Шагнуть в темноту

В субботу около десяти утра залитую светом квартиру разбудил телефонный звонок. Несмотря на то, что эскизы и скетчи множились, серьёзных работ у Доминика Вэйла всё не возникало, даже не зарождалось, и его это немного тревожило. Он был рад, что появился лишь один заказчик, потому что давно не окунался в такой опустошающий и непонятный кризис. Оставалась надежда, что он всего лишь не смог подобрать новый, достаточно комфортный распорядок дня, и творческое начало капризно реагирует именно на это. Потому, пусть он терпеть не мог несогласованные телефонные звонки, этот показался ему не раздражающим, а необходимым. — Я хотел бы приехать, — начал Рик после приветствия. — Мне нужен твой совет, что уж там. — Вчера я встречался с Ридом, ему тоже потребовался совет, — отозвался Доминик. Совсем недавно мир его рухнул, постепенно разрушилась большая часть ритуалов и привычек. Он своими руками уничтожил некоторые из них, подрубил собственные корни, и теперь ему нужно было не восстанавливать прошлое, но найти нечто новое. Перетащи он в этот город всё таким же, каким оно окружало его прежде, и ничего бы не вышло. Пусть Рик обещал приезжать по средам, чтобы сохранить хоть какой-то остов прежних отношений, и Доминик не возразил, в глубине души он точно знал, что из затеи ничего не выйдет. Символично, что первая встреча с недавним прошлым произошла вовсе не потому, что приехал старый друг. И не менее символично, что и старый друг решил приехать, когда в новую жизнь заглянули тени недавно пережитого. Доминик собрался с мыслями и задал нужный вопрос: — Ты тоже занят в новом деле? О нём и хочешь поговорить? — Не совсем, — Рик словно замялся. — Мне действительно лучше приехать, а не объяснять вот так. Не знал, что этот федерал, Саймон Рид, пытается поддерживать с тобой отношения. Доминик оценил напряжение в его голосе и предположил, что Рику неудобно разговаривать. Последовав совету Саймона, Доминик, выбрав сонный и тихий городок, максимально не похожий на тот, где недавно протекала вся его жизнь, не стал приобретать дом, а арендовал небольшую квартиру-студию в комфортабельном здании, построенном недавно. Здесь был минимум вещей, но Доминику отчего-то казалось, что этот спартанский характер жилища пойдёт ему на пользу. Он отказался и от любимого автомобиля, и от многих других предметов, без которых прежде не мыслил себя, как будто старался таким образом замести следы. Был ли в этом смысл, когда для всех, кто ему встретился, он выглядел чужаком? Странно ли, что он всё равно не испытывал никакой тоски оттого, что прежние люди остались где-то позади? — Приезжай, когда именно ты будешь? — продолжил он, не став акцентировать внимания на фразе о Риде. В конце концов, не то чтобы Саймон Рид действительно поддерживал с ним отношения. — Дай подумать, — Рик замолчал надолго, и Доминик слушал тишину, заполненную только дыханием, и представлял, что на другом конце провода может находиться совсем не Рик, а безумный сталкер или кто-то ещё хуже. Наконец Рик сказал: — Я приеду ближе к пятнице, позвоню. — Без проблем, — согласился Доминик, внутренне поморщившись, и отключился. *** Городок этот действительно был очень спокойным, и, только приехав, Доминик осознал, что выбор получился не самым лучшим. Он впервые ощутил на себе такое количество взглядов, взглядов, которые он никак не мог истолковать, никак не мог прочесть. Здесь были столь редки новые лица, что каждый встречный с любопытством рассматривал его, едва ли не готовясь заговорить. Пока Доминик добирался до квартиры — а машину ещё предстояло арендовать, потому передвигался он пешком, — постоянное внимание, ненавязчивое, но всё же заставлявшее всё время ощущать напряжение, утомило его более чем. Он мечтал раствориться в толпе, но здесь это явно не удалось, а значит, требовалось принять такой поворот и поскорее. Впервые поднимаясь по лестнице — в лифте кто-то был — Доминик чувствовал, что готов навсегда отбросить всё прежнее, чтобы найти новые, более крепкие нити, что смогут удержать его в хрупком балансе с социумом, как это было раньше. Войдя в квартиру и заперев за собой дверь, Доминик встал в центре помещения, среди потоков солнечного света и наконец-то в полной мере ощутил то самое, зачем сбежал сюда. Одиночество. В какой-то мере привычное, в какой-то — совершенно новое, это одиночество было скорее другом, чем врагом. Доминик едва не улыбнулся себе. Может быть, он ещё вернётся к прежнему образу жизни, но пока что жаждал сполна насладиться обретённой свободой. Помрачнел он позднее, когда снова пришли воспоминания о настороженных и любопытных взглядах. *** Выгнав из головы день приезда, Доминик вернулся мыслями к Саймону Риду. Можно было сказать, что он почти не жалел о своём поспешном бегстве из более крупного и более шумного города, не вспоминал об устоявшихся ритуалах, о забытых обедах с друзьями и ресторане в пятницу, и даже вполне мог представить, как живёт тут не полгода, как запланировал, а дольше, много дольше. Быть может, даже приобретает дом. Однако в солнечный понедельник, около десяти утра, когда