Стрелка, указывающая на север

На базу Разведкорпуса спустилась глубокая тишина. Позади осталась 57 вылазка за стену и сокрушительный провал спецоперации. Впереди — визит в столицу… Эрвин холодно покосился на листок письма у себя на столе, словно это клочок бумаги был в чем-то виноват. Его вручил посыльный уже через полчаса после того, как Разведотряд вернулся домой. Во дворе ещё сидели некоторые из новобранцев, оглушенные первой в своей жизни вылазкой за стену, а Эрвина уже желали видеть в столице. Эрвин не показал виду, само собой, но что-то в лице посыльного показалось ему откровенно злорадствующим… Показалось, конечно же. Просто он не любил столицу, а столица не любила его. Эрвин тяжело вздохнул и медленно потёр брови. Голова медленно наливалась тяжестью, в висках назойливо гудело. Мужчина прислушался, пытаясь уловить звуки вокруг, но замок окутало глубокой тишиной. Похоже, измотанные солдаты попадали в постели, слишком уставшие даже для того, чтобы испытывать горе. Эрвину тоже не помешало бы поспать, но… Он тяжело вздохнул и потянулся, стараясь посильнее выгнуть спину. Но нельзя. Да и он сейчас все равно не уснет: слишком много мыслей, превращающих его голову в накалённую, готовую разразиться оглушительным залпом пушку. Уже завтра нужно будет отдать приказ — собираться в столицу… Эрвин неприятно скривился. Столица. Гильдия торговцев и лейб-гвардия не станет показывать виду, само собой, ведь формально они все здесь сражаются за одно дело, за выживание человечества, но будь Эрвин проклят, если они хотя бы самую малость не довольны провалом. Разведкорпус в столице не любят. Леви фыркал: «Разумеется, не любят. Им стыдно, что разведчики рискуют жизнями, пока они отсиживаются в безопасности, вот и лают на любой промах», — и в его обычно ровном голосе отчётливо звучала сдержанная злость, которую едва ли услышал кто-нибудь кроме Эрвина. Леви поедет с ним, конечно же. Будет неслышной тенью следовать по пятам, неслышной тенью исчезать и делать все, что он прикажет, непременно вполголоса бросит «Грязные свиньи», когда будут проходить мимо главы гильдии торговцев, так, чтобы только Эрвин услышал (и Эрвину от этого полегчает). Будет скрещивать руки на груди, надменно приподнимать подбородок, прикрывать веки — надевать маску еще более равнодушную, чем обычно. Нарочито, в столице он всегда делал это нарочито, будто показывая: да-да, я тот самый бесчувственный Леви Аккерман, о котором вы столько слышали, не приближайтесь ко мне, не то приму за титана и голову отрублю. Здесь, на базе, дома, он всегда выглядит гораздо более расслабленным. Вспомнив о своем капитане, Эрвин слабо усмехнулся. Хорошо, что Леви будет с ним. Хоть один близкий человек рядом; человек, который знает, через что они оба прошли; человек, который всегда, каждую минуту на его стороне, неслышной тенью прикрывает ему спину. Хорошо. Иначе это всё сделалось бы совершенно невыносимым. Резко встряхнувшись всем телом, Эрвин снова придвинул к себе стопку листов, исписанных мелким убористым почерком. Отчёты подождут, их он сделает завтра, когда сможет думать хоть о чем-нибудь, кроме проваленной операции, а пока что… Что всё-таки можно сделать? Можно ведь сделать хоть что-то?! Ради всего святого, в их руки попало удивительное оружие, Эрен, ходячая бомба замедленного действия для титанов! Нельзя допустить, чтобы он выскользнул у них из рук, у Эрвина голова разрывалась от мыслей, как можно его использовать, неужели эти («Тебе подсказать?» — любезно осведомился бы Леви)… неразумные люди не понимают этого, не понимают такой простой малости?! Нужно что-то придумать. Если они вернусь под охрану стен, это не значит, что операция завершена. Давай, рассуждай логически. Женская Особь сейчас наверняка где-то здесь, среди людей. Вопрос: где? Кто она? Женщина, само собой. Из кадетов, это тоже понятно. Разведчица? Если да, то, скорее всего, новичок, иначе лучше бы понимала манеру Эрвина действовать за стенами и действовала бы более продуманно. Либо новичок, либо из другого подразделения — лейб-гвардия, охрана стен. Запросить, кто отсутствовал на месте сегодня во время сражения? Слишком долго, отчёты не успеют прийти прежде, чем Эрвину понадобится ехать в столицу. Черт… Эрвин откинулся на спинку кресла и прижал ладони к горячему лбу. Хотелось встать и начать нервно мерять комнату шагами, но что бы это изменило? Мужчина криво усмехнулся. Руки жили своей жизнью — машинально расчерчивали лист бумаги как поле для шахмат, отмечали позиции из шахматных задач. В детстве у Эрвина был сборник таких, он все решил, каждую — несколькими способами, и теперь помнил половину наизусть. Половину. Нет, больше половины. Рука сама раз за разом выводила на бумаге цифру: 60%. Больше половины Разведкорпуса полегло в вылазке. Больше половины полегло по его вине. И это сразу же после нового набора, то есть, следующий будет не скоро. Что ему делать с таким малым количеством бойцов, если Эрена все-таки придется отдать лейб-гвардии? И ещё Леви… Ох, чёрт, Леви. Лицо Эрвина болезненно застыло. Его отряд… В горле что-то неприятно шевельнулось, и мужчина с силой принялся растирать ноющие виски. Леви потерял весь свой отряд. Он всегда тяжело переносил смерти товарищей, а здесь… Его непосредственные подчиненные. Он же их всех знал по именам. Эрвина в это не втягивал, но по обмолвкам, по коротким беседам, которым Эрвин порой становился свидетелем, по тому, как они понимали друг друга без слов на вылазках, было видно: знает о них больше, чем они сами о себе знают. И… Додумать мысль Эрвин не успел — послышался негромкий стук в дверь. — Войдите. Это был один из тех немногих случаев, когда Эрвин не был рад его видеть. Леви уже успел переодеться после вылазки. Он часто переодевался в гражданское, когда был дома. Как он говорил: «Разделяю личное и рабочее», — и только он один понимал, где у него личное, а где рабочее, и по какой логике