Призыв к умирающему

Легко быть слепым; не в прямом, а в переносном смысле. Можно быть слепым ко многому. Быть слепым к беспорядку, который вы создаете, здоровому и нездоровому беспорядку в комнате или последствиям своих действий. Быть слепым к своей личности, к тому, кто ты есть. Это то, чем она никогда не была. Доктор очень хорошо осведомлен о том, кто она, чем занимается, откуда пришла, какой путь прошла и как говорит. В глубине души она знает, кто она, и прекрасно осознает шаги, которые она предпринимает, но, когда ее внимание направлено внутрь, часто довольно легко пропустить что-то, происходящее за пределами ее собственного разума. За это она всегда будет проклинать себя. Это нелегко сделать. У нее не осталось ничего, кроме вопросов, замешательства и беспорядка: то, что она должна была увидеть за много миль и предотвратить. И все же она была так слепа. — Лив? - раздался тихий голос оклик ее имени, раздавшийся из дверного проема, еще больше разбудивший Доктора ото сна. Она ответила сонно, едва разглядев в темноте одетую в пижаму фигуру Хелен, закутанную в длинную до пола шаль. Полусидя, опершись на локоть и косясь на нее, она спросила ее, все ли в порядке, и позволила ей войти в безмолвную святыню своей комнаты. Хелен скромно шагнула вперед и подошла к краю кровати, низко опустив голову и опустив глаза. Уже одно это немного подняло тревогу, но все еще полусонная Лив не одумалась. — Вы… не будете возражать, если я переночую здесь, с вами? — тихо спросил лингвист, не выше шепота. Лив потребовалась минута, чтобы записать вопрос, и к тому времени Хелен уже оправдывалась. «Если нет, то все в порядке. Я знаю, это внезапно, просто я не могу уснуть и… — Все в порядке, иди сюда, — запротестовала Лив, перебивая ее. Она расстегнула толстые утяжеленные одеяла и отодвинулась в сторону, чтобы освободить место, позволив Хелен забраться рядом с ней. В момент напора лингвист заполз внутрь и убедился, что находится прямо напротив нее. Ее голова наткнулась на грудь Лив, а руки остались прижатыми к груди в маленьком пустом пространстве между ними. Чувствуя себя смелой, Лив уловила толику уверенности в самой глубине своей души и обняла Хелен, чтобы удержать ее прижатой к боку. Лингвист на мгновение напрягся, но быстро поддался ее теплу и зарылся в утешение, столь щедро предложенное. Для Лив это был момент надежды; момент тихого размышления и маленький огонек в конце длинного темного туннеля, который означал, что, возможно и только может быть, Хелен ответила теми трепещущими чувствами и любовью, которые она питала с того самого дня, когда они были пойманы с поличным в ее офисе. . Она с радостью позволила чувствам танцевать внутри себя, сдавшись на этот раз, когда она прижала к себе лингвиста. Для Элен это была мольба умирающей женщины; тот, который остался болезненно незамеченным медтехником. Это был не более чем последний момент глупой храбрости, тоска по тому, чего она не могла бы подстегнуть мыслями о том, что сейчас или никогда. Тем не менее ее попытки убедить себя в том, что она восприняла как ложь из доброй воли, было недостаточно. Медтехник проснулась ранним утром от пронизывающего ее холода, наиболее вероятной причиной которого было сползшее ей до талии одеяло. Она была готова снова натянуть их на себя и на свою спутницу, если бы не осознала, наконец, холод рядом с ней. Ей не нужно было делать это самой, свет на ночном столике зажегся сам собой с помощью ТАРДИС. Оглядываясь назад, она действительно хотела бы, чтобы этого не было. Зрелище, открывшееся ей, было болезненным. Океаны красного цвета на простынях и на ее собственной груди. В этом месиве запуталась дряблая фигура ее любимого лингвиста, уткнувшаяся лицом в матрац, и кровь — потому что она была именно такой — текла рекой изо рта и шеи. Лив бросилась вперед; против ее лучших инстинктов, говорящих ей, что она была здорова и действительно слишком поздно. Кожа лингвистки была бледной и холодной на ощупь, и переворачивание ее на спину не представляло собой приятного зрелища. Ее лицо искажено тихой болью, ее руки падают с горла, когда медтехник взбирается на окровавленный матрац, чтобы нависнуть над ней. Полностью на автопилоте она потянулась, чтобы найти пульс, зная, что не найдет. Она приоткрыла губы, чтобы осмотреть свои дыхательные пути, но обнаружила сгустки красного и лепестки цветов, смутно напоминающие розы пустыни. Она кричала и плакала и не знала, что с этим делать; с ужасом потерять свою подругу таким образом. Последствия ее смерти проявились лишь через несколько дней; Хелен