он как раз собирался покинуть квартиру и прогуляться — ведь у него уже появлялся новый размеренный распорядок дня, раздался звонок телефона. Доминик посомневался, стоит ли поднимать трубку, но всё же ответил. — Доброе утро, Доминик, это Саймон, — послышался знакомый голос. — Мистер Рид, — с неудовольствием откликнулся Доминик. — Чем могу быть вам полезен? — Хотел бы встретиться с вами на следующей неделе. Вы можете сами назначить день, когда это будет наиболее удобно, — Саймон помолчал. — Возможно, вам покажется странным разговор, но… Я очень хотел бы побеседовать. — О чём? — не сказать, что Домиником владело любопытство, но он всё же задал вопрос, который, как ему показалось, Рид должен от него ожидать. Обратил он внимание и на то, что стиль общения у Саймона словно бы неуловимо изменился. Неужели лишь потому, что он получил доказательства о непричастности Доминика к убийствам и теперь перевёл его в другую категорию своих контактов? — Объясню при встрече, если позволите, — Саймон усмехнулся. — Нет, я не собираюсь в чём-либо подозревать вас или же обвинять… — Надеюсь, что так, — Доминик потёр переносицу. — В пятницу мы могли бы встретиться. — Я заеду за вами, у меня есть адрес, — и Саймон не позволил ему возразить, повесив трубку. Доминик выругался, хотя ждал чего-то подобного, всё-таки Рид был ему понятен не до конца. Уезжая, он оставил адрес и новый номер телефона только Рику, понимая, что Эдгар, скорее всего, тоже узнает, но… Доминик не находил в себе сил доверять им в той же мере, что раньше. И дело было не в них, не в их действиях, не в возможной обиде и даже не в том, через что пришлось пройти, пока следствие завершало свою работу. Доминик утратил желание доверять кому бы то ни было вообще. Как оказалось, независимо от того, доверился ли он хоть кому-то, от Саймона Рида не удалось что-нибудь скрыть. Перестав прокручивать оставшийся в прошлом разговор, Доминик взглянул на часы. Пора было покинуть временное убежище — выйти за продуктами. В субботу в это время он направлялся к ближайшему супермаркету, наслаждаясь спокойной погодой, которая будто бы и не думала здесь сколько-нибудь меняться. Легчайший ветер дарил приятную свежесть, солнечный свет, тёплый и золотистый, отражался в окнах домов, рассыпаясь бликами по тротуару, и тихая улочка неуловимо изменялась, становясь почти волшебной. Даже не слишком симпатичная коробка торгового центра сияла зеркальными стёклами, совершенно преображаясь. На противоположной стороне трёхэтажное здание пряталось в зелени высоких деревьев, вероятно, вязов — в ботанике Доминик был не силён. Густые и раскидистые кроны дарили насыщенную тень, казавшуюся почти синеватой на плитках, которыми был вымощен тротуар. Ускользнув от внимания прессы, Доминик даже не знал точно, что теперь говорят о нём. Алекс обещал утрясти всё лично, а его попросил заниматься творчеством и ни о чём не волноваться. А особенно — не стремиться общаться с кем-то ещё. Доминику льстило, что теперь Алекс признаёт за ним право быть непредсказуемым, но, безусловно, он не собирался больше соприкасаться ни с Линдси, ни с другими блогерами, ни тем более с журналистами. Как не хотел больше видеться или созваниваться с Мадлен. Он вернулся к одиночеству и был этому рад. Кроме того, было кое-что, чего никто не мог у него отобрать — красота. Запоминая игру света и красок, Доминик представлял наброски, идеи, которые необходимо было поймать и оформить, и, думая об этом, вошёл в услужливо раздвинувшиеся двери. Когда он впервые прошёл по этой улице, чтобы купить себе первый в этом городе ужин, из супермаркета он вышел, когда солнце уже спряталось за крышами и улица погрузилась в приятные сумерки, синеватые, будто немного дымные. Небо оставалось потрясающе светлым, на его фоне кроны вычерчивались так чётко и ярко, как нарисованные тушью. Доминик, удерживая у груди бумажный пакет с покупками, ненадолго замер, наслаждаясь видом, а затем поспешил домой, ему хотелось немедленно взять в руки карандаш, как будто так он поставил бы точку, столь необходимую ему в этой истории. Точку, которая отделила бы его прошлого от него настоящего. Ему почти никто не встретился, и потому, оказавшись у себя, Доминик не чувствовал той оглушающей усталости, что днём. Можно было немного пренебречь привычками и заняться работой до сна. Пренебречь тем, что он собирался полностью изменить. Звучало смешно. Наверное, в этом была своя логика и правильность — отрицать даже мельчайшие детали. Как иначе можно было бы начать новую жизнь — а Доминик страстно жаждал её, ещё даже не представляя до конца, как именно собирается это реализовать. Быть может, с творческого расписания следовало начать? Ведь он жил картинами, жил ради них, и изменения в творческих ритуалах стали бы для него наиболее заметными. Сделав кофе, Доминик в тот вечер сел за стол, и вскоре лёгкие линии выплеснули на бумагу образы города, засевшие у него в голове. Скетчи, хотелось бы верить, пронизанные чувством одиночества и в то же время сопричастности. Доминик вписывал себя в новый для себя мир, вплетал в него, делая