ту секунду Поттер понял, почему этому человеку одновременно покровительствовали сразу два господина: граф Риддл и герцог Дамблдор.        — Будучи в вашем... весьма щекотливом положении, мистер Поттер, — Снейп подчеркнуто пренебрежительно усмехнулся, хотя глаза его и не изменили своему скучающе-изучающему выражению, — я бы, если позволите, старался лишний раз не касаться темы чистоты крови.        Еще с пару секунд они наблюдали друг за другом, оценивая. Будь Гарри на дюжину лет младше, он бы, конечно, постарался ввернуть собеседнику какую-нибудь дерзкую остроту, что непременно бы вылилось в непримечательную бранную перепалку — по крайней мере, бранную с его стороны. Теперь же он склонил голову в притворном поражении и метнул из-под ресниц предупреждающий взгляд.        — Не подумал бы, что вы предпочтете остаться на этом приеме, зная, чем он обернется, — он повернулся к Снейпу так, чтобы полностью скрыться в полумраке их неприметного угла.        — Только благодаря мне вы смогли попасть сюда, мистер Поттер, так что мое отсутствие могло вызвать ненужные подозрения. К тому же вам может потребоваться помощь — вы не всесильны, что бы вам кто ни говорил, и находитесь на чужой территории.        — Не недооценивайте меня, Снейп, — маска Принца-полукровки почти не дрогнула, но в судорожном движении практически безгубого рта обнажилось ранее скрытое презрение, — герцог знал о моих возможностях, когда просил покинуть Албанию специально ради этого дня. Он посчитал, что я готов и что именно я в состоянии завершить начатое.        — Лорд Дамблдор — один из умнейших ныне живущих в Англии людей, благослови Господь его и Ее Величество, но даже его светлость склонен... иногда недооценивать масштаб угрозы и ошибаться. Вы все еще лишь не в меру удачливый мальчишка, Поттер, такой же самоуверенный и недальновидный, как ваш отец...        Через пару секунд тени в углу сместились, и наблюдательный зритель — коих в зале в данную минуту не обнаруживалось — мог бы заметить момент подозрительного проблеска во мраке. Теперь джентльмены стояли непозволительно близко друг к другу, чтобы принять их за простых собеседников. Безупречно заточенный охотничий нож был приставлен к горлу Северуса Снейпа, царапая полоску бледной кожи, не защищенную старомодным сюртуком.        — Не смейте так говорить о моем отце, вы ничего не знаете о нем, — Гарри практически шипел своему собеседнику на ухо. Может, змеиный язык — единственный, на котором стоило говорить с подобными людьми.        Вновь даже не шелохнувшись, тоном, приправленным раздражением и отдаленной ноткой злости, Снейп процедил:        — Он был ответственен не только за свою жизнь, но и за жизнь той девушки, Лили Эванс. Он был до одури самонадеян и погубил не только себя, но и ее, не защитил, не...        — Мой отец, благородный и смелый Джеймс Поттер, который предпочел сражаться за свою любовь. Он не обивал пороги своих друзей и дражайших родственников, не побирался, как это делала бывшая леди Принц, — на этот раз Снейп затрепыхался в его хватке, но, напоровшись на нож, замер, — и он бы сам сделал все, что угодно, чтобы мы жили в достатке, но даже мой отец не мог предусмотреть угрозы, которая нас настигла, не мог знать о силе проклятий и сглазов и о способе вылечить болезнь, которой нет ни в одном медицинском справочнике.        Еще секунда, и ножа уже не было.        — Если вам есть, что сказать, сэр, — Гарри отступил на пару шагов, выходя из-под общего темного укрытия тени, — что-то, относящееся к нашему общему делу...        — Лорд Дамблдор уверил меня, что вы знаете свою задачу, и просил передать все, что вам удастся заполучить, мне. Я связующее звено и прикрытие, если вам угодно, мистер Поттер. В случае неудачи — подстраховка и запасной план.        Поттер отрывисто кивнул, больше не оборачиваясь на неприятного ему мужчину. Он был уверен, что издалека тот — одетый словно чопорный англиканский священник — кажется еще более чуждым разгоравшемуся в особняке празднику жизни.        Едва он успел нырнуть в толпу и отойти подальше от места злополучной беседы, как оказался застигнут врасплох объявлением о начале танцев. В тот же миг поток воодушевленных господ, стремившихся освободить центр для танцующих, отнес Поттера к ближайшей стене. Неудовольствие от нового и, причем, довольно странного знакомства смешалось с уже кипевшим в груди раздражением — за все часы на территории Риддл-холла ему не удалось обнаружить ничего полезного.        Его взгляд стал рассеян и плавно скользнул по гостям в очередной раз, подмечая еще раз тот факт, что высший английский свет за время его странствий едва ли претерпел какие-то изменения. Заскучав, он отыскал глазами слугу с напитками и подозвал его к себе, чтобы прихватить с подноса бокал пунша и слегка пригубить его.        Даже издалека лорд Риддл был до отвращения великолепен и подобен атланту, с повседневной непринужденностью несшему на плечах, казалось, неподъемный для любого другого человека груз сотни вязких обожающих взглядов, обязательств перед короной и необходимости плести в парламенте политические интриги, грязь которых почему-то, к искреннему удивлению Гарри, до сих пор не разъела кожи графа. Мощная аура властолюбия и силы словно бы расстилалась перед ним ковровой дорожкой, придавая весомости каждому его шагу. Теперь Поттер действительно мог быть уверен в том, что портрет графа не просто соответствует действительности, но и в достаточной мере уступает ей, утаивая подлинные харизму и опасность, которыми от лорда Риддла разило за милю.        Первый танец — как и безраздельное внимание оглушенной одним только его присутствием публики — принадлежал хозяину вечера, и он, зная о собственном беспредельном магнетизме, улыбался в меру вежливо и без меры холодно, окидывая людей вокруг медленными гипнотическими взглядами, играя на оголенном нерве толпы одному лишь ему известную симфонию. Маркиза Вейн, у которой, как и ожидалось, Риддл пошел просить танец, была — что Гарри мог заметить даже со своего довольно дальнего наблюдательного поста — жутко раскрасневшейся и медлительной. Оцепенение сопровождало ее все время, пока она принимала руку Риддла, выходила с ним к центру залы и кружилась с ним под звуки классического вальса. Словно кукла в умелых руках, она трепетно следовала за ним, повинуясь твердой хватке на талии и дыша так часто, что невооруженным взглядом было видно, как расшитый тонкими узорами корсет грозит разойтись по швам под натиском ребер.        Любой мужчина оказался бы польщен таким вниманием, но ни один мускул на лице Тома Риддла не выдавал ликования, до конца танца сохраняя отстраненное и предельно вежливое выражение. Теперь он понимал, как этот денди сводил женщин, подобных маркизе, с ума.        Предпочитая не дожидаться начала бесноватой пляски аристократов, Гарри извинился перед парой господ и дам, которых побеспокоил своим неуместным движением, и, аккуратно следуя вдоль стены, устремился к выходу из залы.