тихо похоронила, а ее комнату убрали невидимые руки ТАРДИС. У нее нет выхода из этого - этого - для нее. Уже нет. Она пыталась вести себя разумно, но одно привело к другому, а разговор с Доктором — они оба горевали и старались не дать своим эмоциям взять верх — привел к перепалке, которая сразу же привела к перепалке. все дело на более высокой передаче. — Но Лив, подумай здраво, разве она не хотела бы, чтобы ты продолжала жить? Есть много передовых медицинских процедур, которые могут излечить вас». Она рассказала ему о том, что убило их горячо любимого друга. Он, конечно, знал, что это было, но Лив все равно рассказала ему все. Это было важно для ее рассуждений и того, почему она была так подавлена ​​в последнее время. «Я медик! Ты действительно думаешь, что я этого не знаю? Это болезнь стара как мир, и от которой никто так и не нашел решения. Болезнь ханахаки, широко известная среди людей, представляет собой довольно безжалостную болезнь, при которой человек начинает кашлять цветочными лепестками, когда страдает от односторонней любви или от того, что, по их мнению, является таковым. Есть только два способа прийти к естественному выводу. Либо цветы становятся твердыми и достаточно быстрыми, чтобы сделать дыхание невозможным, что приводит к медленной и мучительной смерти от удушья; или чувства возвращаются, цветы умирают и все хорошо. Ложь не работает, как и попытки убедить себя, что любовь взаимна. Медицинское вмешательство, конечно, есть, но оно холодное и жестокое. Хирургическое удаление было возможно на протяжении нескольких столетий, но когда инфекция удалена, все без исключения романтические чувства к любви человека также исчезают. «Если бы я сам помог, если бы я вынул из меня это, да… я буду жить; но я также никогда не буду любить ее снова. Я потеряю любую эмоциональную привязанность к ней, которая у меня была и есть! Я не хочу отпускать ее, Доктор, я не могу. Эта… неизбежность — все, что у меня есть! Все остальное ничего не значит!» «И что со всем этим? Что о вашей сестре? Ты больше никогда не увидишь Тулу». — Ну, я… Она не может закончить предложение, не может заставить себя объяснить неизбежное. Она ненадолго задумалась об этом; наверное слишком кратко. Тула стоит больше, чем мимолетная мысль, но по большому счету это не имеет значения. Их отец тоже был хронически болен, и в конце концов это его убило, поэтому нет никакого утешения в том, чтобы вернуться в Калдор и сказать Туле, что она скоро потеряет кого-то другого и что это оставит ее одну во вселенной. Ей лучше думать, что ее младшая сестра все еще находится где-то во вселенной и что-то меняет. Ей никогда не придется узнать, как все пошло. Возможно, это эгоистично, предпочесть любить мертвую женщину еще несколько дней, а не прожить целую жизнь, здоровую и радостную среди звезд. Она не будет счастлива. Не без Хелен. Итак, без ответа она покидает консольную комнату, уходит от Доктора, несмотря на то, что он кричал ей вдогонку. Она бесцельно бродит по ТАРДИС по коридорам, которые тянутся на мили. Она не уверена, заводит ли ее ТАРДИС по кругу или она действительно куда-то направляется, но ей все равно. Ну, до тех пор, пока она не натыкается на знакомую темную дубовую дверь с богато украшенной дверной ручкой и не решает, что с нее уже достаточно времени и махинаций с космическим кораблем. Лив какое-то время злится, быстро возвращаясь тем же путем, что и пришла, топая ногами, тихо злясь, но у ТАРДИС есть другие идеи. Время от времени она будет снова проходить мимо двери и тут же игнорировать ее. Она не совсем уверена, сколько раз это было, когда она, наконец, останавливалась и громко спрашивала, почему она должна продолжать проходить мимо него. ТАРДИС отвечает ей гулом, который должен успокаивать, но в сложившихся обстоятельствах ничего не дает. Лив все еще кипит и расстроена. Растущее жжение в ее ушах, говорящее ей успокоиться, игнорируется, и когда она сдается, находит рукой дверную ручку и открывает дверь, борьба полностью покидает ее. Она будет винить в этом знакомые виды и беспорядок в комнате, но на самом деле все дело в том, насколько холодно. Он тоже пахнет по-другому, опустошенный и заброшенный. Нигде нет видимых слоев пыли, но это только вопрос времени. Прошла всего неделя, оно придет. Изменения неизбежны, и время ни для кого не останавливается. Даже для тех, у кого есть ТАРДИС. Лив нерешительно ходит по комнате. Темно, если не считать включенной небольшой электрической лампочки у рабочего стола Хелен, отбрасывающей мягкое оранжевое свечение на окружающее