проходит разделение. Теперь форменную куртку и плащ сменила рубашка и брюки, даже ремней УПМ не было видно под небрежно наброшенным на плечи пиджаком. Эрвин привычно пробежался по нему цепким, быстрым взглядом: кровь успел с себя смыть, даже из-под ногтей педантично вычистил, когда шагнул ближе к столу — дохнуло лёгким, резким запахом хозяйственного мыла. Волосы тоже вымыл, но они уже высохли. Смывал с себя воспоминания? На ногу всё ещё наступает с осторожностью… Эрвин нахмурился: — Ты показался Ханджи? — Она устала, пусть поспит. — Пожалуйста, завтра покажись обязательно. Хорошо? Эрвин мог бы сказать это жёстче, так, чтобы Леви без дополнительных пояснений понял, что это приказ, но… Но его отряд, и… В груди что-то дрогнуло так больно, словно в сердце вогнали крюк от троса УПМ. И Леви принёс ему чай. На небольшом серебряном подносе. От двух изящных, фарфоровых чашек уже исходил ароматный пар, рядом стояли два чайника, один поменьше, с заваркой, другой побольше, оба — с запотевшими боками. И молочник. Всё — между прочим, контрабанда из Верхнего города, потому что на военных базах вообще-то изящных вещей не полагается, но Леви их, как ни странно, любил. Почему-то его успокаивало медленно вертеть в пальцах изящную фарфоровую безделушку, любоваться её тонкими линиями, ощущать под пальцами приятную гладкость. В его жизни было не так много вещей, приятных наощупь — вот разве только фарфор, хрустящее от хорошей глажки жабо, влажное покалывание травы после дождя, любая тщательно отчищенная поверхность и волосы Эрвина. Когда Леви зарывался в них пальцами, ощущая под подушечками жар кровеносных сосудов под кожей, когда скользил рукой вниз по шее, каждый раз с удивлением осязая, насколько она горячая, словно поцелованная солнцем — вот в такие моменты он чувствовал, что по-настоящему вернулся с вылазки. Леви небрежно, локтем, отодвинул стопку документов на край стола и поставил поднос с чаем прямо к рукам Эрвина. — Ел что-нибудь? Если нет, я схожу, принесу. Правда, там эта, новенькая, как её… — Мужчина досадливо щёлкнул пальцами, припоминая. — Саша Брауз устроила налёт на припасы. Никогда не думал, что человек может зараз съесть три сухпайка. — Ты сделал ей замечание? — Нет, зачем? Припасов хватает, а её еда, видно, успокаивает. От темы не уводи. Ты ел? Эрвин с нежностью усмехнулся. Помнится, когда они только познакомились, Леви ещё можно было немного поводить за нос и не отвечать, если не хочется. Теперь не получалось. И ещё теперь хватало одного присутствия Леви рядом, чтоб его окутало спокойствием. Он сам не заметил, как медленно откинулся на спинку кресла — оказывается, всё это время он сидел, вытянувшись по струнке, будто парад принимал — потёр веки и вдруг осознал, как они болят, почувствовал, как медленно обмякают плечи и спина, и что у него, оказывается, ещё и ноги всё это время болели от целого дня в седле, надо же… Будто его окутало этим тёплым, горьковатым чайным паром, пробралось под корку льда, в который он заковал собственное тело, силой вынуждая его, наконец, почувствовать. От Леви часто так пахло — тепло и чуть горьковато. Чаем, да, потому что он пил его при каждой возможности. Ещё металлом, мокрой травой. Кровью. — Ел. — Подозрительный взгляд, скептично выгнутая бровь. Эрвин негромко рассмеялся и с удивлением понял, что, оказывается, может ещё смеяться. — Нет, правда ел. Не помню, что именно, но ел. Сразу, как вернулись, надо было на ногах продержаться. Аккерман издал звук, который должен был означать «Свалился тут на мою голову», бесцеремонно подвинул поближе кресло для посетителей, сел… Эрвин видел, как двинулось бедро — явно хотел по привычке закинуть ногу на ногу — но осталось на месте. Похоже, сильно подвернул, растяжение, если не разрыв связок, и спасибо, что не перелом… В груди заворочалось глухое беспокойство. Что, если не заживет до следующей вылазки? И вообще, что, если тот же Йегер не выдержит срыва операции и от ярости и отчаяния превратится в титана? Леви придётся его останавливать, а у него нога… Эрвин раздражённо потёр переносицу. Идиотизм, честное слово. Из-за подвёрнутой ноги переживать, ему точно нужно хорошенько выспаться. Его подчиненные каждую вылазку получали куда более серьёзные травмы, а он тут из-за ноги панику развёл. Леви — взрослый, здоровый мужчина и самый опасный боец человечества. Не переломится, в конце концов. Просто Леви так редко получал травмы — по пальцам руки пересчитать можно — что каждая отзывалась внутри неожиданно больно и остро хотелось отправить его в медпункт эдак на неделю. А лучше на две, потому что Леви ещё и постоянно лез на рожон, оставляя свой отряд прохлаждаться у себя за спиной, якобы «организовывая прикрытие». Идиот? Идиот. «…возможно, в частности из-за этого они и погибли… — произнесла та часть Эрвина, которую он сам в себе порой люто и отчаянно ненавидел. — Привыкли полагаться на него, он не давал им достаточно проявлять себя на вылазках, только на тренировках…» Даже под страхом смерти Эрвин бы не сказал этого вслух. — Болит? — кивнул на ногу. — Ерунда. Пей давай, кому я чай принёс, по-твоему? Внутри сделалось тепло и так мягко, будто он снова дома, снова угловатый, некрасивый подросток, и жизнь такая сложная, а на его груди сворачивается уютным клубком бродячая кошка и греет размеренным мурлыканьем. В тишине, которая больше не казалась давящей, полковник и капитан вместе сделали по паре глотков чаю. Не подавая виду, Эрвин неслышно наблюдал за своим капитаном через теплый туман от пара. Леви откинулся на спинку кресла, чуть закинул голову назад, отстранённо глядя куда-то в стену. Длинные, тонкие пальцы размеренно покачивают чашку, точно вымеряя движения так, чтобы ничего не расплескалось — Эрвин даже немного залюбовался. Красиво. …обычно Леви было приятно, когда он ненароком ловил на себе любующийся взгляд Эрвина. Пару раз, когда было уж очень паршивое настроение, он