неотъемлемой частью. Поначалу он предполагал, что никогда не привыкнет к тому, что соседи по подъезду здороваются с ним, а на улице некоторые оборачиваются вслед, точно готовы подбежать и потребовать автограф. Но прошла неделя, и Доминик уже не уставал от этого столь же сильно. У него не получилось изменить момент пробуждения, но во всём остальном он кропотливо работал над новым расписанием и… над новым циклом миниатюр, которые выписывал акварелью и тушью в смешанной технике. Мольберт скучал в углу, а за рабочим столом Доминик проводил на несколько часов больше, чем прежде. К выходным он получил от Алекса е-мейл, в котором содержалось описание заказа. Писать сейчас подобные работы Доминик не хотел, но заказчик обещал дать ему больше времени, так что даже об этом Вэйл не волновался. Вероятно, сонная атмосфера небольшого города, затерявшегося на ладонях лета, навевала на Доминика особенное расслабленное настроение, но он заметно успокоился и даже почти привык, что теперь обладает куда меньшим пространством. Ему понравилось здесь, именно поэтому он решил, что непременно должен прогуливаться как можно чаще. Вечером и утром в будние дни улицы оставались практически пустыми, так что Доминик с нетерпением ждал назначенного им для себя часа. После первой же прогулки он почувствовал, что может полюбить эти места. В переулках таились творческие идеи, парки покоряли уединённостью, а район, который он выбрал для жизни, оказался очень зелёным, и высокие деревья с пышными кронами казались пришедшими в город лесными великанами, что подтолкнуло Вэйла к новой концепции. Он задумал серию картин, которые решил назвать «Мистический лес». И в тот понедельник благодаря всему этому он довольно быстро выбросил Саймона из головы. Солнечный свет красиво вычерчивал окружающие здания, и Доминик, повинуясь неясному влечению, двинулся в ту сторону, куда прежде никогда не ходил. В городе, конечно, было ещё немало мест, о которых он совсем ничего не знал. Дух исследователя, как оказалось, легко пробуждался в нём, позволяя отодвинуть прочь размышления, которые в четырёх стенах неизменно приводили в тревожное состояние. Улица, по которой он двигался, резко забирала вправо и обращалась лестницей с широкими ступенями. Насколько Доминик помнил карту города, впереди его ждала набережная, он не стал подтверждать этого, сверяясь со смартфоном, но чуть ускорил шаг. Здесь трасса была очень спокойной, мимо Вэйла пронеслась лишь пара автомобилей, да и прохожих оказалось немного. Возможность прочувствовать город без необходимости контактировать с людьми устраивала Доминика абсолютно… Он ещё не знал, что ждёт дальше. *** Пока он направлялся к кассам самообслуживания, взбудораженный звонком Рика разум напомнил, как буквально вчера Саймон позвонил и пригласил его спуститься: — Я жду у вашего подъезда, — сообщил он непринуждённым тоном, точно у них подобное было в порядке вещей. — В этом городке есть чудесный ресторанчик, он вам непременно понравится. — Когда это вы успели изучить мои вкусы так досконально? — проворчал Вэйл. Он давно уже был готов и последние пару часов не находил себе места от беспокойства, так что обычное раздражение в адрес Рида возросло в несколько раз. — Я знаю достаточно, — усмехнулся Саймон, — но, конечно, не всё. — Посмотрим, есть шанс, что вы заблуждаетесь, — Доминик отключился и последний раз поправил воротник рубашки. Удушливое волнение то настигало его, то отпускало. Но в любом случае Саймон Рид не мог принести хороших новостей. Машина действительно ждала у подъезда, и Доминик помедлил, прежде чем сесть на переднее сиденье. Устроившись и демонстративно пристегнув ремень, он посмотрел на Саймона. — Как насчёт того, чтобы начать говорить? — спросил он, не надеясь, впрочем, на успех. — Нет, сперва нам нужен обед, — откликнулся Саймон. — Моя история может показаться вам занимательной, а может — скучной, но вы всё равно заслужили отличный обед. — Мне это уже не нравится, — признался Доминик. Всю неделю он много гулял и мало работал. Неоконченные этюды множились в мастерской, но он знал, что непременно завершит работу над всеми идеями, вот только прямо сейчас ему требовалось взять столько новых впечатлений, сколько могли отдать улочки сонного городка. Однако ему не с кем было разделить свои чувства. Рик, безусловно, не забывал о нём и присылал е-мейлы, но Доминику казалось неправильным писать о таких мелочах в письме, а личной встречи, вопреки всем обещаниям, не наступало. Саймон завёл машину и выехал со двора, преувеличенно серьёзно всматриваясь в дорогу, будто не желал отвечать. Доминик, в общем-то, не слишком этому расстроился. Разговаривать с Ридом иногда было увлекательным, но чаще он раздражал. Конечно, можно было воспользоваться им, сбросив ему на голову хаотичные размышления, но делать это стоило бы уже во время обеда. — Полагаю, — вдруг прервал Саймон опустившуюся тишину, — вам некогда было смотреть выпуски новостей. — У меня нет телевизора, — и это была правда, Доминик обходился без него в этой квартире. — А в сети вы тоже игнорируете новостные порталы? — Со всей