***

       Пройдя мимо уже обследованных им ранее комнат, Гарри попытался предположить, в каком крыле здания находились спальня, кабинет и библиотека графа, и впервые Поттер пожалел, что так категорично и молниеносно отверг предложение Снейпа о помощи — тот, должно быть, уже успел обследовать особняк и выучить планировку здания. Однако сокрушаться было бесполезно, и Поттер понадеялся на свою извечную удачу, его самого верного спутника.        Еще несколько комнат оказались разного рода гостиными, столовыми и малыми залами для менее торжественных и многолюдных приемов. На секунду Гарри задумался об алиби на случай, если кто-то из слуг доложит хозяину о бродившем по дому в одиночестве подозрительном госте, и он, поддавшись порыву, прихватил из очередной столовой пару инкрустированных драгоценными камнями ложек, выставленных на всеобщее любование вместе с остальными частями сервиза в одном из полупрозрачных шкафчиков. Конечно, столовое серебро не было редкостью в богатых домах, но Поттер, которого все небезосновательно считали привычным к кражам уличным мальчишкой, будучи в немилости у богатого деда, по мнению каждого в этом доме, вполне мог бы и позариться на подобные атрибуты роскошной жизни. Он усмехнулся, чувствуя, как серебро оттопырило карман мягких вельветовых брюк.        Вскоре, когда, по его подсчетам, бал уже должен был вовсю разыграться, Поттер успел обойти весь первый этаж и набрести на утонченно отделанный небольшой холл, единственным атрибутом которого была светлая мраморная лестница. Наверняка она была не единственной в доме, но Гарри теперь был уверен, что доступ к остальным был лишь у хозяина и прислуги.        Наверху, где, судя по всему, практически не бывало посторонних, дом утрачивал часть классицистической светлости интерьера. Больше массивной темной мебели, больше тяжелых темных портьер, больше темных орнаментов... Поттер не мог не признать, что был очарован вкусом хозяина и что прогулка по особняку приносит ему своеобразное эстетическое наслаждение.        — Сюда нельзя, сэр, — он резко обернулся к лестнице. На него подчеркнуто вежливо смотрел молодой лакей в темном сюртуке, — второй этаж этого крыла закрыт для гостей, это комнаты хозяина.        Гарри задумчиво кивнул и обезоруживающе улыбнулся. Направившись к ступеням в намерении спуститься, он поравнялся со слугой, который в последний момент вдруг преградил ему путь. Темные глаза пристально смотрели в его собственные, не моргая. Лакей дерганно облизнулся кончиком языка и растянул губы в улыбке, от которой Гарри передернуло.        — Не думайте, сэр, что лорд Риддл, — имя было произнесено с грудным придыханием, отдаленно напомнившим ему обожающие интонации Беллатрисы Лейстрендж, — не знает, зачем вы здесь.        — Неужели? Неужели поэтому лорд Риддл, — он попытался повторить тон лакея, — решил приставить ко мне соглядатая, мистер?..        — Барти Крауч-младший, — слуга снова облизнулся. За все время он словно бы так ни разу и не моргнул, сверкая чернотой глаз. — Лорд Риддл видит вас насквозь, он все-е-е знает, все-все. Сэр.        — Сомневаюсь, — сухо откликнулся Поттер и обошел странновато дрогнувшего Барти. Сосредоточенный взгляд продолжал жечь лопатки.

***

       Кружить по бальной зале, стараясь не столкнуться ни с одной из танцующих пар, было одним из самых скучных занятий в жизни, как считал Гарри. Ему казалось, что еще минута, и он заснет...        — Скучаете, сэр?        ...а может, и нет.        — Лорд Риддл, — он качнул головой в знак почтения, — вовсе нет, милорд, великолепный прием. Истинное удовольствие быть приглашенным.        Темный взгляд обволакивал. Вблизи они оказались удивительно теплыми и напоминающими вязкую патоку. Гарри усмехнулся, не отводя взгляда. Граф прищурился и приподнял уголки губ чуть выше.        — Однако вы вовсе не были приглашены, — насмешливый взгляд из-под ресниц, — и, как мне показалось, больше интересовались убранством дома, чем танцами.        — Интерьеры замечательные, милорд, — ничуть не смутившись, позволил себе искреннюю ремарку Гарри, — и слуги весьма... обходительные. Барти был довольно красноречив, хотя мне казалось, шпионажу не подобает быть таким откровенным.        Брови Риддла чуть вздернулись в намеке на удивление в ответ на столь неприкрытую дерзость. Они стояли посреди залы, но танцующие обходили их стороной, и Гарри задумался, было ли это эффектом от высокого роста графа — к неудовольствию Поттера, тот оказался выше на голову, — его властной ауры или высокого социального положения. В любом случае, чем бы это ни было, Гарри этому искренне завидовал.        — Увы, когда сторонник политической оппозиции появляется на приеме, как он думает, без ведома хозяина, излишняя предосторожность носит вынужденный характер, сэр. Что скажете?        — Скажу, что едва ли подобный человек мог бы рассчитывать на сохранение incognito, если бы такой, конечно, имелся, милорд. Это было бы сущей глупостью с его стороны.        Веселое щебетание струнных, смех, разговоры, водоворот пышных юбок, модных фраков и смокингов, клубы сизого дыма от раскуриваемых папирос — безостановочная канитель суеты, посреди которой они замерли совершенно неподвижно. Изучающие и оценивающие. Разгадывающие правила общей игры. Как пикантна была эта острота. Дерзость и откровенность на грани приличий сделали свое дело, разжигая искру интереса на лице графа, которую тот ни на секунду не попытался скрыть. И Гарри ответил тем же, любопытствуя, куда это их приведет.        И все же Том Риддл пришел в движение, словно притягивая Гарри следом. С хозяйской уверенностью ледохода рассекая зал, он давал Поттеру в полной мере ощутить свое влияние. Почти неуловимо он наклонился к его уху, пуская мурашки своим шепотом — полностью бесстрастным, если не принимать во внимание тот факт, что каждый его выдох оседал на чужой коже. Волнующе и смело.        — Ваш низкий социальный статус — ваше сильнейшее оружие, и поэтому вы здесь, не так ли? Вы больше не настолько бедны, чтобы проделывать столь утомительный путь ради кражи столового серебра. Кто-то — полагаю, этот человек хорошо знаком нам обоим — послал вас сюда, чтобы поставить меня в неловкое положение, я прав? Скорее всего, в качестве бонуса еще и надеетесь найти компромат?        Чуть более сильный жар опалил ухо, и ему почудилось, что это были чужие насмешливые губы, коснувшиеся его едва уловимо, словно случайное дуновение сквозняка. Не оставшись в долгу, Гарри подвинулся чуть ближе, чтобы невзначай выдохнуть в самую шею графа, ничего толком не отрицая и не подтверждая:        — С вашей стороны было бы очень самоуверенно полагать, что я не преуспею на этом поприще, милорд. Или на обоих.        Тело сладостно напряглось, предвкушая игру. Он уже легкомысленно вступил в нее, принимая неизвестные ему правила. На улицах ни за что нельзя было поддаваться азарту ни в одной из известных ему игр, иначе он рисковал остаться без последних хлебных крох. Но теперь разум его был натренирован, инстинкты отточены, а тело — приучено к сражениям, и Гарри был уверен, что как бы высоки ни были ставки, он выйдет победителем.        И тут граф, отступивший на шаг и поймавший его в ловушку своего взгляда, сделал неслыханное даже по меркам Поттера, он...        ...протянул ему руку. Для танца. Гарри впервые за последние лет десять ощутил себя настолько озадаченным и глупо уставился на Риддла, пытаясь понять, как в самом деле ему следовало бы истолковать этот жест, ведь не мог же он действительно...        — Сейчас будет вальс, мистер Поттер, — граф словно бы сканировал каждое его движение, мысленно вцепившись в свою новую добычу, но не подавая вида, что только что между ними действительно что-то было, — не изволите ли составить мне пару в этом танце? Окажите хозяину дома честь, отказ будет неприличен с вашей стороны.        Ситуация походила на нелепый сон или одну из шекспировских комедий, где герои вновь попали в стыдное положение из-за смехотворного недоразумения. Насмешка, обращенная к нему, была столь явной, что он не сдержался и дернул уголком рта в намеке на ухмылку. Все мыслимые и немыслимые приличия уже были только что разрушены хозяином этого дома, но Риддл, затеявший небольшую ролевую игру, предпочел этого не заметить, уткнув Гарри носом в его отвратительное невежество.        