пространство. Ее тянет к нему, как мотылька к пламени, она спотыкается о свои ноги, обнимает себя и идет вперед. Не нужно много времени, чтобы разобраться в беспорядке на поверхности стола. Сложить один и два совсем не сложно. — Ты знал… о, ты знал… почему ты мне не сказал? Она кажется раздраженной и потерянной. Пока она смотрит на стопку книг о конкретном и довольно уникальном состоянии, которые все еще беспорядочно свалены в правом углу стола, ТАРДИС гудит ей так, что это звучит как брань. Лив лицемерит, она это знает. - Я знаю…. Я тоже мог что-то сказать, я… я мог спасти нас, я мог спасти ее. Я знаю. Я просто не думал, что... с ней и... блять... Ее собственное состояние не улучшилось, и если что, в сочетании с горем, которое следует за ней, как тень, оно только прогрессировало быстрее. У нее щекотание в горле, от которого она никак не может избавиться, и хотя она еще не болит, она знает, что это произойдет достаточно скоро. Вот почему она так избегает Доктора в последнее время, каждый кашель и каждая гримаса заставляют его смотреть на нее так, будто она вот-вот рухнет из самой жизни у его ног. Она, конечно, понимает его горе, но ей невыносимо смотреть на это. Это почти заставляет ее желать, чтобы эта болезнь прогрессировала еще быстрее, чтобы забрать ее и покончить с этим. В прошлый раз, когда она была больна, и смерть нависла над ее плечами, была надежда, слабый шанс, что они найдут для нее лекарство, и они это сделали, даже не осознавая этого. Теперь такого нет. Несмотря на технологический и медицинский прогресс, лекарство от него по-прежнему такое же варварское, как и в двадцатом веке, и, когда она приняла решение, это лишь случай. На столе Хелен есть письмо. Он лежит в пустом конверте без имени, чтобы указать, кому он адресован. Дрожащими руками она поднимает его с поверхности. Ее сердце побеждает в споре о том, стоит ли ей вообще хотеть ее прочитать или нет, прежде чем она сможет осмысленно подумать об этом. «Я не думаю, что смогу сдерживать их дольше; становится так трудно скрыть кашель и случайные розы, довольно навязчиво подкрадывающиеся к моему горлу. Они безжалостны, и сколько бы раз я ни пытался убедить себя, что все будет хорошо, я знаю, что этого не будет. В глубине души я прекрасно знаю, чем это закончится. Думать, что будет иначе, было бы глупо с моей стороны, и моя мать воспитала меня лучше. Дыхание с каждым днем ​​становится все труднее; Я полагаю, что едва могу получить воздух, который строго необходим. У меня в груди что-то хрипит, и я почти удивлен, что до сих пор никто не заметил; особенно Лив. Обычно она такая наблюдательная, и частенько тыкает прямо сквозь мой фасад. С осторожностью конечно, но она умна и сообразительна. Хотя в последнее время она казалась озабоченной. Я буду скучать по ней больше всего, ясно. Меня не переубедить в обратном, так как она и есть тому причина. Или, ну, было бы невероятно грубо с моей стороны сказать, что это не так. Это скорее мои чувства к ней и то, как быстро они прогрессировали. Таким образом, я не могу пойти к ней с таким состоянием. Единственным выходом для нее было бы вырезать их из меня, а я не позволяю ей это сделать. Быть с Лив, даже если мы не вместе, как я отчаянно хотел бы, было лучшим, что когда-либо случалось со мной. Я знаю, что такая любовь — дурацкая затея и что она более чем немного аморальна с последствиями, с которыми я слишком хорошо знакома и не могу отпустить. Сколько бы раз мне ни доказывали обратное, я боюсь, что она может вообще не ответить на мои чувства и что я потеряю ее навсегда. Рационально я знаю, что с холодными объятиями Смерти, окружающими меня таким, какой он есть, я все равно потеряю ее, но, по крайней мере, мне не придется видеть неизбежное отвержение в ее глазах. Боль и обиду, которые я мог бы – причиню – причинить ей, я не думаю, что смог бы с этим смириться. Но с другой стороны, меня учили всегда быть честным; это конфликт. Я мог бы держать свой рот на замке и позволить ему тихо погрузиться в ночь, или я мог бы быть честным и сказать ей, что я чувствую, в крайне маловероятном шансе, что это может помочь мне, и что она чувствует то же самое. . Возможно, эгоистично, это и к лучшему. По крайней мере, я разгружаюсь, и если я прав, а она нет, то мне, может быть, на мгновение станет легче, на сердце у меня полегчало. Даже если это будет означать, что это косвенно проливает мою кровь на ее руки; ложь в конце концов доказала, что не помогает. Чувства не выбирают, я полагаю. Я скажу ей сегодня вечером. Если я разбужу ее, мне будет очень жаль, но