возможной тщательностью, — подтвердил Доминик. — Тогда вы не знаете о том, что творится в городе, — и Саймон коротко взглянул на него. — И даже ваши друзья ничего не сообщали? — Чёрт возьми, Саймон, что вам вообще надо от меня? — вспылил Доминик. — Отчего вы сами не убрались из города, почему второй раз возникли в моей жизни?! — О, эта история столь же загадочна, как убийства Аскольда, — Рид ещё мгновение помолчал. — И, возможно, и в этом деле вы мне существенно поможете. — Хотите всё-таки повесить какое-то дельце и на меня, потому что я слишком странный, чтобы жить в обществе? — сощурился Доминик. — Нет, с вашим-то алиби всё ясно, — Саймон качнул головой. — Всё не так просто. Я даже не могу сказать, с какого же факта начинается эта история. Одна эта фраза словно отбросила Доминика прямиком в прошлое. Он ведь всё ещё немного сомневался, было ли искусством то, что делал Терри Аскольд, но его убеждённость, что даже внутренние органы человека должны увидеть свет, до сих пор отзывалась морозом по коже. Сколько раз Доминик размышлял о концептуальности творчества, а всё никак не мог выбрать конкретную точку зрения. Он мог бы объяснить концепцию каждой своей картины, но при этом ему казалось, что критики, хоть и несут полную чушь, говорят куда убедительнее. Концепция Терри Аскольда ничем не уступала тем, о которых так любили порассуждать. Возможно, о ней уже заговорили не как о криминальной сводке, в конце концов, он ведь не следил за этим. И если появится ещё один преступник со схожим мышлением, то и его деяния будут балансировать на грани между искусством и кошмаром. Доминик неосознанно оглянулся на спокойного Саймона Рида, умеющего заглядывать в глаза чудовищ в человечьем обличье, но тут же перевёл взгляд на реку, мимо которой они как раз проезжали. Так получалось, что едва он сталкивался теперь с проявлением откровенной красоты или неприкрытого уродства, как внутри поднимались вопросы, что он тщетно пытался оставить в прошлом. В ресторанчике Саймон начал говорить далеко не сразу. Сначала он измучил официантку, уточняя детали заказа, затем долго дегустировал вино и только после этого, очевидно, напоровшись на откровенно мрачный взгляд Доминика, усмехнулся. — Прошу прощения, но очень трудно подобрать подходящее начало, — он покачал бокал, наблюдая, как вино плескается о стенки, оставляя едва заметный и быстро исчезающий маслянистый след. — В городе снова появился убийца, и опять это непростой человек. В сущности, Доминик, вы прекрасно понимаете и сами — в городе, в любом городе — происходят тысячи убийств, несчастных случаев, ситуаций, когда одно человеческое существо внезапно лишается жизни по вине другого. Это никого не удивляет, разве нет? — Я далёк от подобной циничности, — отвёл взгляд Доминик. — О, никто не превращается в монстра потому, что внезапно признаётся в подобных мыслях, — Саймон, прищурившись, посмотрел на него, но скоро снова увлёкся бокалом. — По-настоящему привлекает внимание лишь то, что сильно выходит за рамки. Как это было со стариной Терри, который так жаждал открыть нашему нутру путь к свету. Так было и с его коллегой, что мечтал привлечь взор своего личного бога. Вас, — и Саймон усмехнулся. — К сожалению, такие громкие дела всегда имеют резонанс, — тут Рид вздохнул, выдавая собственную усталость. — Как камень, брошенный в пруд, они образуют волну. Многие из тех, что слепо повинуются такой волне, остаются незамеченными и ненужными. У них, если говорить прямо, не хватает творческой жилки. — Кто-то попытался… — Доминик замялся, не находя нужного слова. — Подражать? Да, мы поймали нескольких, но это мелочи, — Саймон поставил бокал на стол. — Потому я и остался, чтобы довести до конца, дождаться, когда успокоится весь пруд, но… Бывает, камень, опустившись на дно, порождает нечто большее, чем рябь. Тревожит что-то в глубинах, вызывая к жизни, — Рид улыбнулся, похоже, ему нравилась собственная ирония, — чудовище, которое само становится новым камнем. — Я оценил метафору, — Доминик заметил, что к ним спешит официантка. — Однако, мистер Рид, я до сих пор не могу понять, что же заставило вас приехать сюда ко мне. — В городе появился некто, осознавший собственную власть, почуявший вкус безнаказанности, — Саймон кивнул официантке, и когда она ушла, сказал много тише, чем прежде: — Не думайте, что я точно знаю, зачем приехал к вам. За советом, быть может? Что вы скажете на это? — Как я могу дать вам совет, относящийся к области, в которой я некомпетентен? — Доминик слегка удивился. — Взгляните, — и Саймон положил перед ним смартфон. — Полистайте галерею. Доминик взял его с опаской. Ему не слишком хотелось знать, что там такое. Однако едва он увидел первое фото, как внутри всколыхнулось уснувшее, но никуда не исчезнувшее любопытство. То самое, которое прежде заставляло рассматривать жертв Терри Аскольда. Но на этот раз Доминик не восхищался жутким шедевром, не был возмущён плагиатом. Он просто не мог понять, что именно чувствует, а особенно, что должен чувствовать. Он увидел, что жертв было двое. Первый — мужчина, был лишён рук по локоть