Том Риддл принял вызов, хотя Поттер вовсе не думал, что его присутствие в доме будет истолковано подобным образом и что эта встреча примет такой оборот, но граф, конечно, опроверг его ожидания. Скандальный бастард не сможет опорочить имя графа Риддла, что бы ни взбрело ему в голову, потому что любая провокация будет подавлена. Этот танец — демонстрация безграничного влияния на умы и контроля над болтливыми ртами. Лорд настолько самоуверен, что готов играть ва-банк, и Гарри знает, что тот не блефует. Хотя такое знание вовсе не означало, что Поттер позволит так просто сбросить себя со счетов.        Риддл не был простым графом, и Гарри сомневался, что такой человек был бы хоть сколько-то близок к истинно английскому пуританскому идеалу, но тот превзошел любые самые смелые фантазии. Благочестие уступало перед силой, и сейчас Риддл открыто заявлял, что второй у него было в избытке и что при желании он мог бы запросто компенсировать ею первое, — в своем доме он мог запросто предаваться любым порокам, зная, что его люди не обронят ни слова, что они предпочтут лучше откусить себе языки, чем пересказывать неподобающие слухи о нем. Сделают все, лишь бы не столкнуться с последствиями.        Рука была вызовом, предложением вместе выйти за рамки пристойного и за рамки принятого в обществе, расставить фигуры вне шахматного поля. Как далеко они могли бы зайти? Как далеко простирался этот безумный мир вне системы титулов, обязательств и моральных принципов?        Гарри крепко схватил протянутую к нему руку, чувствуя, как в теле разливается жар. Это было так неправильно и так захватывающе. Черные глаза блестели лукавым самодовольством, и Поттер даже был готов простить Риддлу это. Ненадолго.        — Извольте, милорд, — глаза лорда вспыхнули, — однако я довольно неуклюж в танце.        — Все, что от вас требуется — лишь покорность: я веду, а вы подчиняетесь, — Гарри был уверен, что граф говорил отнюдь не о танце, но ничего не возразил, позволяя тому крепко обвить рукой свою талию. Ровно в эту же секунду заиграл обещанный Риддлом вальс, и Поттер задумался, как далеко простирался контроль хозяина.        Косые взгляды, обращенные на них, были неизбежны, но Поттер к ним слишком привык, чтобы обращать внимание, а Риддл, в свою очередь, был для этого слишком сосредоточен на изучении лица Гарри. Поттер, не поддаваясь на провокацию, вскинул брови и, подгадав момент на повороте, наступил Риддлу на ногу. Признаться, это вышло даже почти случайно, само собой. Почти.        — Ох, прошу прощения, — притворно рассыпался в извинениях Гарри, получая ни с чем несравнимое удовольствие от омрачившегося лица партнера, — я действительно неуклюж.        На очередном повороте он почти бессознательно, действуя на одном лишь вдохновении, повторил свой подлый маневр. Риддл улыбнулся, до синяков сжал его талию, заставляя Гарри вдохнуть от неожиданности сквозь зубы, и дернул на себя, практически впечатывая его в свою грудь. Через пару довольно бесцеремонных поворотов Поттер ощутил, как сильный толчок в спину выбил из груди воздух. Затылок ощутимо приложился обо что-то твердое, он зажмурился и, лишь когда кружение возобновилось, понял, что только что граф с силой впечатал его в колонну.        Риддл продолжал непринужденно улыбаться.        — Возможно, вам действительно не помешает пара уроков, мистер Поттер. Я бы с удовольствием их преподал вам.        Гарри чуть нахмурился, стараясь разгадать игру Риддла. Открыт и прямолинеен, топорно раскрыл все свои подозрения насчет Поттера... Прикидывается дураком? Пытается расположить к себе? Его грудь все еще была вплотную прижата к груди Риддла, и вальс их больше походил на объятия, а еще больше — на беззастенчивые обжимания. Никакая дама никогда не позволила бы обращаться с ней так, как сейчас это делали они друг с другом.        Они почти делили на двоих дыхание, сливавшееся в грубых толчках грудных клеток друг о друга. Нарочито медленно вскинув взгляд, Гарри вульгарно приоткрыл рот и провел языком по нижней губе. Когда Риддл поморщился, Поттер рассмеялся и тут же прикусил ее, чтобы хоть как-то сдержать улыбку. Приподняв лицо выше, он остановил его у чужого подбородка, почти касаясь, и заговорил:        — Мне интересно, какие еще уроки вы осмелились бы мне преподать, милорд, — промурлыкал Гарри.        Он тоже умел прикинуться глупым. Едва уловимо он прижался еще ближе, толкнувшись бедрами навстречу партнеру на очередном развороте. Открытый язык тела, говорящий о страсти. Кончиком носа Поттер провел вдоль безупречно очерченной линии челюсти, бессознательно удивляясь тому, что не порезался. Он надеялся, Риддл хорошо разглядел сквозь ресницы его похоть. Покорность. Согласие и принятие. Том Риддл должен был чувствовать себя победителем в их маленькой безыскусной игре. И он почувствовал.        Вновь прижавшись бедром к чужому бедру, Гарри замер и улыбнулся кончиками губ. Риддл замер в ответ и отметил, ничуть не смутившись:        — Ваш... восторг ожидаем, но не вполне уместен, — перед глазами Поттера была шея графа, и он не видел его лица, однако мог поклясться, что Риддл усмехнулся.        Музыка стихла, но Гарри не спешил отстраниться. Вместо этого он привстал на цыпочки и коснулся губами щеки графа возле уха. Не разрывая касания, он шепнул:        — Это ваши ложки, мистер Риддл, — в подтверждение своих слов он вытащил припрятанное в штанинах столовое серебро и игриво вложил его в карман чужих брюк, не преминув при этом очертить большим пальцем изгиб бедра графа. Наверняка тот уже успел забыть о краденом серебре.        Они оба вели двойную игру, притворяясь проще, чем они есть. Куда простирались границы взаимного притворства Гарри не знал, и он, млея от своего небольшого спектакля и вопиющей наглости, продолжил вести почти-поцелуй ниже, проходясь губами вдоль челюсти и приближаясь к чужому рту. Здесь он чуть отстранился и замер напротив чужих губ, ощущая быстрое дыхание Риддла на своем лице. Казалось, расстояния между ними едва ли хватило бы на то, чтобы меж их лицами могла просочиться хотя бы песчинка. Он рефлекторно облизнулся и почти вздрогнул, когда язык тронул чужие губы. Секундное скольжение, отдавшееся пульсацией в животе. Шумный выдох вторил его сладкой дрожи.        — Приходите ко мне после полуночи, мистер Поттер, — хриплый баритон хозяина стал еще глубже и, что казалось невозможным, еще соблазнительнее. Глубокое дыхание и упавшая на лоб после танца прядь волос дополнили картину, будто приоткрывая завесу над тем зрелищем, которое могло открыться Гарри этой ночью. — Кое-чему я действительно смогу вас научить.        Риддл отстранился первым, и в его непроницаемом лице нельзя было прочесть ни одной эмоции, хотя поблескивающие глаза все еще полнились возбуждением, пусть и не столь ярким. Гарри думал, Риддл разочарован тем, как просто все обернулось. Гарри надеялся на это.        Том Риддл растворился в толпе, подобно тени в рассветных лучах. Поттер подивился тому, какие поэтичные сравнения породил в его мыслях образ графа. Но несмотря на все обаяние и привлекательность лорда, Гарри, конечно, не мог отказаться от изначальных планов. Однако небольшая игра не могла никому повредить — он, в конце концов, так долго не развлекался...        — Знаете, молодой человек, — к нему склонился озабоченного вида мужчина в летах, поправлявший пенсне так, словно не знал, куда деть руки, и Гарри не смог понять, когда тот успел подойти к нему, — вам стоило бы быть осторожнее, вы ведь, наверное, не знаете, но сейчас вы вальсировали с местным Дьяволом.        — Неужели? — Гарри вскинул брови в насмешливом изумлении, с интересом рассматривая чудного старика и отвечая ему в тон. — В таком случае передайте свои предостережения Дьяволу, ведь он, в свою очередь, танцевал со своей Смертью.        Он улыбнулся опешившему пожилому джентльмену и исчез в толпе вслед за Риддлом.