даже принялся нарочно вспоминать, когда ловил на себе такой взгляд: когда Эрвин однажды застал его за чтением, в другой раз — на тренировке, ещё ему почему-то понравилось, как Леви отмывал окна во время одной из генеральных уборок. Аккерман так и не понял, почему вдруг — косынки ему по душе, что ли? Но каждый такой случай был — как притащиться на базу после проливного ночного дождя и плюхнуться прямо к жаровне, позволяя горячему воздуху разом обдать лицо и грудь. Горячо, душно и до невозможности, до мурашек по затылку и трепета под рёбрами хорошо, и Леви не знал, куда девать себя от смущения, а потому шёл напролом: поднимал взгляд и прямо смотрел Эрвину в лицо: «Тебе нравится?» Но сейчас, если честно, было совершенно не до этого. Петра тоже порой так на него смотрела. То есть… Не так, конечно. Эрвин смотрел тепло, нежно и совершенно открыто, и искренне улыбался в ответ на его прямой вопрос: «Да, очень», — только скулы чуть-чуть розовели, и до них тут же хотелось дотронуться. А Петра смущалась, трепетала ресницами, кидала быстрый, вороватый, восторженный взгляд и тут же поспешно делала вид, что её очень интересует грязный стол, который нужно оттереть. И её Леви не спрашивал, нравится ли. Во-первых, его это, говоря откровенно, мало интересовало — его интересовало мнение Эрвина, а не Петры. Во-вторых, не хотел ставить ни её, ни себя в неловкое положение: девчонка наверняка стала бы одного цвета со своими волосами и под стол забилась бы от стыда. «…хочет посвятить свою жизнь вам… мне кажется, ещё рановато для свадьбы, но…» Блять. Леви с силой стиснул чашку кончиками пальцев. Черты лица сделались ещё жёстче, в глазах мелькнула тёмная сталь. Рот медленно наполнялся привкусом пепла. Теперь Петра уже никогда не зардеется под его случайным взглядом, не напишет домой наверняка длинного и трогательного письма… Леви видел, она над письмами сидела дольше всех, исписывала целые листы, постоянно ходила за добавочным, писала подробно, наверняка нежно. Похоже, многовато в тех письмах было его, Леви, если уж её отец решил, что у них тут на носу свадьба… Потянуло горько ухмыльнуться, но ухмылка эта вышла бы кривой, как трещина на фарфоре, и наверняка взволновала бы Эрвина — и Леви привычно сдержался, только голову закинул дальше, отрешенно скользя глазами по теням и отблескам света на стенах. Если его и было в письмах Петры много, девочка никогда не показывала этого. Удивительная девушка. Леви знал, что Петра в него влюблена. И Петра знала, что он знает. И оба они деликатно об этом молчали. Леви не мешал её чувствам: рано или поздно либо поймёт, что это никакая не любовь, а простая благодарность и восхищение его навыками, либо попросту влюбится по-настоящему и выкинет глупости из головы. Не успела. Леви медленно, размеренно выдохнул через нос и нарочно неспешно, очень аккуратно, внимательно следя за каждым движением собственных рук, за каждым ощущением под пальцами, сделал глоток чаю, будто надеялся, что его тепло растворит болт, который вкручивался ему в грудь прямо сейчас. Каждый долбанный раз он ему в грудь вкручивался, этот болт. Каждый. Долбанный. Раз. Ладно, всё, всё, к чёрту это дерьмо, нет времени разводить сопли, успокойся. Не первый раз теряешь подчиненных, ясно? Есть более важные вещи. — Эрвин. Как ты? Он тут же пододвинул к себе исписанный мелким почерком листок и принялся воодушевленно излагать: — Я не собираюсь это так просто оставлять! Итак, смотри, что нам известно: она наверняка из солдат, скорее всего, из последнего набора. Я сомневаюсь, что она из разведки, почти наверняка нет, скорее всего, лейб-гвардия или охрана стен. Со стен пробраться наружу легче, но лейб-гвардию тоже нельзя оставлять без проверки. Ты можешь обратиться к своим источникам и проверить выходы через руины Подземного города? Если да, то шанс найти её повышается, вероятно, её кто-то видел, как она пробирается в другие районы, а потом наружу. Было бы проще, если бы у нее не было регенерации, но работаем с тем, что есть. Дальше: меня очень интересует, как она научилась всем этим навыкам? Я имею в виду затвердевание тела. Эрен этого не умеет, но оно и понятно: Эрен недавно только узнал, что он титан. Выходит, Женская Особь знала это дольше? Как она тренировалась? Почему этого никто не видел? Можно было бы опросить инструкторов, но у нас практически нет времени, но я думаю… — Эй, эй, эй! — Леви помахал рукой в воздухе, привлекая к себе внимание. — Эрвин, я спросил не «какой у тебя план». Об этом мы подумаем завтра. Я спросил «как ты». Эрвин остановился — будто налетел на стену — и вскинул на капитана искренне растерянный взгляд. Его так редко спрашивали, как он (чаще это он спрашивал, чтобы поддержать, особенно новобранцев), что порой Эрвин сам себе забывал задавать этот вопрос; забывал, как это вообще — думать, как он. Он привык машинально сканировать собственное тело, да, как когда-то в кадетском корпусе приучился аккуратно заботиться об УПМ, потому что если что-то из этого — УПМ или его тело — выйдет из строя, то будет плохо. Но говорить о том, что происходит внутри… Леви терпеливо ждал. Чуть выгнул бровь, взгляд кажется тяжёлым от усталости, глаза — как небо после грозы, когда уже отгремел гром, уже отсверкали молнии, остались только тяжёлые, давящие к земле тучи. Развеять бы их, эти тучи… Сделать его взгляд светлым и мягким, каким он иногда, совсем редко, бывает, когда они наедине. Сделать для него хоть что-нибудь, чёрт, да ему же сейчас наверняка гораздо хуже, чем ему, а он спрашивает — как ты… Но что сделаешь? Его отряд к жизни не вернуть. — Леви… Подойди, пожалуйста? Он послушался. Шагнул ближе к столу (Эрвин тут же мысленно щёлкнул себя по носу: ну ты и дундук, у него же нога, сам подойти не мог?!), оперся поясницей на краешек. Леви стоял, Эрвин продолжал сидеть в кресле и потому оказался ниже него (ненамного), и когда на его лицо упала тень от фигуры