и ног чуть выше колена. Очевидно, преступник пытался сохранить ему жизнь, потому что раны — это было заметно на снимках покрупнее — были обожжены, как некогда останавливали кровь. Второй была женщина, у неё осталась одна рука и одна нога. — Последняя жертва умерла в реанимации, — добавил Саймон, хотя Доминику не нужны были подробности. — Ваше мнение? — Не вижу в этом кошмаре ничего, что можно хоть как-то связать с тем, что творили Аскольд и… — начал Доминик. — На первый взгляд ничего схожего, — прервал его Саймон. — Возможно, и вовсе нет общего. В конце концов, приехать к вам меня подтолкнула интуиция, а ей не всегда можно верить. Но скажите лучше, что именно вы видите в первую очередь? Что приходит вам, едва вы всматриваетесь в эту картину? — Уродство? — переспросил Доминик, потому что никакое иное слово не появилось в мыслях. — Уродство, — Саймон забрал смартфон. — Когда мы столкнулись с жертвами Терри, то были потрясены тем, что даже жуткое и отвратительное может выглядеть привлекательно. Прежде подобного я не видел, признаюсь честно. Когда же я попал на место преступления в этот раз, то ощутил странный диссонанс. Да, это уродливо, будто бы и нельзя подобрать иных слов. Но… Я не могу отделаться от мысли, что убийца совершает свои преступления так, чтобы оттенить красоту. — Не думаю, что это официальное мнение по данному делу, — Доминик прикрыл глаза, вспомнив мужчину, лишённого конечностей. — Пожалуй, вам стоило бы отправиться в отпуск. — Да, моё начальство тоже было бы не против отправить меня на покой, если бы я высказал это в открытую, — хмыкнул Саймон. — Чтобы всерьёз утверждать такое, мне нужны факты. Их, конечно, нет. И всё же мне кажется, что убийца пытается донести некое послание. Предупредить, например. — Знаете, Саймон, — Доминик отодвинул тарелку, потому что аппетит окончательно пропал, — я, конечно, не специалист в этом вопросе, и более того, я глубоко потрясён увиденным только потому, что уродство ранит меня. Могу сказать, что эти… жертвы напомнили мне обрезанные деревья. — Деревья? — сощурился Рид. — Да, заканчивайте свой обед, и, если у вас есть желание и время, я могу показать вам, что именно имею в виду, — Доминик вздохнул. — Я мечтал никогда не иметь с вами дел больше, Саймон. — Уважаю вас за откровенность, — опять усмехнулся тот. *** …Когда Доминик впервые приблизился к перекрёстку, где можно было наконец-то перейти к скверу, идущему вдоль реки, в глаза ему бросилось ужасающее уродство. Прежде он никогда не видел ничего подобного, потому теперь замер, пытаясь осмыслить и найти хоть какое-то логическое объяснение. Пожалуй, Доминик плохо разбирался в том, как взращивать сады, он, быть может, не смог бы различить некоторые породы деревьев, но всё равно ему казалось дикостью сотворить то, что прямо сейчас возникло перед его глазами. На противоположной стороне улицы деревья были подстрижены, но сделано это было явно не для красоты или художественного формирования кроны. Нет, были срезаны все крупные ветви, было отстрижено всё, и оставался только высокий — с двухэтажный дом пень, на котором робко отрастали тонкие веточки. Выглядело это чудовищно, а поднимающиеся поодаль пышные кроны акаций и вязов только подчёркивали всю ущербность этих обкромсанных остовов. Доминик всё-таки перешёл через дорогу, стремясь скорее миновать пострадавшие от человеческого замысла деревья, и углубился в сквер, где выбрал скамью подальше от аллеи, спрятанную в гуще зарослей. Усевшись там, он не вытащил скетчбук, рисовать сейчас даже наброски казалось неправильным. Сами собой пришли мысли о том, что кто-то с той же старательностью, с тем же настроением, с надеждой, что творит добро, может издеваться над людьми или животными. Воображение само собой нарисовало маньяка, который бы верил в то, что разрубленные на части люди выглядят заметно лучше. Да, во всём оказались виноваты деревья, гротескные пни, которые отчего-то жаждали жить и продолжали жить. Неужели кому-то и они могут показаться прекрасными? Доминик не хотел верить в существование подобного сознания. А ещё сильнее он боялся представить самого себя таким обрубком, лишившимся собственной сути лишь потому, что внезапно столкнулся с человеческой жестокостью. Домой он тогда отправился позже, чем собирался. В своих рассуждениях забрёл так далеко, что даже записал некоторые мысли, а после решил пройти вдоль реки и отыскать иную дорогу, только бы не столкнуться больше взглядом с изувеченными останками природной красоты. К сожалению, несколько дней спустя он нашёл ещё пару переулков, где так же варварски обстригли некогда восхитительные деревья, и теперь он старался избегать их, пусть и приходилось порой делать крюк. *** Вообще столь обыденный для городка факт разволновал его даже сильнее, чем взгляды местных жителей или необходимость порой сталкиваться с соседями в лифте. Вполне возможно, причина крылась в том, что тонко чувствуя красоту, Доминик просто не мог вместить в себя такое явное надругательство над ней. В ресторане этот ужасающий образ изуродованной человеком природы показался ему идеальной