***

       До полуночи оставалась еще пара часов, которые Гарри решительно не знал, как скоротать. Иногда в толпе он встречался взглядом с лакеем Барти, и эти переглядывания были красноречивым подтверждением продолжавшейся слежки, которую он пока не мог с себя сбросить, а потому дальнейшее изучение поместья было бессмысленно.        Кроме того, Риддл вовсе не был глуп и пока правда не вскрылась, стоило воспользоваться неведением и самоуверенностью графа как можно эффективнее. По крайней мере, ему удалось ненадолго усыпить его бдительность.        Бал был в разгаре, но некоторые мужчины уже, судя по всему, оставили своих партнерш и собрались в небольшие компании для дискуссий, выпивки и курения. Некоторые из них расположились на креслах, другие — стояли возле столов и в проходах. Одна из таких групп как раз оставила свои места и направилась к выходу из залы, когда Гарри перевел на мужчин свой взгляд. Среди них он немедленно различил фигуру Снейпа и, просияв, бросился за ними, лавируя в толпе.        — Сэр Снейп, — мужчины обернулись, и он склонил голову, — господа.        По лицу Снейпа ничего нельзя было сказать о его мыслях. Будто ничуть не удивившись его присутствию, он представил Гарри так, как того требовали приличия:        — Достопочтенный Гарри Джеймс Поттер, наследник лорда Флимонта, — и тут же, словно оттирая пятно со своей репутации, отвернулся и пояснил, — мне когда-то довелось знать его отца.        «А о матери он умолчал», — отстраненно подметил Гарри и нахально улыбнулся едва заметно скривившимся лордам. Он знал, что те не упустили бы случая провести время в компании столь неоднозначной персоны, какой его здесь считали, и в открытую поглумиться над ним и над Флимонтом.        И он не ошибся — его действительно пригласили присоединиться к их небольшой компании, чем Гарри с радостью воспользовался. Более того, мужчины, к его огромной удаче, направлялись в библиотеку, где собирались раскуривать сигары и пить французский бренди.        Гарри никогда не видел столь дорогих и изысканных напитков, однако бренди наряду с портвейном вызывали в нем отвращение — еще свежи были воспоминания о тетке Мардж, которая, в то время как он жил впроголодь, не брезговала этим пойлом, не жалея на него денег. И хотя он не сомневался, что алкоголь Мардж не был и на тысячную так хорош и дорог, он все равно вежливо отказался, попросив немного шотландского виски, который лишь слегка пригубил.        Всем его вниманием завладела обширная библиотека, которая едва ли могла соперничать с библиотекой Поттеров — десятки шкафов от пола до высокого потолка походили на своеобразный лабиринт. Гарри ждал момента, чтобы ускользнуть от своей компании и внимательно изучить хотя бы какую-то часть ее содержимого, хотя и был почти полностью уверен в том, что нужные ему талмуды сокрыты от глаз посторонних.        Из-под ресниц он наблюдал за своими случайными спутниками. Черты лордов — как он успел понять, почти все присутствующие были виконтами и баронами — смазывались клубами сизого дыма, придавая их собранию потусторонний налет.        Сам Гарри не курил, хотя когда-то давно, будучи еще уличным мальчишкой, иногда захаживал в самые дешевые и замызганные пивные и трактиры вместе со своим приятелем Роном и его братьями, где они под пинту-другую до жути разбавленного напитка с удовольствием раскуривали одну глиняную трубку на всех, упиваясь своей удачей и зрелостью. Дым напоминал ему семью Уизли, улицы и, как ни странно, зловонные курильни Лаймхауса, которые он был бы рад забыть, и потому он бросил, хотя бытовало мнение, что табак и опиум оказывали положительное влияние на организм, в чем Гарри, повидавший в юности множество курильщиков самых разных сортов, небезосновательно сомневался. Вглядываясь в то, с каким упоением затягивались некоторые сидевшие с ним мужчины, он задался вопросом, как скоро те уйдут, чтобы принять чего-нибудь покрепче. Возможно, кто-то из них даже мог бы разделить с ним воспоминания о Лаймхаусе — ему рассказывали, что некоторые аристократы не брезговали посещать опиумные притоны Ист-Энда лично, хотя до сегодняшнего дня он не особо в это верил.        Из компании он знал лишь четверых мужчин: Северуса Снейпа, лорда Люциуса Малфоя, Рабастана и Рудольфуса Лейстренджей. Трое последних курили, хотя Люциус делал это более размеренно и неторопливо, чем остальные. Снейп, как ни странно, к сигарам не притронулся и вместо этого смаковал бренди. Все они сидели на кожаном диване и креслах, которые находились на значительном расстоянии от книжных стеллажей, и Гарри почему-то был рад узнать, что Риддл действительно заботился о своей книжной коллекции.        Вскоре все мужчины все же ему представились, и Гарри узнал, что незнакомцами были лорды Нотт, Эйвери и Розье, которые, впрочем, не произвели на него никакого впечатления. Когда мужчины докурили и пропустили по первой, завязалась неторопливая беседа, которая крутилась вокруг неинтересных Поттеру дел парламента. Помня о своей легенде и ложных подозрениях Риддла, он делал вид, что внимательно вслушивается в каждое слово, опасаясь, что кто-то — а то и все сразу — из присутствующих доложит об этом разговоре графу и его прикрытие будет сорвано.        Благоразумно не отпуская никаких значимых замечаний, он дождался, когда беседа свернет в более безопасное русло: обсудив вскользь Опиумные войны с Китаем и обострившиеся отношения с Россией — лорд Малфой проронил мысль о скором начале войны, и никто не осмелился оспорить его слова, — они перешли на рассказы о перспективных и выдающихся соотечественниках.        Говорили о неизвестном Гарри Чарльзе Дарвине и больше всех говорил, как ни странно, никто иной, как Снейп.        — Лет через десять о Дарвине заговорят, — убежденность в его голосе не оставляла никаких сомнений в том, что даже он, Гарри, обязательно будет знать этого таинственного Чарльза, — уже сейчас он довольно видный ученый-натуралист, вы читали его статьи о «Происхождении видов»? Прелюбопытная теория. Милорд познакомил меня с первыми публикациями Дарвина лет десять назад, и это поразительно, господа.        Они были лордами и знатными аристократами, однако, несмотря на это, для всех присутствующих «милордом» был лишь один Том Риддл.        — А ты хорошо осведомлен, Северус, — Люциус в очередной раз затянулся, и Гарри задумался, как Малфою удавалось так ловко и незаметно вытаскивать все новые сигары.        Поттеру показалось, что Снейп хотел бы поморщиться от столь панибратского обращения, однако лицо его было непроницаемо и ответил он в тон Малфою:        — Я химик, лорд Люциус, вам прекрасно это известно.        — Известно, — Малфой затянулся еще раз и пустил облако дыма прямо в Гарри, — а чем же занимается мистер Поттер?        Все лица обернулись к нему — с интересом, насмешкой и пренебрежением. Поттер глубоко вдохнул дым, как делал это в Лаймхаусе, чтобы сойти за своего, и пожал плечами:        — Много путешествую по миру, собираю редкие безделушки для лорда Поттера.        Нотт скривился, а Розье сделал глоток бренди, скрывая ухмылку, которая, тем не менее, отлично отражалась в его глазах. Малфой оказался куда изящнее, и единственной его реакцией стала вскинутая бровь.        — Не ожидал, что лорд Поттер может позволить столь дорогое удовольствие, — Гарри безмолвно пожал плечами, стараясь не вестись на провокацию. Ему уже давно не пятнадцать, чтобы обижаться на правду.        Тем временем Малфой продолжил:        — Всем нам прекрасно известна ваша... необычная история, мистер Поттер. Поправьте, если в чем-то ошибусь, — Люциус пригубил бренди, задумчиво покрутив трость, будто вовсе и не с Гарри разговаривал, а со змеиным набалдашником. Наблюдавший за ним Эйвери издал приглушенный смешок, тут же неловко откашлявшись. — Незаконнорожденный сын Джеймса Поттера и, кажется, торговки, после скоропостижной кончины молодых — примите мои искренние соболезнования, мистер Поттер, — бывший на попечении нетитулованных родственников до тех пор, пока не оказалось, что в роду Поттеров, к великому сожалению, не осталось наследников. Вам было шестнадцать, кажется, когда лорд Флимонт отыскал вас и ввел в свет, верно?        — Верно, — Гарри приподнял уголки губ в улыбке, которая не достигла его глаз, — но все же кое в чем вы ошиблись, лорд Малфой.        Люциус едва уловимо напрягся, натягивая на лицо оскал. Гарри продолжил:        — Лили и Джеймс Поттеры, — он особенно отчетливо произнес имя матери, — находились в законном браке, чему Бог свидетель и Ее Величество.        — Этот, с позволения сказать, брак нарушил все традиционные устои, — Гарри повернулся к говорившему и напоролся на нахальный взгляд барона Нотта, — не было благословения. Этот союз был противоестественен, именно такие связи и порождают бастардов.        «Таких, как ты», — повисло в воздухе невысказанным.        Вмешался, ко всеобщему удивлению, Снейп:        — Побойтесь своих слов, лорд Нотт, — он был задумчив и ни на кого не смотрел, полностью сосредоточившись на своем бренди, — мистер Поттер говорит правду — брак был заключен по всем законам Британии и Ее Величества. Или воля королевы Виктории кажется вам недостаточным аргументом?        Повисло неуютное молчание. Гарри и Нотт прожигали равнодушного Снейпа взглядом, остальные же свидетели беседы старательно отводили глаза, и один лишь Малфой, казалось, чувствовал себя так, словно ничего вовсе и не случилось. Люциус продолжил расспросы:        — Сколько вам было, мистер Поттер, когда вы осиротели? Говорят, ваших родных сразила малоизвестная хворь...        — Да, милорд, — он перевел взгляд на Люциуса, который теперь смотрел ему в глаза, — мне было чуть больше года. Наверное, вы хотите услышать о моей жизни до шестнадцатилетия, полагаю?        Малфой склонил голову, словно бы извиняясь, но ни одна черта в лице его не выражала и толики раскаяния.        — Признаюсь, в этом действительно и была моя цель — услышать все из первых уст. Ваша история захватывает многие умы и порождает множество слухов. Все-таки ваш случай беспрецедентный.        Гарри медленно кивнул, улыбнувшись, будто и правда понимал непреодолимую тягу высшего общества к сплетням. Готовясь к рассказу, он отставил свой почти нетронутый виски и все-таки закурил еще давно предложенную ему сигару. Дорогой табак ощущался мягко, и тяжелый дым с одинаковой легкостью наполнил грудь до отказа и выскользнул изо рта, окружая Гарри полупрозрачным сизым ореолом. Раскуривая плохой табак, он всегда кашлял.        — Я жил в Литтл-Уингинге, графство Сюррей, у дяди и тетки, которые хоть и были весьма обеспеченными людьми, никогда не были столь альтруистичными, чтобы кормить еще один лишний рот, хотя, к их чести, меня-младенца не выкинули в канаву. Так я довольствовался не лучшими и не худшими условиями жизни, но, тем не менее, настал день, когда я сбежал. Кажется, мне было одиннадцать, и я уже не помню своих мыслей, которые гнали меня из неприветливого дома. Что вы знаете об обратной стороне Англии, лорд Малфой?        Молчание было красноречивым ответом, и Гарри снова затянулся. Глубоко. Он надеялся, что дым наконец вызовет знакомые приступы кашля.        — Голод, нищета, бесправие, преступность. Я нашел свой первый приют в лондонских трущобах, зарабатывая свой кусок хлеба выполнением довольно грязной работы. Мне везло, что люди вокруг меня обычно жалели беспризорных больных детей и все-таки старались помочь нам. Какое-то время я чистил ботинки более богатых господ неподалеку от Трафальгарской площади. Думаете, это отвратительно и смешно? Но это была, пожалуй, самая легкая и прекрасная работа, которой я занимался. Когда денег стало не хватать, я сделался трубочистом и метельщиком. Потом случилось так, что я попал на одну из лондонских фабрик. Многие мои товарищи сгинули от скарлатины и кори, но мне снова повезло. Там я познакомился с детьми семьи Уизли, которая заменила мне родных. Это было на четырнадцатом году жизни. К сожалению, трое старших детей уехали путешествовать в поисках денег и лучшей работы, и вестей от них почти не было, а еще один из детей, Фред Уизли, страдал от туберкулеза и закончил свои дни незадолго до моего шестнадцатилетия. Вашему сыну, Драко, было тогда столько же. Надеюсь, ему не пришлось и не придется видеть столько смертей.        Слова звучали как угроза, и Малфой побледнел, сжав губы. Гарри хотел, чтобы тот пожалел о своем намерении вывести его на откровенность. Он хотел, чтобы Люциус слушал, слушал и думал о своем сыне и о всей грязи, которую аристократы старались не замечать.        — Работа была тяжелой, и я тоже заболел, когда выдалась особенно холодная зима, но миссис Уизли меня выходила, и я не забуду ее доброты. Не представляю, как лорду Флимонту удалось меня отыскать спустя столько лет после побега, но он сделал это и взял меня на свое попечение. Я даже уговорил его назначить семье Уизли приличное пособие, и сейчас жизнь их наладилась. Знаете, научить старую собаку новым трюкам довольно сложно, — он снова сделал затяжку, всматриваясь в дым, — а на улицах стареешь довольно быстро, даже если ты ребенок, так что я вряд ли когда-нибудь привыкну к мелочным игрищам почтенной аристократии.        Повисло густое молчание. Он продолжил курить, прикрыв глаза и погрузившись в воспоминания.        — Поистине душещипательная история, мистер Поттер, — слова Снейпа просачивались к нему сквозь завесу дыма, словно распыленный в воздухе яд, — особенно трогает та часть, в которой глупый заносчивый мальчишка сбегает из дома, где его кормят и греют, а после, оказавшись неспособным ни на что, лелеет обиду на мир и жалеет себя.        — Я прощу вам эти слова лишь потому, — Гарри говорил медленно и вдумчиво, все еще не открывая глаз, — что вам тоже знакома подобная нищета, сэр. Однако всей истории вы не знаете, а живой я, сидящий перед вами, доказываю, что выжить я, как ни странно, смог. И я бы повторил все еще раз, потому что лучше умереть за свою честь и умереть свободно, чем жить в унижении, будучи опутанным цепями.        Снейп оскалился и привстал, разрушая атмосферу всеобщего оцепенения. Подлокотник коричневого кресла скрипнул, когда пальцы мужчины с силой вцепились в кожаную обивку. Накопленное за вечер бешенство обуздало разум Снейпа, вырываясь через рот пламенной речью:        — Щ-щ-щенок, да что тебе известно об унижении? Ты вообще не знаешь, что это такое! Безмозглый нахал и неблагодарный выродок, в котором взыграла кровь папаши, не иначе, — Снейп почти подался вперед, но предупредительная рука Малфоя, легшая на плечо, слегка его отрезвила. Гарри, спокойный и собранный, чуть ослабил хватку на ноже, который был незаметно зажат в его руке.        — Будучи в вашем положении, сэр, — Гарри улыбнулся, повторяя слова Снейпа, обращенные к нему самому в начале вечера, — я бы лишний раз не касался темы крови.

***

       В библиотеке, что было ожидаемо, оказалось пусто. Возникший конфликт разрешился сам собой, когда почтенные лорды и сэр Снейп поспешили откланяться. После их ухода Гарри прошелся по просторам библиотеки, отделанной в приятных темных тонах и наполненной самыми разными книгами: от справочников по медицине и математике, до самых разных словарей и даже карт звездного неба. Отчего-то Поттер не сомневался, что все собранные в доме книги в той или иной мере соответствуют запросам графа, и Гарри невольно поразился его кругозору.        Хотя ничего, связанного с магией, он так и не обнаружил. Нужно было оказаться в кабинете хозяина или в подвалах поместья.        Близилась полночь, и Гарри вышел из слабо освещенной библиотеки в еще менее освещенный коридор. В одной из продолговатых теней он незамедлительно распознал человеческий силуэт.        — Барти, — тень всколыхнулась, и из нее показался хмурый лакей, сверкавший глазами все так же неприязненно, — твой хозяин желал видеть меня после полуночи в своих спальнях. Будь добр проводить меня.        Что-то недоброе промелькнуло в лице слуги, на секунду сделав его облик еще более безумным, чем он в действительности был. Гарри не сомневался, что причиной тому послужило вовсе не отвращение к мужеложству, а благоговейное желание Барти, так подобострастно говорившего о своем господине, самому оказаться сейчас на месте Поттера. От подобной собачьей преданности желудок Гарри скрутило.        В трущобах Лондона было до крайности мало людей, обремененных моралью, поэтому он успел повидать множество самых неожиданных союзов, среди которых однополая связь едва ли была самым шокирующим явлением. Гарри, как сорняк, взращенный на зловонной уличной грязи и щедро политый сточными водами, уже не был способен чувствовать отвращение к чему-либо, если это «что-либо» совершалось добровольно.        Конечно, он знал, как порицались все отклонения от нормы в чопорном английском обществе — это было единственным, чему Гарри успела научить семья Дурслей, считавшая его бастардом и ублюдком «своенравной девчонки Лили». Тем не менее, он не сомневался, что внушительная часть аристократии не брезговала удовлетворять собственные небольшие тайные увлечения, которые наверняка простирались далеко за пределы его довольного богатого воображения.        Том Риддл, судя по всему, находился уже на той ступени влияния, когда мог не особо стараться скрывать подобные вещи.        