Леви — Эрвин невольно прикрыл глаза, с удивлением — в который уже раз за последние полчаса — понимая, что у него всё это время ныли раздражённые от света веки. — Что случилось, Эрвин? Помимо очевидного. Расскажи мне, я слушаю, — гораздо мягче, чем прежде, тихо проговорил Леви, легко проводя по его лицу прохладными подушечками пальцев. По виску, по самой мягкой кромке светлых, сияющих золотом в отблесках от свечей волос, по щеке, с невольным удовольствием ощущая ее приятную гладкость. Эрвин всегда чисто брился, и Леви нравилось вот так очерчивать пальцами его скулы, красивую линию челюсти, ощущать косточки под мягкой кожей. Всегда тёплой кожей. Поцелованной солнцем. Эрвин невольно слегка подался навстречу лёгкому, ласкающему прикосновению. У Леви были мозолистые руки — попробуй тут не покрыться мозолями, если каждый день с клинками наперевес — с парой шрамов от ожога тросом (есть абсолютно у всех, во всех подразделениях, даже у таких уникумов, как Леви или как-там-зовут-эту-новенькую-талантливую-но-конечно-не-настолько-талантливую-как-Леви-девчонку-Микасы), но касания часто такие трепетные, такие лёгкие, словно Эрвин тоже сделан из драгоценного фарфора. Непривычно до одури, обычно это Эрвин всегда тщательно соразмерял силу, осознавая свои внушительные габариты, а тут… Даже неловко делалось. Неловко и приятно до дрожи, до лёгкого, трепетного жара под кожей, до пьянящего головокружения, хотя пили они сегодня только чай. Немного теряя контроль под лёгкими касаниями, Эрвин машинально потянулся обеими руками — крепко обнять за талию, прижать к себе теснее, ближе, может быть, даже на колени утянуть, Леви будет фыркать и язвить, но покорится, прижмётся, завозится, устраиваясь удобнее, весь угловатый и жёсткий, чуточку неловко обнимет за шею, буркнет «Мне не нравится. Но если ты так хочешь, то ладно», и Эрвин засмеётся и по-мальчишески чмокнет его в лоб… В другое время Эрвин, пожалуй, так бы и сделал, и, может, не одними только посиделками на коленях все бы ограничилось, но… Эрвин поднял руки, легко, не дотрагиваясь по-настоящему, провёл ладонями вдоль его поясницы под пиджаком, почти обозначая объятия… И уронил ладони. Разве у него есть право сейчас его обнимать?.. Разве у него есть право сейчас принимать его ласку, его заботу?.. После того, что произошло? Леви — он уже слегка прогнулся в спине, чтобы было удобнее класть руки — вопросительно поднял бровь и зарылся пальцами в его волосы, властно скользнул по затылку, жёстко потянул назад, вынуждая взглянуть себе в лицо. — Эрвин? Ему совершенно не нравилось, как болезненно у Эрвина скривились губы. Да что происходит? Аккерман сильнее стиснул пальцы — и почувствовал, как Эрвин прижимается к его руке сильнее, теснее, буквально вжимается в неё; увидел, как застывает болезненной маской лицо… Леви сильнее нахмурился, закусил изнутри губу: мне кто-нибудь что-нибудь объяснит, чёрт побери, или нет?! Уже хотел было, понукая, встряхнуть его за волосы… Но Эрвин вдруг, неожиданно даже сам для себя, отрывисто, жёстко выпалил: — Иногда я боюсь, что ты меня возненавидишь. Лицо Леви дёрнулось, словно его ударили. Ч… Чего?! Что?! Серьёзно?! У него слуховые галлюцинации от бессонницы начались или что?! Эрвин, чёрт тебя возьми, ты что несёшь?! Ласка мгновенно сменилась жёсткостью: Аккерман схватил своего полковника за плечи и от души, с силой тряхнул. — Ты что несёшь?! С какой стати мне тебя ненавидеть?! — Прости, прости, прости, я знаю, это глупо, знаю… — Эрвин отмахнулся от его рук на плечах и с силой прижал ладони к пылающим векам, скрывая за ними заодно и страдальчески искажённое лицо. — Знаю… Просто… Леви отступил на шаг, растерянно глядя, как Эрвин сутулит крепкие плечи, как низко-низко опускает голову, медленно и сосредоточенно растирая переносицу. Болит, наверное… Надо сделать массаж, и сделает, вот только выяснит, откуда у него в голове взялась эта брехня, и какая свинья ему это посмела сказать. Сука, если на эту мысль его правда натолкнул кто-то посторонний, то Леви до него доберётся. Из-под земли достанет. Тварь. Хотя с Эрвина станется додуматься до такого самостоятельно. Он умный, Эрвин. Очень. Прямо деваться иногда некуда, какой умный. Откуда он это вообще придумал, ради всего святого?! «Солдаты из арьергарда отдали свои жизни за эту победу, — жёстко и веско, словно роняя камни в водную гладь, звучал в голове Эрвина голос его капитана. — Будь благодарен». — «Вот как?..» — «Вот так». Эрвин знал, каким грубым может быть Леви Аккерман, как он может жестоко ранить и словом, и попросту кулаком (а чаще ногами — любил он почему-то от души кого-нибудь пнуть), он на себе когда-то проверил все полутона его грубости. Но с тех пор, когда Леви однажды что-то для себя важное решил, с ним, Эрвином, он всегда был удивительно мягок. Ни единого резкого слова, ни единого грубого жеста или прикосновения. Только порой интонация… Жёсткая, веская, ледяная. Будто за горло взял. Как будто, не стань для него Эрвин кем-то особенным, он бы эти слова прорычал ему в лицо, прижав за горло к стволу дерева, перекрыв дыхание до ледяного пота и расширившихся в ужасе зрачков. Чтобы навсегда запомнил. С ним Леви и не нужно было прибегать к таким варварским методам — слова эти всё отпечатались в его памяти, как первый ожог от крови титана на коже. Эрвин на пару мгновений ещё сильнее вдавил лицо в ладони, а затем резко откинул голову назад и, глядя куда-то мимо плеча Леви, быстро и отрывисто заговорил: — Это изматывает. Постоянно… балансировать. На грани. Кромке. На струне. Между целью операции и жизнями наших солдат. Понимать, что от каждого моего решения зависят жизни людей. Почти не бывает операций без жертв, таких меньше десяти процентов. Без раненных — меньше пяти. Цифрами говорить легче. Десять процентов, шестьдесят процентов. Цифры — это чётко, ясно и понятно. У цифр нет глаз, наполненных ужасом, трясущихся и мокрых от ледяного