метафорой, которую и искал Саймон Рид, когда обратился к нему. Часом позже они вдвоём стояли на улице, рассматривая деревья на противоположной стороне. Всё такие же уродливые остовы, заставляющие Доминика чувствовать себя неуютно. Саймон долго молчал, а когда заговорил, голос его стал сухим и деловитым: — Слышал, что творческие личности частенько обладают чем-то вроде телепатии или экстрасенсорики. Они способны предсказывать события, например, открывать в своём творчестве такие моменты, которые ещё не произошли, но случатся обязательно. Верить в подобное я не мог… До сегодняшнего дня. — О чём вы? — Доминик был далёк от мистических тем, если не считать область творчества. Но он никогда не пытался перенести мистику в реальную жизнь. — Вы не могли этого знать, никто, кроме работающих над делом, не осведомлён об этом… — Саймон потёр висок пальцами, нервный жест выдал его волнение, и Доминик удивлённо вскинул брови. — Жертв лишили конечностей бензопилой, ровно как эти деревья. Отделённые части свалили кучей, как ветки. Вы не видели этого. — И? — Доминику не хватало одного кусочка, чтобы составить картину, столь очаровавшую Саймона. — Ваша аналогия настолько чёткая, насколько и ужасная, — Саймон повернулся к нему. — Пострадали главный архитектор города и его секретарь… *** Возвращаться из супермаркета в эту субботу он решил новой дорогой. Ему всё ещё хотелось найти маршрут, который бы помог избежать всех уродливых остовов, и пока что у него не получалось отыскать такой. Это немного напоминало игру с лабиринтом, а лабиринты и логические загадки часто увлекали Доминика и позволяли набраться сил перед очередной творческой авантюрой. О чём точно не хотелось размышлять, так это о том, что на самом деле Доминик так и не оправился от столкновения с Терри Аскольдом и его теорией красоты. Признать подобное было бы столь же неприятно, как расписаться в проигрыше. И Доминик всячески гнал от себя подобные ощущения. Сегодня же можно было спрятаться за мысли о Рике. Вспомнить, как они мучительно медленно сближались и… как быстро Терри Аскольд сумел нарушить гармонию их дружбы. Доминик хмыкнул. Похоже, некуда было бежать от осознания — да, он до сих пор не может освободиться. Что ж, говорят, что половина пути к освобождению лежит в признании проблемы. Облегчения, правда, Доминик совсем не испытывал, но, должно быть, оно могло прийти позже. Он повернул несколько раньше, чем обычно, и внезапно наткнулся на сквер, в котором сонно лопотал фонтан. На лавочках никого не оказалось, и, некоторое время поколебавшись, Доминик поставил пакет с покупками, сел на одну из них и вытащил скетчбук. Рисовать он не собирался, только бесцельно листал страницы, а мысли сами собой вернулись к фотографиям, которые показал Саймон Рид. Всё же нельзя было ставить в один ряд деяния Аскольда и даже жертв второго — Доминик по-прежнему избегал называть его по имени — с тем, что творил этот новый… экзекутор? Да, палач! Вот она, та самая идея, что может стать отправной точкой. Доминик почувствовал, как изнутри поднимается творческая волна. Ему не требовался скетчбук, чтобы зафиксировать новую идею, она захватила его целиком, так что пришлось порывисто подняться и пойти как можно скорее. Мысленным взором Доминик уже видел новую картину, чёрно-алую, с редкими вкраплениями оранжевого. Он видел, как кладёт мазок за мазком, оживляя образ на холсте, погружая безвинную белизну грунтованной поверхности в темноту. Его палача не сумеют расшифровать критики, они не прочтут, как на самом деле сплелись образы и смыслы. И этому Доминик был безгранично рад. Раз уж смерть не является искусством, то и эта картина им быть не должна. Но будет, она займёт одно из лучших мест на очередной выставке Анхелики. Никогда прежде Доминик не видел будущее полотно так восхитительно чётко и ярко. *** Вчера вечером, стоя рядом с Саймоном, Доминик не стал высказывать сразу вспыхнувшую в уме догадку — аллегорию на то, что в последнее время происходило с городом. Он рос, перестраивался и менялся, но и сам Доминик не раз отмечал, что новые идеи уродуют прежний облик. — Уверен, вы уже достроили мозаику, я, по крайней мере, точно да, — Рид заговорил сам. — Это убийство не из личной мести, но из мотивов… красоты. Как бы странно это ни звучало. Тот, кто стоит за этим, жаждет отразить в чужом теле то, отчего сам был потрясён, когда вышел на улицы города. Возможно, стоит искать того, кто недавно вернулся, как думаете? Доминик не ответил. Единственное, чего ему на самом деле хотелось сейчас, так это оказаться в студии, спрятаться среди собственных нарисованных миров. И не возвращаться в родной город так долго, пока все брошенные в пруд социума камни не лягут на дне совершенно неподвижно, а рябь не перестанет тревожить поверхность. Несмотря на то, что он испытал откровенное отвращение, вспомнив об оставшемся позади городе, обстоятельства складывались таким образом, что у него пробудилось любопытство. Если этот интерес внутри не угаснет, то ему придётся поехать обратно, чтобы не истерзать себя пустыми размышлениями. Но этого он не хотел. *** Уже