Несмотря на явную неохоту, слуга действительно проводил Гарри в хозяйские комнаты на втором этаже, откуда он же совсем недавно его и выгнал. Стоя перед массивной дверью, Поттер чувствовал предвкушение и азарт, вызванные ожиданием не только предстоявшего плотского удовольствия, но и стоявшей за ним игры. Что граф попытается выведать у него? Сможет ли раскусить его истинные намерения? Как ему самому забраться Риддлу под кожу? Сейчас, пожалуй, была самая удобная возможность убить Тома Риддла, однако он так и не нашел ни книгу, ни рукописи, ни крестраж...        К тому же граф его заинтриговал, а он не успел удовлетворить свое любопытство.        Комната была довольно мрачной, и, пожалуй, ее интерьер был действительно близок к готическому, что Гарри несказанно позабавило. Хозяина здесь не было, и потому, как просто его сюда впустили одного и как скудна была обстановка, он понял, что никаких действительно личных вещей он здесь не найдет. Не осмотренными оставались кабинет графа и подвалы.        — Осматриваетесь, мистер Поттер? — чужой голос словно вторил его мыслям.        Только сейчас Гарри заметил неприметную дверь в стене слева. В проходе показался граф, и за секунду до того, как она захлопнулась, Поттеру удалось разглядеть в сумраке очертания письменного стола. Наверняка это был кабинет, и наверняка в него вела еще одна дверь за пределами спален.        Он усмехнулся:        — Ваша спальня обставлена в несколько мрачном стиле, милорд, но не менее искусно, чем остальная часть поместья.        — Льстец, — Риддл довольно хмыкнул и потянулся к рубашке, расстегивая верхние пуговицы. Воротник распахнулся, оголяя молочные ключицы, на которые Гарри беззастенчиво засмотрелся. Граф, если и заметил его интерес, виду не подал.        Скинув жилет, он потянулся к платяному шкафу, развернувшись к Поттеру так, что тому стал хорошо виден широкий разворот плеч Риддла и его статная спина, обтянутая тонкой белой тканью нижней сорочки, контрастировавшей с темными волосами и глазами. Красота графа была вне всяких сомнений абсолютной, умопомрачительной и неприличной. Сейчас Том Риддл был настоящим, раскрывшимся в своем великолепии целиком и полностью. Именно такой он — хищнически-свежий, напряженный, окруженный флером полутьмы, с порочными тенями, осевшими в уголках губ, с мрачным обещанием в глазах, с откровенным бесстыдством, отпечатавшимся в каждой черте его не человечески правильного лица, — вызывал дрожь и желание. Том Риддл, раздевавшийся неспешно, расслаблено и при этом совершенно развязно, даже не оглядываясь на Гарри, словно вовсе не с ним собирался предаться греховному содому с минуты на минуту.        За все время граф ни разу не повернулся к нему спиной, и это инстинктивное проявление готовности к битве завело Поттера почти так же сильно, как витавшая вокруг Риддла аура элегантной распущенности. Гарри никогда не думал, что мужчина может выглядеть так развратно, едва ли сняв с себя часть одежд. Он никогда не думал, что хотеть мужчину будет для него так же естественно, как дышать.        — Позвольте мне, милорд, — его голос стал глубже и обрел новый обертон хрипоты. Риддл, чтобы снять ботинки, опустился в кожаное кресло, подобное тем, что стояли в библиотеке. Услышав Гарри, он приподнял уголок губы и вальяжно откинулся на мягкую спинку, демонстративно опустив руки на подлокотники. Из одежды на нем оставалась расстегнутая рубашка, обнажавшая торс, темные брюки и ботинки. Он казался черно-белым миражом, эфемерной тенью, и Гарри неосознанно приближался к креслу медленно, крадучись, словно боясь спугнуть строптивую лань, словно колыхание воздуха могло развеять соблазнительное видение.        Он опустился на колени между разведенных ног и потянулся к шнуркам одного из ботинок, не разрывая зрительного контакта. С этого ракурса Том Риддл казался сущим инкубом, и Гарри, знавший, что духи действительно существуют в реальном мире, задумался бы о подобной возможности, если бы не был столь опьянен. Остатки одежды на графе нисколько не прикрывали его тела — скорее наоборот, казалось, они подчеркивали то, насколько оголен был Риддл.        Сняв первый ботинок, Гарри нетерпеливо огладил крепкую ногу мужчины от лодыжки, обведя проступавшие косточки, до колена. Поттер любил стройные и аккуратные девичьи ножки, особенно когда они ненароком показывались из-под традиционно длинных юбок, однако, как оказалось, сильные мускулистые ноги Риддла, ничем не напоминавшие нежные женские прелести, нравились ему куда больше. Незаметно ладони нашли свое место на острых коленях, сжали их на пробу и двинулись выше вдоль крепких бедер, и еще выше...        — Вы забыли о втором ботинке, мистер Поттер, — несмотря на насмешливый тон, взгляд Риддла был острым, и Гарри, за годы приучивший себя подмечать самые мелкие детали со скрупулезной методичностью ученого, заметил углубившееся дыхание и расширившийся зрачок. Не переставая поглаживать одну ногу левой рукой, правую он не глядя опустил на оставшийся ботинок, расшнуровывая его и снимая. Не отрывая взгляда от лица графа, он двинул рукой ниже, соскальзывая на внутреннюю сторону бедра, и игриво ущипнул обтянутую дорогой тканью кожу. Вторая рука вновь заняла свое место.        — Чего вы хотите, мистер Риддл? — выше и выше, еще выше... Пальцы прочертили дорожку вдоль тазовых костей, грубо сминая ткань. Граф Риддл хмыкнул.        — Наклонись, — будто подкрепляя приказ, он слегка двинул бедрами вверх.        Гарри облизнулся и, продолжая их небольшую игру в гляделки, слегка склонил голову над легкой выпуклостью в чужих штанах, обдавая ее дыханием, но не касаясь.        — Вот так, Том? — он насмешливо приоткрыл рот, когда Риддл вздохнул.        Мгновение, и Поттер почувствовал в волосах руку, грубо удерживающую его на месте. В следующую секунду Риддл вновь вздернул бедра вверх, вжимаясь промежностью в его рот, непристойно потираясь твердеющим членом о лицо.        — Нет, Гарри, вот так.        Ох, это было чертовски возбуждающе.        Вывернувшись из жесткой хватки, Гарри опустил руку на член Риддла и с силой сжал его, вызвав сдержанное шипение графа. Окончательно освободившись, он выпрямился на коленях и, схватив Тома за сорочку, притянул его к себе, впиваясь поцелуем.        Как же ему нравилось бесцеремонно сминать неподатливый рот этого мужчины! Вылизывать капризные изгибы, кусать жесткие губы и всасывать их, чувствуя себя безнаказанным. Никогда раньше не испытывал он подобного, никогда он не вел себя подобным образом с дамами, позволяя себе не более, чем целомудренные касания с трепетом и нежностью любящего сердца. Но этот поцелуй не имел ничего общего с предыдущими: подчиняя строптивого графа, врываясь в его рот и трахая его своим языком, проходясь по небу ненасытно и жадно, чувствуя, как широко распахнут перед ним Риддл, как слюна смешивается и стекает по их губам... Никогда прежде он не чувствовал себя настолько свободным и опьяненным.        Даже не пытаясь контролировать силу, он схватил Риддла за шею, чуть отстраняясь лишь за тем, чтобы, глотнув воздуха, приблизиться и захватить ртом его покрасневшую нижнюю губу. Вторая рука сама нашла свой путь к члену Риддла, проходясь по нему вверх и вниз, вверх и вниз, вверх и...        — А-ах, — яростный напор не мог оставить Риддла равнодушным, — а вы оказались темпераментным любовником, мистер Поттер.        Воспользовавшись моментом, Гарри прервал его речь, с жаром выдыхая и облизывая чужой рот. Наконец граф откликнулся, и второй язык присоединился к танцу, сплетаясь с первым в воздухе. Неприличное лобызание ничем не было сокрыто, и любой оказавшийся в комнате в этот момент мог бы во всех подробностях рассмотреть, как языки мужчин с неистовством боролись за пределами их раскрытых ртов, то и дело мимолетно проходясь по губам то одного, то другого.        Следующие мгновения промелькнули, словно картинки фенакистископа, бешено вращающиеся на округлой пластине. Руки, глаза, одежда, стена, кровать... Постель Риддла была поистине графских размеров, и от контраста мягких перин и грубых ласк у Гарри кружилась голова. Он кусал, и его кусали. Он толкался своими бедрами, и в него толкались. Невыносимое трение сдавливало его, пока ему не показалось, что от давления он вот-вот развалится на куски или взорвется.        Они извивались на простынях, царапались, кусались. Обнаженные и горячие, атакующие и защищающиеся. Они целовались, и руки их вплетались в беспорядочно разметавшиеся волосы друг друга, а взгляды источали опаляющий холодом свет.        С каждым столкновением губ все новые свидетельства жесткой страсти расцветали на общем полотне их кожи.