пота рук, тяжелого дыхания, затравленных, отчаянных воплей. По крайней мере, если очень хорошо концентрироваться на цифрах, то можно сделать вид, что всего этого нет, хотя бы на минуту. — Убивать титанов — не бабочек ловить, — равнодушно бросил Леви. — Они знали, на что шли. Сказал, сам понимая, что лжёт. Ни один кадет не понимает, на что подписался, до первой вылазки, до первого убитого титана. Он сам не понимал. И никто не понимал. Но когда ты командир, ты или обрастаешь цинизмом по самые уши, или хреновый из тебя командир. Потому что в бою нужно уметь оставаться хладнокровным и помнить о цели, даже если это значит — прикрикнуть, дать хлёсткую пощёчину рукой или словом, а потом ловить на себе шокированные и испуганные взгляды: «Не знал, что он настолько циничный… В нём вообще что-то человеческое осталось?» Осталось. Хотя иногда хотелось бы, чтобы нет. — Ты прав. Но от этого не легче. И я боюсь… Боюсь однажды… — Эрвин медленно провёл рукой по волосам, неосознанно касаясь там, где только что были чуткие, ласковые пальцы Леви. — Перегнуть палку. Уйти… не в ту сторону. Ты ведь помнишь, что я… Всегда, когда продумываю операцию, я представляю шахматную партию? Леви кивнул. Красивый образ, и ему нравилось наблюдать за Эрвином, задумчиво склонившимся над шахматной доской: солнце сияет на волосах, задумчивое, сосредоточенное лицо, слегка покусывает губы, по-мужски изящные руки легко касаются шахматных фигурок, передвигают одну, другую, губы шевелятся, словно что-то высчитывая, другой рукой он набрасывает на бумаге какую-то схему, а Леви сидит тихо (первые десять минут) и старается не мешать, хотя язык буквально чешется — расспросить, поговорить или подразнить. — И иногда я боюсь, что слишком увлекусь этим образом. Перестану видеть за шахматными фигурками живых людей. Боюсь однажды… — Эрвин вскинул на него болезненный, мятущийся взгляд. У Леви глаза были грозовые. Яркая синяя сталь, как та, что украшает эмблему Разведкорпуса, низко нависшие над землёй, полные дождя и ещё неродившихся молний облака, отблеск меча в темноте. У Эрвина глаза были — как яркое июльское небо в полдень, как море… Леви не видел моря, но почему-то был твёрдо уверен, что оно такое же, как глаза Эрвина. И мечется иногда точно так же, и, словно не зная, куда себя деть, кидается на скалы. — Забыться? — мягко подсказал Аккерман. — Забыть, что это не фигурки? Не цифры в отчётах? Полковник Смит медленно, подавленно кивнул. Не отрывая взгляда от столешницы — под подносом виднелся уголок листа, а на нем змеями изгибались «60%» — глухо проговорил: — Ты никогда об этом не забудешь. Не сможешь. — Потому я и не командир Разведкорпуса, а просто капитан. Эрвин коротко вскинул на него глаза и резко, прерывисто выдохнул. Чёрт. Как он это делает? Одна фраза — и одним камнем, одним здоровенным булыжником на сердце меньше. Его голос дрогнул, и мужчина закончил устало, надтреснуто: — А я… Я могу. Забыть. Поставить цель выше человеческих жизней. Неоправданно. И я боюсь, что однажды… Однажды… Ты посмотришь на меня с отвращением. Потому что если даже ты так на меня посмотришь, даже ты меня осудишь… Значит, я действительно совершил что-то чудовищное. Значит, я и есть чудовище… Ай! Честное слово, иногда Леви жалел, что дал себе слово никогда больше не вступать с Эрвином в бой, потому что сейчас ему хотелось залепить звучную оплеуху, такую, чтобы звон в ушах перекрыл тот ебучий бред, который он сейчас так самозабвенно нёс. Но вместо оплеухи Аккерман только схватил его за волосы и с силой дёрнул, так, что Эрвин после обиженно и растерянно потёр затылок. — Выкинь эту дурь из головы, — жёстко, с нажимом отчеканил Леви. — Ты. Не чудовище. И никогда не будешь. Эрвин взглянул на него с болезненной нежностью и покачал головой. Хотелось бы ему верить в себя настолько, насколько Леви в него верит. — Эй, ты, — Аккерман щёлкнул пальцами перед его лицом, привлекая внимание, и когда Эрвин вскинул глаза — его встретил чуть надменный взгляд и тягучий, насмешливый голос: — Я говорю это не потому, что я тебя люблю. Я говорю это, потому что у меня есть мозги. Человек, который написал вот это вот… — Он небрежным движением выхватил из-под подноса листок, исписанный бесконечным «60%» и помахал им в воздухе. Заметил всё-таки. Эрвин даже не особенно удивился. — Не может быть равнодушным чудовищем, которым ты пытаешься себя выставить. Схлынула первая вспышка гнева (что за дурь несёт Эрвин?! Леви всем сердцем восхищался его поразительным стратегическим умом, но порой он городил такую отборную чушь, что хоть за голову хватайся), и его голос наполнился мягким теплом. Снова пальцы нырнули в золотые волосы, ласковым, массирующим движением прошлись от висков до затылка и обратно. Эрвин прикрыл глаза, с толикой удивления наблюдая, как медленно утихает гул в голове. Мысли, ощущение гудящего от внутреннего напряжения, накалённого металла в висках — все постепенно ушло, растворилось, затихло, оставляя его голову, всё его тело восхитительно пустым и лёгким. Оставляя только пальцы Леви, сильные и размеренные, точно знающие, куда надавить, чтобы его отпустило. «Во всех смыслах», — мысленно хмыкнул Смит. — Ты добрый. Ты умный. Ты хороший человек. Ты грызёшь себя живьём после каждой неудачной вылазки. — Они все неудачные. — Заткнись, я пытаюсь быть романтичным. На тебе лица нет, когда к тебе подходят близкие тех, кто погибли. Каждый раз. До сих пор. Сколько я тебя знаю. Ты выверяешь каждую вылазку так, словно от нее зависит вся твоя жизнь, у тебя нет ни одного непродуманного плана. И я знаю… Леви соврал бы, если бы сказал, что говорить это было ему легко. Закатившиеся, безжизненные глаза Петры, всегда такие тёплые и живые, а теперь превратившиеся в тусклую латунь. Изуродованное тело Оруо с навеки искажённым лицом. Гюнтер, повисший на тросах собственного УПМ. Бедолага Эрд, как же ему досталось. Но он знал… Верил сильнее, чем