взявшись за кисть, Доминик осознал ещё одну вещь — палач станет героем целой серии. Он будет из картины в картину помогать ему освободиться от самых тёмных идей, от самых неприемлемых мыслей, тех, что во множестве роились внутри, стоило только вспомнить недавние события. Набрасывая общие очертания, Доминик совершенно забыл тревогу, которая возникла исподволь из-за звонка Рика. Теперь в груди разливалось спокойствие, Доминик будто бы вернулся к тому ощущению, которое прежде особенно любил в своём творчестве. Он наконец-то сумел снова отворить двери, которые точно закрылись после соприкосновения с тем, что только маскировалось под искусство, но не являлось им. Палач, его образ, его символика, конечно, для самого Доминика были злой пародией, но он был уверен, что именно это никто не сумеет рассмотреть. Шутка, созданная ради самого себя и своего спокойствия, была именно тем, по чему он отчаянно скучал. Прервавшись на ужин, Доминик от нечего делать запустил выпуск новостей на ноутбуке. Не то чтобы ему действительно хотелось узнать хоть что-то, сколько он проверял, требуется ли сейчас подобный связующий мост с реальностью. В основном репортажи были не слишком интересными, и Доминик почти не слушал, лишь изредка кидая взгляды на экран. — Расследование ужаснувших общественность убийств продолжается, — с холодной профессиональной улыбкой заговорила ведущая. — Пока что журналистам не раскрывают никаких подробностей, мы знаем только, что обе жертвы скончались не сразу, а от полученных травм. Одна из версий следствия состоит в профессиональной деятельности обоих пострадавших, однако недавно из достоверного источника мы узнали и другую теорию… Доминик раздражённо закрыл крышку. Ему не хотелось слышать эту теорию. Ноутбук послушно уснул, а он сам некоторое время гипнотизировал чашку. «Интересно, если бы я не знал из уст самого Терри, почему тот вдруг решился… на совершение преступления, смог бы я до сих пор считать его творцом?» — спросил себя Доминик. *** Рик приехал, как и договаривались, они встретились в кафе неподалёку — Доминик отчего-то не хотел сразу вести его в квартиру, которую снял. — И какой совет тебе нужен? — уточнил он, когда им принесли кофе. Рик помялся некоторое время, а затем вздохнул: — Здесь так и не объяснишь. В целом мне нужен твой художественный взгляд. — Готовишь новую книгу? — как-то сразу догадался Доминик. — Не слышал, что ты занялся объёмным проектом. — Я работал по двадцать часов, чтобы подготовить материал и сверстать его, — Рик сделал глоток. Взгляд его был отсутствующим, и это резко контрастировало с тем, о чём он говорил. — Идея полностью поглотила меня. Наверняка ты поймёшь почему, едва посмотришь. Я не мог переслать почтой. — Опасаешься, что кто-то имеет доступ к е-мейлу? — Доминик почти не удивился. — И да, и нет, опасаюсь всего и сразу. Ещё и эти последние убийства… — Рик вздохнул. — Ты опять работаешь с полицией? — вырвалось у Доминика, но Рик только покачал головой. — Нет, сейчас я не хочу в это погружаться. Эдгар работает, да, но я сам держусь в стороне. Хочешь что-то узнать? — Пожалуй, Саймон сказал мне достаточно, — Доминик глянул на улицу. — Что ж, пойдём, посмотрим, что такое ты привёз. Они шли не самой прямой дорогой, потому что Доминику отчаянно не хотелось сегодня сталкиваться с деревьями, ставшими по вине человека памятником уродству. Рик молчал, Доминик предположил, что это от волнения, но не стал ничего спрашивать. Подобное уже бывало, и Рик прекрасно справлялся со своим настроением без его помощи. К тому же Доминик, как обычно, просто не знал, что сказать в качестве поддержки. Когда они поднялись в квартиру, Рик недолго постоял у окна, словно позволяя солнцу заполнить его светом, а только потом протянул Доминику флешку. — Всё здесь, — объявил он. — Не хочу ничего рассказывать заранее. — Как скажешь, — отозвался Доминик, усаживаясь к ноутбуку. Пока загружалась система и открывался файл, Доминик поглядывал на Рика с интересом, но тот казался захваченным созерцанием. Или волнением? Новый альбом с фотографиями. Доминик предчувствовал что-то такое, но всё равно не ожидал увидеть на первых же страницах пусть обработанный, но очень знакомый кадр. — Ты… хочешь использовать эти снимки? — удивился он. — Да, и с точки зрения закона я имею на это полное право, — Рик шевельнулся, но не подошёл. — Знаешь, похоже, я назову её «Шагнуть в темноту». Считает ли себя творящим тот, кто держит в руках бензопилу? Быть может, это такая современная скульптура? Или кем он вообще себя возомнил? Мстителем? Пророком? Отстаивающим идеалы? Или же на самом деле это убийство на почве ревности, и только Саймон Рид, столь же пострадавший и растревоженный делом Терри, мог предположить, что в мотивации преступника закралось иное сакральное значение? Порой Доминик хотел бы понимать людей, знать их, видеть их нутро. Но вот в такие моменты он ощущал себя не просто одиноким, а счастливым от одиночества, потому что если уж в людях скрывается вот эта натура, то иметь с ними что-либо общее было слишком противно. Шагнуть в темноту… — Понимаю, — протянул