***

       — А ведь ты исключительно смышленый молодой человек, Гарри.        После истощающего секса — для Поттера первый опыт мужеложства стал самым настоящим и во всех смыслах потрясающим откровением — они долго лежали на раскуроченной кровати, голые и временно пресытившиеся. Никто из них не позволил другому взять себя в полном смысле слова, и оба знали, что скоро желание вновь возьмет верх. Однако Поттер чувствовал, что Риддл, хоть и оценил по достоинству его игру в дерзость, ждал подчинения.        Но уверенный в себе хищник не спешил брать что-либо силой, ломая игру, и потому они наслаждались послевкусием друг друга и курили прямо в постели. Гарри лежал, положив одну руку под голову, а второй водя по воздуху в ленивой попытке поймать дым. Что-то подсказывало ему, что далеко не всем позволялось вести себя столь непринужденно в компании лорда Риддла.        Теперь же они, одевшись, — Том облачился в брюки и нижнюю сорочку, в то время как Гарри предпочел остаться в верхней сорочке и хлопковом белье — сидели в кабинете графа, куда Гарри и не надеялся проникнуть с такой легкостью.        — Что пообещал тебе Дамблдор за выполнение своей просьбы, м?        Том Риддл возился с бумагами на столе, строя чрезвычайно занятой вид, хотя Поттер не мог сказать с ходу, действительно ли он был столь занят. Гарри же, закончив первичный осмотр кабинета, расположился на кожаном диванчике с максимальной видимой беспечностью.        — Ты имеешь в виду компромат на тебя? — он склонил голову, посмотрев на графа из-под челки и словив на себе тлеющий взгляд. — Тебе и самому известно мое положение в обществе. Думаю, желание примкнуть к кому-то сильному должно быть тебе понятно...        — Тогда останься со мной? Ты не мог не увидеть, что на нашей стороне куда больше... перспектив.        — И чего же ты хотел бы взамен? Неужели милорд настолько соблазнился моим телом? — Гарри облизнулся и, прогнувшись в спине, закинул левую ногу на спинку дивана, раскрывая себя для Риддла. Видя, как дрогнул кадык графа, он скользнул рукой вниз, поглаживая себя по бедру в том месте, где кожу обнажила соскользнувшая только что сорочка.        — Я бы хотел, — Том Риддл подался вперед и встал из-за стола, обходя диванчик и становясь между разведенных ног. Теперь сглотнул уже Гарри, почувствовав, как член предательски дернулся, когда шершавые горячие ладони обхватили его бедра и раскрыли еще шире. — Я бы хотел, чтобы ты добывал компромат не для Дамблдора, а для меня. Ты ведь послушный мальчик? Хочешь меня порадовать?        Наклонившись ниже, он схватил Гарри за сорочку и поднял его так, чтобы он сел. Перед лицом его оказался вызывающе напряженный член графа. Поняв не очень изящный намек, он расстегнул брюки мужчины и вытащил член.        Слегка поглаживая, он приблизился к нему и выдохнул:        — Хочешь, чтобы я стал твоим двойным шпионом? Неужели у тебя нет своих засланцев в оппозиции?        Его грубо оттянули за волосы и он, чувствуя невыносимое томление, разомкнул губы, чтобы в следующую секунду обнаружить свой рот непристойно натянутым вокруг чужого члена. Сильными движениями его беспощадно имели, как какую-то падшую женщину. Как же удивительно для Поттера было собственное тугое возбуждение, копившееся внизу живота с каждым толчком. Ну надо же, кто бы мог знать, что грубый оральный секс с мужчиной входит в круг его предпочтений...        — Есть один, но в последнее время его данные не столь... точны, — Снейп. — Но ты кажешься мне более перспективным... о, да. Да, Гарри, старательнее. Ты определенно можешь быть старательнее...        Член больше не терзал его рот, теперь Поттер сам с рвением насаживался на него, облизывая и обсасывая головку, постанывая, когда надо, и в ответ чувствуя языком подрагивание чужой плоти. Было в этом что-то захватывающее.        На мгновение он отстранился:        — Если так желает мой лорд... Но что же послужило причиной вашей с Дамблдором борьбы? Земель в Англии всегда хватало на всех, разве нет?        В этот момент раздался стук в дверь, и Гарри, только начавший направлять беседу в нужное русло, почти готов был чертыхнуться.        — М-милорд, — по голосу Гарри узнал вездесущего Барти.        — Не сейчас, — Риддл рычал, а не говорил.        — Но, м-милорд, дело срочное, Северус Снейп...        — Иду, Барти.        Мужчины замерли, тяжело дыша. Риддл, возвышавшийся над ним с обволакивающим темным взглядом, все еще напряженным и влажно блестящим членом, представлялся ему самим Эротом, растрепанным и соблазнительным.        Не кинув более ни взгляда в сторону Гарри, Риддл принялся методично облачаться в свои одежды. Вернувшись к своему привычному — и менее откровенному — виду, он выпроводил Гарри обратно в спальню под благовидным предлогом, запер кабинет и, как полагал Поттер, ушел вместе с Барти.        Уже зная, что в кабинете нет того, что он ищет, Поттер, не теряя времени, подобрал свою одежду, наскоро привел себя в приличный вид и выскользнул из спальни, отперев замок — и когда только его успели запереть тут? — простенькой отмычкой, вытянутой из-под стельки в ботинке.        Единственным местом, которое могло пролить свет на все тайны графа, оставались подземелья.

***

       Беспокоиться о конспирации не было больше ни желания, ни нужды — он знал, что его раскроют в считанные часы, как только Риддл обнаружит его отсутствие в комнате.        Сырые подземелья были не самым приятным местом, где ему доводилось бывать, да и особняк сам по себе кишел врагами, но ничто из этого Гарри не волновало. Лабиринт из темниц и мокрых прутьев сулил ему разгадку, и он спешил в самое его сердце с неуклонной уверенностью.        Почти все темницы были пусты или содержали трупы забытых там заключенных. Вид некоторых из них наталкивал Гарри на мысли о жертвоприношениях. Когда же он увидел в одной из камер скованный цепями, окровавленный труп женщины, на лбу которой был вырезан уруз, у него не было никаких сомнений в том, для какого ритуала послужила смерть несчастной. Челюсти его сжались.        Он бы запросто заблудился в лабиринте, если бы не ранее переданные Снейпом чертежи, отражавшие планировку особняка. Однако благодаря Северусу он знал, куда идти. Ноги привели его в самый центр подземелий, и дверь открыла перед ним, наверное, самое зловещее место в здании.        Темный ритуальный зал был просторен и пуст, если не считать алтаря, раскиданных в пространстве вокруг него свеч и зажженных благовоний, слабо маскировавших запахи разложения, страха и убийств. Не сразу Гарри заметил пыльное полотно, расположенное в центре передней стены. Картина оказалась неухоженной, местами стертой и прогнившей — едва ли это говорило о бережном отношении владельца.        Поттеру пришлось хорошенько приглядеться, чтобы распознать в серой выцветшей мазне силуэт женщины. Сгорбленная, наполовину скрывшая лицо за копною спутанных волос, она вызывала жалость и желание сконфуженно отвернуться. Болезненную асимметричность ее угловатого лица подчеркивали раскосые глаза — серые, пустые, безжизненные. Единственной яркой деталью был поблескивающий на ее груди изумрудный медальон, заключенный в серебро. Словно настоящий.        — Она была уродлива, не правда ли? — за спиной не было слышно шагов, но Гарри затылком чувствовал приближение Риддла. — Слабое, никчемное существо.        — Поэтому ты заставил ее смотреть на все ужасы, которые здесь происходят? Наказываешь?        Том рассмеялся тихо и очаровательно, будто ему действительно было весело.        — Не преувеличивай, это всего лишь картина.        — А эта книга — всего лишь сборник страшилок на ночь?        — Ах, эта? — Риддл задумчиво посмотрел на древний талмуд в своей руке. — Неужели за этим вы со Снейпом гонялись столько времени? Никогда бы не подумал, что Дамблдор...        