самому себе, что… — …что если есть хотя бы малейшая возможность обойтись без жертв — ты ею воспользуешься. Если операция безнадёжна — ты её остановишь, как остановил сегодня. Я это знаю. Я в это верю. Мы с тобой оба не любим бессмысленных смертей, помнишь? — мягко усмехнувшись, Аккерман легонько тронул его лоб сухими, горячими губами. Эрвин с благодарностью прикрыл глаза, чувствуя, как внутри разливается обволакивающее, нежное тепло. Как от чая, да, только гораздо сильнее. И уже абсолютно естественным, таким же, как и всегда, кажется крепко обнять Леви за пояс, прижать к себе сильнее, благодарно утыкаясь лицом в его мозолистые руки, ловя кожей мягкое прикосновение подушечками пальцев по скуле, по щеке, снова вверх, к виску, вновь ласково зарываясь в волосы, поглаживая и почесывая, будто большого пса. Несколько минут они провели в тишине. Мыслей в голове не было вовсе, только удушающая своей огромностью благодарность. Какой же он… Как же он ему верит. Безоглядно, твёрдо… Но не слепо. Леви мог с им спорить, мог сомневаться, быть несогласным, но он всегда доверялся его приказам, шёл за ним, куда бы ни позвал, даже если сомневался. И как раз это и отличало его от какого-нибудь зелёного салаги, который смотрит Эрвину в рот и считает его стратегическим гением больше не за сами навыки, а за то, что Эрвин умеет вовремя проявить к солдатам теплоту и сострадание и сохранять самообладание, когда становится совсем тяжело. Леви мог иметь своё мнение об его планах и обо всем, что происходит вокруг. Но он всегда — сам, сознательно и твёрдо — принимал решение пойти за ним. Куда бы Эрвин его ни повёл. Как можно не оправдать такого безоглядного доверия?.. Будто ему в руки вкладывали нож и поворачивались спиной. Вкладывали не как игрушку, а понимая, что это оружие, понимая, что это риск — но вкладывали, веря, что он не сделает ничего плохого. «Ты идёшь за мной… — Эрвин бережно положил широкую ладонь поверх узкой и прижал её к своей щеке. — Но интересно, осознаёшь ли ты сам, насколько влияешь на вектор моего движения?..» Пока Леви поддерживает его — всё в порядке, Эрвин всё делает правильно. Но если Леви в нём усомнится по-настоящему, если покачает головой: «Нет, Эрвин. Извини, но на этот раз — нет»… «Я сделаю всё, чтобы этого никогда не произошло. Обязательно». И ещё кое-что… Эрвин всё-таки иногда потрясающий эгоцентрик. Развёл тут… Философию. Леви ведь совсем не о чем больше думать сегодня вечером, кроме как об его переживаниях, правда? Эрвин досадливо, резко выдохнул через нос и неохотно отстранился от ласкающих рук, закинул голову, чтобы взглянуть своему капитану в лицо. — Леви… — Хм? — Я хотел бы сам написать отчёты о смерти твоего отряда, — твёрдо проговорил Эрвин. — Тебе этим заниматься необязательно. И вновь он мог бы отчеканить эти слова, надавить, приказать… Мог — и не мог. Это был отряд Леви. И это решение тоже принимать исключительно Леви. Аккерман тоже отстранился и скользнул по лицу Эрвина усталым, тяжёлым взглядом. Его глаза всегда казались уставшими из-за вечных тёмных кругов, огромных проблем со сном и всегда мрачного выражения физиономии, но сейчас это было что-то иное. Сейчас усталость шла изнутри, из самой синей глуби. Эрвин невольно сильнее стиснул руки на его пояснице. — Эрвин, не глупи, пожалуйста. Тебе и так работы хватает, а они… Они уже мертвы, — жёстко отчеканил Леви. — Оттого, что я напишу об этом пару строк, более или менее мертвыми они не станут. И ему больнее — тоже не станет. Потому что дальше особо некуда. Отблеск медово-рыжих волос в закатных лучах до сих пор отзывался тошнотой, скручивающей горло. Тошнотой оттого, насколько этот мир насквозь прогнившее место, если они даже тела погибших товарищей не могут порой довезти до дома, блять. Эрвин тяжело вздохнул вскинул на Леви взгляд, полный глубокого и искреннего сострадания. Легонько провел кончиками пальцев по его рукам, по кистям, прослеживая проступающие, жёсткие косточки, по разбитым костяшкам, ладонью — по самым кончикам пальцев. — Знаю. И всё же мне хотелось бы… Быстрое, порывистое движение — мужчина клюнул поцелуем его запястье, и на миг у Леви сделался абсолютно детский, потрясённый, болезненно-растерянный взгляд. Он каким-то чудом умудрился привыкнуть к мысли, что дорог Эрвину, дорог так же, как ему дорог, но к таким жестам, наверное, не привыкнет никогда. Руки целовать! Ему! Это Эрвин заслуживает таких поцелуев, но точно не он. — Хотелось бы сделать для тебя хоть что-нибудь. Хоть немного сделать легче. Может, ты хочешь поговорить о них? О своём отряде? Леви медленно повёл плечами, преодолевая застоявшееся напряжение в мышцах. Оказывается, оно ещё там, надо же. Оно появилось там в то мгновение, когда он облетал луг, на которой отдали свои жизни его люди, каменное, тяжкое напряжение — легло на плечи, словно рука Шульца, когда Леви однажды тащил его, раненного, с вылазки на себе, застыло меж лопаток, словно робкий, сияющий взгляд Петры в спину каждый раз, когда он проходил мимо неё, свело позвоночник, будто там так и застыло навсегда ощущение руки Эрда: «Ну же, капитан, выпейте с нами!» — и тёплая, искренняя улыбка, льдом легло на загривок, как ледяная, трясущаяся рука Оруо на его первой вылазке. Он тогда трясся, как цуцик, зуб на зуб не попадал, но всё пытался храбриться, пыжился, как гусь, лишь бы не показаться перед Петрой трусом, а у самого по лицу ледяной пот пополам с горячими слезами. Противно, если честно, пахло от него тогда так, что хоть нос зажимай, но Леви всё равно молча шагнул ближе, подставил плечо: «Ты хромаешь, обопрись на меня». Не так уж сильно Оруо и хромал, на самом деле, дошёл бы, ничего бы с ним не стало. Это Леви так… Чтобы парень куда-нибудь спрятал трясущиеся руки, не унижался. Поминутно хотелось рыкнуть, чтобы держал свои культяпки где-нибудь, где есть ткань, а не лез прямо на кожу, но Леви шагал молча, только лицо было из тех, по