он, медленно перелистывая страницы. После обработки все фотографии утратили связь с реальностью, они стали совершенно чуждыми этому миру осколками искусства, и Доминик не мог объяснить этого впечатления. Слова вообще не хотели собираться во фразы. — Всё это… — подал голос Рик, — изменило меня больше, чем я предполагал. Альбом кажется мне единственным способом освободиться. — Возможно, так оно и есть, — Доминик надолго задержался на кадре, где крупным планом было снято человеческое сердце, сохраняющее эфемерную связь с телом. — Он называл это — увидеть свет, ты — шагом в темноту. Как это… — и опять слова исчезли. — Слышал, — кивнул Рик нервно, жест был таким, что на мгновение Доминик перестал узнавать его. — Я не смог найти там никакого света. Сейчас Доминик был склонен с ним согласиться, вероятно, под впечатлением от фотографий. Они-то точно раскрывали совершенно иные идеи. Непонятная тревога обняла Доминика, но тут же схлынула, оставляя после себя неприятное послевкусие. — Какого совета ты просишь? — Понимаешь, я не могу решить, стоит ли издавать это, — Рик взлохматил волосы. — Я столько работал, забыл даже, когда спал нормально, но теперь не могу заставить себя сделать последний звонок. Если я приношу тьму, разве стоит она того, чтобы быть растиражированной? Чтобы стоять у кого-то на полке? Это вопросы такого порядка, которые раньше никогда не возникали передо мной. Я точно знал, что делаю и почему. — Это достойная работа, — осторожно начал Доминик. Взгляд его скользил по немного выпачканному в крови золотистому завитку волос, снятому крупно и детально. Сквозь завиток падал единственный тонкий лучик света. — Не представляю даже, когда ты успевал сделать такие снимки наряду с рабочими… Конечно, её не стоит выпускать большим тиражом, но и Scene of the Crime… — То была детская игрушка, — прервал его Рик. — Нельзя даже сравнивать. Впрочем, мне ясно, о чём ты. — Для тебя это важно, несправедливо будет уничтожить такой труд. Искусство… должно подталкивать общество к переосмыслению, — Доминик наконец-то перелистнул страницу, чтобы обнаружить хрупкую женскую ладонь, просвечивающе-бледную на серо-красном бетоне. — Этот альбом даёт немало… — он замолчал, слишком уж ненатурально это звучало. — Никто не будет даже предполагать, что это фотографии с реальных мест событий, — зачем-то объявил Рик. — Такова наша договорённость с федералами. Художественный вымысел… — Интересная легенда, — Доминик моргнул и слишком долго держал глаза закрытыми — на следующем снимке в лужице крови лежало кольцо. — А это… откуда? — Это? — Рик встрепенулся и приблизился, заглянул в экран. — Второй… Ну ты понял. Он наследил, оставил кольцо жертвы в крови. Он вообще был неаккуратен. — А, — Доминик кликнул мышью, картинка сменилась. — Ты избегаешь его имени? — Все избегают его имени, — Рик коснулся плеча Доминика пальцами. — Скажи мне… — Это ли искусство и достойно публикации? — Доминик перевёл на него взгляд. — Если ты настолько не уверен, не стоит ли немного подождать? — Тогда я его уничтожу, — признался Рик. Честно говоря, Доминику не было труда представить, за что именно. Он ничего не добавил. Наконец он добрался до конца и закрыл альбом, автоматически сохраняя его себе. Рик хмыкнул. — Опасаешься, что я всё же не решусь? — Позвони издателям, — Доминик выключил ноутбук и встал. — Больно, чудовищно, но искусство говорит о многом. И эта тема не хуже любой другой. — Спасибо, — Рик прикрыл глаза. — Я решусь. — Снял гостиницу? — Да, считаешь, мне пора убираться? — Рик выдохнул. — Пожалуй. Но теперь я спокоен. — Рад слышать. Проводив Рика, Доминик с особенной тщательностью заварил себе чай и сел с чашкой в кресло у окна. Тревога опять выползла наружу, впилась в него щупальцами. Что-то происходило, закручивалось и менялось, а он едва мог разобраться с собой. Альбом Рика заставил его в очередной раз заняться переосмыслением прошлого опыта, а в висках застыло «Шагнуть в темноту», словно это было даже не предполагаемое название, а настоящий призыв, которому он прямо сейчас должен был подчиниться. Вот только разве темнота не скрывала в себе уродство? Разве для него тьма не была уже уродством сама по себе? Не ночной сумрак, конечно, а абстрактное понятие? Доминик потёр висок и снова взял в руки чашку. Не так давно в его жизни появилось много вопросов. Теперь он не знал, как вернуть прежнее состояние и настроение, когда загадки, если и возникали, были понятными и простыми. Можно ли обратить назад не время, но самого себя, свою сущность? Он вернулся к картине и, осмотрев её, с придирчивой точностью принялся наносить мазок за мазком. Всё это требовало от него сосредоточенности, пустоты в разуме, он становился приёмником и передатчиком, говорил со своим вдохновением напрямую. Нет, нельзя, нельзя, никак нельзя стать прежним, и в нём всё ещё что-то не сложилось в новый рисунок. Он сам по себе был разбитой мозаикой, и появление Рика позволило ему рассмотреть себя в ином ракурсе. Ему не понравилось, что он там увидел. Доминик вздохнул. Чтобы выйти к свету, ему требовалось шагнуть в темноту.