у меня здесь не так много вариантов. Я бы ненавидел себя еще больше, если бы не попрощался с ней, пусть даже без слов. Я пойду тихо, но с открытым сердцем… " Письмо обрывается резко, без имени и без даты внизу. Бумага скомкана, как будто ее слишком крепко держали. На дне есть темно-коричневое пятно, наполовину смахнутое в попытке очистить его, но безрезультатно. В конце концов она ей ничего не сказала, вероятно, ее нервы взяли над ней верх; или, возможно, потребность избавить Лив от знания неизбежного. Однако в том-то и проблема, что всего этого можно было бы избежать, если бы кто-то из них просто что-то сказал. Непрошенные мысли о Хелен, кашляющей изнутри, сидя за столом посреди ночи, легкие и трахеи, разорванные болезнью, медленно убивающей ее изнутри, и пытающейся стереть свои бумаги, скорее всего, огорченной, приходят в голову. ее слишком легко. Окровавленный коричневый носовой платок, который когда-то был белым, книги, грязная одежда, разбросанная по ее гостиной, которую она не удосужилась почистить, зная, что она больше не понадобится… она отдалась этому задолго до сегодняшнего вечера, и эта мысль Одного этого достаточно, чтобы выбить из нее все разочарование и гнев, заменив их глубоко укоренившейся печалью. Слезы текут по ее щекам без ее разрешения, и, не заставляя себя двигаться, она обнаруживает, что неторопливо идет к массивной кровати с балдахином. С бумагами, крепко прижатыми к груди, она падает на смятые простыни, которые до сих пор сильно пахнут лавандой и какими-то духами, которыми, как она знает, Хелен часто пользовалась. Затем плотина полностью прорывается, когда медтехник сворачивается в тугой клубок вокруг одеял и подушки. Она лежит там часами. Неподвижность, конечности устали и тяжелы. Горе все больше проникает в ее кости, как тяжелый груз, привязывающий ее к поверхности кровати Хелен внизу. Это эгоистично. Смешно и эгоистично. Но какой смысл пытаться прожить жизнь без нее, зная, что конец близок? Она могла бы также помочь ему вместе. Это не сознательный выбор, но она все же его делает. Это будет не первый раз, когда она долгое время остается без еды, без движения и без какого-либо социального взаимодействия. Часы скоро превращаются в дни. Дни, потраченные на то, чтобы ухватиться за последние слова, которые не были такими уж окончательными; срывая крошечные фиолетовые цветы, которые скорее щекочут ее, чем ранят. Если бы не слизь, кровь и жгучая боль в теле при вдохе и выдохе, она могла бы списать это на обычный кашель. Острую боль в ребрах можно было списать на синдром Титце, вызванный сильным кашлем. Она знает лучше, чем это. Она дрянной медтехник, не заботится об этом, но на самом деле… она не хочет. Чувства стоят гораздо больше, чем лечение. Ее дыхание становится поверхностным и едва прерывистым; не то чтобы ей нужно было много, проводя большую часть своего времени, перевернувшись наполовину на живот и ровно ничего не делая, кроме как проживая последние оставшиеся минуты в одиночестве. В момент тишины она представляет, как Хелен проводит пальцами по ее волосам, даруя ей момент покоя между болью, к которой она онемела, и усталостью от жизни. Ей требуется слишком много времени, чтобы понять, что это Доктор. Каким-то образом, несмотря на смутные бредовые моменты и едва пришедшую в себя сознание, она остановилась, положив голову ему на колени, а он тихонько гладил ее по волосам. Это его манера пытаться успокоить ее, не раздражая и не вмешиваясь. Он чертовски хочет, она это знает. Он подводит себя, позволяя ей уйти, но он уважает ее желания, и это больше, чем сделал бы кто-либо другой. Он говорит ей не говорить, даже если она хочет. В момент слабости она хочет сдаться, извиниться перед ним. Кричите на него, что он должен был приложить больше усилий, чтобы убедить ее, что это не так. На одно поразительно долгое мгновение смерть пугает ее; то, чего он никогда не делал раньше. А потом его нет. Ее пальцы находят опору на одной из его рук, свободно предложенных ей, и она крепко сжимает ее, в то время как ее тело борется за контроль над собой. Больше нечего контролировать. Ничего не остается делать, как сдаться. Тем не менее, тело этого не знает. Даже смирившись с этим, насмерть, он обратится к своим инстинктам выживания и будет вести бесполезную борьбу. Итак, Лив кашляет, трясется и недоумевает, как Хелен сделала это так тихо. Она не замечает тихих рыданий над ней и темноты, надвигающейся снизу. Мало утешения в том, чтобы не умереть в одиночестве, но и того немногого, что есть, достаточно. Она понимает это сейчас.