которые Четырехглазая хихикает: «Ты нарочно такое лицо делаешь, чтобы титаны от тебя сами разбегались?». В груди больно сжалось. Леви медленно, тяжело выдохнул и чуть качнулся в объятиях Эрвина, присаживаясь поудобнее на краешек стола. Ноги держали плохо, и не от травмы. — Больно, — голос прозвучал сипло и глухо. Меж бровей пролегла глубокая складка. Хотелось закинуть голову назад и дышать, дышать хрипло и громко, часто, чтобы вытолкнуть из груди это больное, скручивающее заживо, вгрызающееся, словно болт, делающее обычно ровное биение сердца таким прерывистым, что самому от себя делалось противно. Чтобы чем-нибудь занять руки, Леви принялся рассматривать аккуратно постриженные и тщательно вычищенные ногти. — Больно говорить? — Нет. Поговорим как-нибудь. Потом, когда я… Когда хоть немного сделается легче давящая на спину и плечи тяжесть. Когда хоть что-нибудь появится внутри, кроме сосущей пустоты, в которой куль с телом летит прямо под ноги титану, и солнце сияет на медово-рыжих волосах. Когда она, эта пустота, сменится воспоминаниями. В конечном итоге это всё, что остаётся, так? Воспоминания. Всегда только воспоминания. — Спасибо, что предложил, мне это правда поможет, — в непроглядно-тёмных сейчас глазах капитана промелькнул нежный отблеск благодарности. Он знал, какое у него сейчас, скорей всего, равнодушное и усталое лицо, и потому говорил напрямую: Эрвин не обязан в его физиономию вчитываться, в конце концов. Хотя он там каким-то чудом почему-то что-то там разбирает. Умудряется. Умный он, Эрвин, аж тошно. — Мы поговорим. Но отчёты я напишу сам. Полковник Смит почтительно склонил голову. Леви имеет полное право на это решение, и Эрвин не будет его оспаривать… Но почему, чёрт побери?! Почему, что это за мазохизм, это что — какой-то способ наказать себя?.. Наказать за то, что не уберег, не защитил? Чёрт, какой же он иногда… Эрвин выдохнул — и как можно мягче, как можно осторожнее, словно дотрагивался до свежей раны, тихо спросил: — Позволишь узнать — почему? Тебе ведь будет больно. Не обманывай меня, я знаю, что будет. Ты это проигнорируешь, но ведь всё равно будет, я прав? Леви равнодушно повёл плечами. Будто не очевидно. Разумеется, Эрвин прав, как всегда. Несмотря на весь его недавний цинизм, писать отчёты будет — как прямо по сердцу водить этой чертовой перьевой ручкой, артерии рвать острым кончиком, мешать чернила и кровь. Вспоминать, как прилетел на эту чертову поляну. Восстанавливать в памяти шаг его отряда за шагом, приказ за приказом. Понимать, где он ещё мог вернуться, где мог вмешаться, спасти, уберечь, ловить кончиком пера каждую возможность, которая так и не случилась. Понимать, что эта гигантская сука ещё где-то там прохлаждается, затаилась, как крыса в канализации, и, наверное, вспоминает с наслаждением, как убивала своих же — и его! — товарищей. От бессильной ненависти стискивать кулаки: только дай мне до тебя добраться, только единственную возможность предоставь, дрянь… — Почему ты не позволишь мне забрать у тебя хотя бы частичку этой боли? — в мягком голосе Эрвина отчётливо звучало напряжение мольбы. Он мягко обхватил ладонями лицо Леви, слегка надавил, заставляя взглянуть себе в глаза. Нежные, как первые весенние незабудки… Леви вот за это любил в общем-то слякотный, мерзкий, сырой апрель, хотя именно в апрельских вылазках заболевало больше всего солдат, а он после них дольше всего отмывал сапоги от толстенного слоя грязи пополам с кровищей. За незабудки. За целый роскошный ковёр из незабудок на каждой лесной поляне, нежных, неземных. Любил ли он глаза Эрвина за то, что они были порой, как эти первые нежные незабудки? Или незабудки — за то, что заставляли вспомнить об Эрвине? Леви не знал. Но когда он пролетал над ними на тросах УПМ, и каждый раз ему казалось, глядя на незабудки, что ещё стылое апрельское солнце впервые по-весеннему ласково греет ему плечо через тёмно-зелёный плащ. Греет, как вот эти руки, которые сейчас бережно обнимают его за пояс. Что-то во взгляде Аккермана едва различимо дрогнуло, и он неожиданно порывисто, крепко обхватил его плечи обеими руками и жадно прижался к его лбу своим, сухим и обжигающе-горячим. — Потому что боль, когда ты кого-то теряешь, это нормально, — прошептал быстро, отрывисто, обжигая губы Эрвина рваным, безумно горячим дыханием, с силой стискивая пальцы на его плечах. — Если ты решаешься к кому-то привязаться — тебе неизбежно будет больно. Рано или поздно. Потому что долго не видишь, или ревнуешь, или вы ссоритесь, или потому что они умирают. Потому что боль — это нормально, если кого-то любишь, боль — это неизбежно. Это плата за то, что у тебя есть близкие люди. Боль — это часть любви. Всегда. Потому что любовь — это страх потерять. Мужчина медленно отстранился от лба Эрвина и вместо этого на несколько мгновений прижался к его губам коротким поцелуем, сухим и жёстким, горячим, как ожог от троса, как дымящаяся на руках кровь Женской Особи, как ожесточённая, яростная атака, как последний отблеск закатного солнца на волосах девушки, которая в своём последнем письме домой написала о любви к нему. Леви целовал так же, как порой атаковал — яростно, с силой стиснув обеими руками его голову, шею, плечи, буквально терзая, сухо, больно и горячо, нетерпеливо раздвигая языком губы, впиваясь в нижнюю грубоватым, жёстким укусом, будто для того, чтобы ощутить, какие они мягкие и сочные, горячие, влажные, пульсирующие живой кровью под кожей, порывисто и жадно отвечающие, живые, живые, живые… Эрвин отвечал с отчаянием. Вспыхнул мгновенно, словно свеча, когда опускаешь в её золотое пламя листок, исписанный бесконечными «60%», и порывисто стиснул своего капитана в объятиях, жадно прижал к себе, с порывистым и жадным, мальчишеским отчаянием отвечая на поцелуй. Ему будто вкололи адреналин — сердце ожесточенно заколотилось о рёбра, по пальцам бежали мурашки, их жгло, стоило только