Теперь уже Гарри позволил себе от души расхохотаться. Подобно Риддлу бесшумно ступая по темному мраморному полу, он под пристальным напряженным взглядом обошел алтарь и прислонился к нему грациозно и расслаблено. Хотелось курить.        — Ох, Том, «Волхование всех презлейшее» действительно должно быть найдено и уничтожено, но уже долгие месяцы главная наша цель — ты.        Напряженная тишина заполнила зал. Гарри пошевелился, отталкиваясь от холодного алтаря и подходя к графу, замершему подобно каменной статуе, холодной и вечной.        — Как же ты красив, — Поттер нежно провел тыльной стороной ладони по напряженной скуле. Темные глаза блестели в свете мерцающих языков пламени. — Ничуть не изменился со дня убийства четы Риддлов, не так ли, Том?        Глаза графа оставались безучастными и колючими и не отрывались от поглаживающей руки Поттера на своем лице, не подтверждая и не отрицая чужих слов.        — Ведь ты убил их всех, и с той трагедии прошло уже тридцать лет, а ты словно ожившая фотография из газетной статьи об их смерти. И леди Хепзибу убил тоже ты, и наследника титула лорда Диггори. Мы знаем о тянущемся за тобой кровавом следе...        Невозмутимость почти покинула Тома Риддла, и рука его — холодная и неумолимая — сдавила горло Поттера. Через крепкую хватку все еще просачивался булькающий смех.        Риддл зарычал:        — Дневник...        — Дамблдор... ах-ха... нашел его... очень давно...        В порыве ярости Риддл отшвырнул от себя Поттера за горло, и тот, не сопротивляясь, с глухим шлепком рухнул на мраморные плиты, все еще посмеиваясь. Растирая раненое горло, он хрипло продолжил, пока граф метался по залу, беспорядочно пропуская свои волосы сквозь пальцы.        — Наш Орден знает о тварях, подобных тебе, Риддл! Политическая власть ведь лишь прикрытие. На самом деле все эти годы ты охотился за бессмертием, верно?        Голос Риддла наполнил зал змеиным шипением, пробирающим до костей:        — И мне удалось его достичь, глупый Поттер. Люди слабы, чтобы пользоваться возможностями темной магии, они считают ее вымыслом, опасным и недопустимым, но подумай о том, что тьма могла бы спасти твоих родителей, если бы Джеймс Поттер не оказался таким упрямым...        — ТЬМА УБИЛА ИХ!        Напускное спокойствие слетело с Поттера, простое упоминание родителей сорвало с него все маски, разрушая игру. Он вскочил на ноги и в одно движение преодолел разделявшее их с Риддлом расстояние, готовый сцепиться со врагом врукопашную. Первая пара ударов была отражена Томом с гораздо большим трудом, чем он рассчитывал. Словно пантера, Поттер был гибким и жестким одновременно. Один из его ударов достиг лица Риддла, оставив на скуле алеющий след, и граф подивился силе и точности, с которыми он был нанесен. Он вновь прошелся рукой по свой шевелюре, на этот раз уже не растрепывая, а поправляя прическу, и усмехнулся.        — И тьма же может воскресить их, но вы с Северусом, очевидно, слишком глупы, чтобы это понять, — они вновь сцепились, безоружные и яростные. Колотя друг друга без правил, как последняя уличная шпана. В итоге Риддл отошел к стене, облокачиваясь на нее затылком и утирая разбитую после их столкновения губу. Из-под полуопущенных ресниц и лохматых кудрей он с насмешкой смотрел на запыхавшегося Поттера. — Я убил его, Гарри Поттер. Пока ты рыскал по моим темницам, я убивал его неспешно и мучительно. Смерть Северуса была бездарной, но тебе, Гарри, я могу пообещать, что твой дух станет чем-то большим, чем-то великолепным... он послужит высшей цели, переродившись в моем ритуале.        Застигнутый врасплох, Поттер почувствовал, как его крепко обвивают чьи-то руки. Мучительно медленное дыхание обдало его шею, когда в мраморных отражениях он распознал за своей спиной полубезумного Барти. Он оскалился.        — Смерть лорда Снейпа вовсе не стала напрасной — благодаря ему мы смогли подобраться к тебе так близко, понять, что ты такое. Сегодня его главной задачей было дать мне время и ключ к разгадке, и теперь, когда он справился...        Глаза Поттера, словно наполнившись силой, сверкнули ослепляющей зеленью. Упругой и мягкой кошкой он вывернулся из объятий Барти и, взмахнув оказавшимся в руке клинком, слитным росчерком разрезал горло лакея, как мягкое масло.        — ...я наконец-то нашел ответ...        Клинок из кости последнего василиска, опутанный рунами и драгоценностями, засветился подобно глазам своего хозяина и, ведомый его рукой, впился в центр портрета бывшей леди Гонт. Полотно треснуло на месте сверкающего медальона и почернело под аккомпанемент животного крика Тома Риддла. Последний крестраж был уничтожен.        В следующий миг Поттер был сбит с ног обезумевшим врагом. От достоинства и интеллигентной учтивости не осталось и следа — лишь безумный страх и жгучая ненависть, текущие по венам. Лицо красавца заострилось и побледнело, становясь змеистым и неживым.        Чудовище, разорвавшее душу. Гарри слышал страшные истории о монстре, что скрывался под личиной человека. Много лет назад лорд Дамблдор, основатель Ордена по борьбе с тьмой в этом мире, смог найти его дневник. Фигура нового лорда Риддла всегда была окутана мраком. Неотразимый и неприступный, он не старел и не улыбался глазами. Но только раздобыв и прочитав дневник — историю того, как человек, отрывая кусочки собственной души и запечатывая их внутри предметов, неких «крестражей», с каждым кровавым ритуалом все явственнее становился похож на чудовище, — Орден осознал, с чем он имел дело. С осквернением души, неограниченной жестокостью и жаждой власти, с желанием воспарить над самой смертью. В этом существе больше не было ничего людского, и полнившиеся слухами легенды дали ему новое, нечеловеческое имя.        Волдеморт.        Гарри наконец мог бы свершить свою прекрасную месть темным силам, прикончив Риддла во имя родителей и спасения невинных. Как же долго он ждал своего триумфа — все время он находился в поиске равного себе, достойного противника. Всю свою жизнь он готовился к этому моменту. Истирал в кровь руки и ноги, превозмогал болезни и боль, учился драться и одержимо постигал азы магии, ползал по диким лесам и взбирался высоко в горы — Гарри всегда подгоняла одна-единственная цель, словно клеймом высеченная у него на лбу. Цель, за которую он с самого начала был готов умереть.        — ТЫ НЕ МОГ! Ты не мог узнать!!! Ты не мог о нем узнать!        Они катались по полу, и Риддл, хоть и ослаб теперь, обрел троекратную ярость. С отчаянием покалеченного зверя он кидался на Поттера, замахиваясь собственным ритуальным ножом, вытянутым откуда-то в порыве драки, пытаясь впиться в его шею острыми нечеловеческими зубами.        — В дневнике действительно... ничего не было... — задыхаясь, Поттер из последних сил оседлал бедра строптивого чудовища. Риддл выл, и безобразный звук звенел в голове Гарри, застревая в мозгу. — Подделка... в эбеновой шкатулке лежала подделка... Но медальон с картины сочился энергией... источал ее... и я все понял. Этот нарочитый отвод глаз мне помог.        — Древнее оружие всегда требует свою плату, чью бы жизнь ты ни отнял. Ты расходный материал, Поттер, — с каждой секундой Том Риддл, уважаемый граф и член палаты лордов, слой за слоем лишался человечности, как змеиной чешуи во время линьки. Его бескровная кожа становилась синей, губы истончались, а череп лысел. Злость уходила из его тела вместе с течением темной магии, наполняя истлевающее существо страхом и слабостью. — И ты будешь проклят, мальчишка, — захлебнешься в моем яде. Ты убьешь нас обоих, Гарри Поттер! Неужели готов к мучительной медленной смерти?        Склонившись над чудовищем, Гарри, не отрывая уверенного взгляда от красных ненавидящих глаз Тома Риддла, насмешливо прошептал в бледные тонкие губы:        — Смерть — лишь очередное приключение, Том.        Клинок нашел свой покой в чужой груди. Зал окутало протяжное эхо общей агонии двоих мужчин.