дотронуться до Леви, до его обжигающе-горячей спины, проследить пальцами выше, выше, нетерпеливо бросить на стол пиджак, потянуть из пояса брюк рубашку… — Пиджак спалишь, — фыркнул Аккерман. Эрвин действительно каким-то чудом не уронил его пиджак прямиком на свечу на столе, но очень сложно было о чём-то думать, когда Леви вот так по-кошачьи легко и гибко выгибался в его руках, позволяя жадно оглаживать спину, стискивать поясницу, касаться ниже, позволяя делать с собой что угодно, и от этого сердце превращалось в огромный раскалённый барабан. — Новый куплю, — хрипло выдохнул Эрвин в ответ, жадно обжигая поцелуем-укусом красивую линию челюсти. Леви придушенно охнул, сильнее запрокидывая голову, под зажмуренными веками ярко полыхнули алые круги. Стремительно выбросил руку вбок, неверными пальцами ища равновесие. Целоваться с Эрвином каждый раз было — как впервые лететь на УПМ: так сердце каждую секунду проваливается в живот и бешено бьётся там, так пьяно кружится голова, и, кажется, нет вообще никакой опоры, только его руки, губы, дыхание, его горячая кожа, горячая, чёрт, какая же горячая, горячая… Поцелованная солнцем… Эрвин с откровенной неохотой оторвался от его шеи. Тяжело и быстро дыша, склонился над ним, мутным и жадным взглядом скользнул по лицу. Горячечный румянец на скулах, растрепавшиеся волосы — у Эрвина просто земля из-под ног уходила, когда он чувствовал, как покалывает ладонь коротко обритый затылок — сведённые к переносице брови, горячечно блестящий, жадный, нетерпеливый взгляд. Синий. Ярко-ярко-синий, невозможно синий, ни море, ни небо такими синими не бывают, даже грозовые. Сердце вдруг ёкнуло, и всё внутри лихорадочно вспыхнуло, словно он снова ребёнок и снова часы просиживает над сборником задачек по шахматам, и уже даже мыслей нет, он просто отупело от усталости пялится на схему в книжке… А потом на него, наконец, доходит, и он подскакивает, словно током ударили, и сломя голову несётся к шахматной доске: вот оно, вот, вот оно, решение, вот же! Глаза Леви были как грозовое небо, да. Как отблеск стали в ночи. Как крыло Разведкорпуса на спине. Но ещё они были — как стрелка компаса, указывающая на север. Его собственного компаса, который никогда не даст ему сбиться с пути. — Ты там уснул? — насмешливо протянул Леви и нетерпеливо дёрнул его за ворот, притягивая ниже и снова с жадностью впиваясь в губы, но тут… — Да вашу мать! Честно сказать, с губ Эрвина рвались выражения и покрепче, потому что в дверь нерешительно постучали. Эрвин успел так крепко прижать к себе Леви, что почувствовал, как завибрировала его грудная клетка от рычания, а пальцы стиснулись на ткани его рубашки, явно желая стиснуться вместо этого в крепкий кулак. — Если это Ханджи, я ей голову оторву, — мрачно пообещал капитан, резким движением снова накидывая на плечи пиджак. Эрвин мягко рассмеялся, хотя самому остро хотелось рявкнуть, что он занят, и пусть проваливают на все четыре стороны, и в последний момент, когда Леви уже полностью привёл себя в порядок, поймал его за запястье, притянул к себе — он поддался легко и мягко, словно только этого и ждал, охотно прижался затылком к плечу, по-кошачьи ткнулся носом меж плечом и шеей — и легко, нежно тронул губами его сухие, жёсткие губы. — Потом. Обязательно. Хорошо? Леви едва заметно, мягко улыбнулся, нежно скользя подушечками пальцев по его ладони на своей щеке. Долю мгновения смотрел ему в глаза снизу, и ресницы едва заметно подрагивали, словно в такт неровно бьющемуся сердцу. Он ещё ни к кому в своей жизни не испытывал такой глубокой нежности, вязкой, словно густой мёд. И никто ещё не смотрел на него так, как Эрвин, так, чтобы даже среди самой лютой зимы, самой тяжёлой и тревожной ночи вдруг наступало хрупкое апрельское утро, и плечи целовало солнце, и одуряюще-сладко пахло незабудками. Последний лёгкий, ускользающий, нежный поцелуй — и Леви шагнул в тень возле окна, на своё традиционное место, чтобы не мешать Эрвину. Он не смотрел в комнату, но слышал властное Эрвиновское… Хотя нет, не Эрвина, а полковника Смита: «Войдите», слышал, как неуверенно скрипнула дверь, слышал шаги… Нет, не Ханджи. Она шагает уверенно, громко, широко, а тут семенят явно на подгибающихся коленках. Кто-то из новобранцев… В тёмном стекле Леви с удивлением поймал золотой отблеск чьих-то волос. Армин? Тот пацан, что подле Йегера трётся? Он что тут забыл? — Простите за беспокойство, сэр! — звонко и решительно выпалил мальчишка. — Разрешите доложить! Мне кажется, я располагаю информацией, которая может быть важной для ликвидации последствий спецоперации «Женская Особь»! «Так, и сколько раз, мне интересно, пацан это репетировал? Ну, что там за информация…» Мальчишка торопливо, сбивчиво рассказывал, размахивая руками и сверкая лихорадочным взглядом, Эрвин слушал, слушал, и, хотя он и не менялся в лице, как всегда перед подчинёнными, сердце его бешено заколотилось о рёбра. Похоже, им повезло. Им невероятно, фантастически повезло, что этот мальчишка оказался настолько наблюдательным. Похоже… Похоже они ещё поборются. Армин ещё продолжал говорить, а в голове Эрвина уже крутились миллионы шестеренок, лихорадочно генерируя один вариант плана за другим, тут же его критикуя, отбрасывая, берясь за новый, отшлифовывая, отлаживая, чтобы всё сработало, как часы: Энни Леонхарт, столица, прикрытие для Эрена, надеюсь, Энни с Армином успели достаточно сблизиться, чтобы она ему поверила… — С дороги, пацан. Эрвин вскинул на Леви, который появился из тени у окна, абсолютно такой же, как обычно, будто они вовсе не целовались тут пять минут назад, искрящийся весельем взгляд: «Ну вот и обязательно было пугать бедного ребенка? Он тут чуть из штанов не выпрыгнул» — «Обязательно», — ехидно блеснул взглядом Леви, а после сказал фразу, которую Эрвин любил в его устах лишь ненамного меньше, чем то, как Леви произносил его имя: — Так… Какой у нас план, Эрвин?