Идеальный враг

Враг навсегда остается врагом - Не дели с ним хлеб, не зови его в дом. Даже если пока воздух миром запах, Он, хотя и спокойный, но все-таки враг. Если он, как и ты, не пропил свою честь, Враг не может быть бывшим, он будет и есть. Будь же верен прицел, и не дрогни рука, Ты погибнешь, когда пожалеешь врага. (c)

Замок Святого Ангела был местом, жутче которого Микелетто ничего в жизни своей не видел. А он видел в жизни достаточно для того, чтобы перестать пугаться обычных вещей. В Замке Святого ангела жила смерть, там все пахло смертью и кто, как ни палач знает и ее запах, и ее вкус. Брызнувшая кровь на губы, лицо, шею, чужая, капающая с твоей бороды, будто бы собственная – он все еще помнил дни казни Савонаролы, будто бы это было вчера. В Замке Святого Ангела всем найдутся места. Не всегда с теплой постелью. Кто-то оттуда выходит, кто-то возвращается назад. Будто бы жизненный цикл. Те камни окрашены кровью и полы залиты утекающей из вен жизнью. Те, кто молит о смерти, там обрекаются на долгую мучительную жизнь. Все законы природные и Божественные смешиваются в смесь из разрушенных догм и разочарования в смерти и жизни. Микелетто так много раз видел это перед собой. Он решителен, как всегда. Худой тенью с лицом песочного цвета и рыжей грубой бородой, да слипшимися грязными волосами, он следует на мягких подошвах за хозяином вглубь места, мрачность которого ему была привычней, чем очаг родного дома. Интересно, окажется ли он однажды среди этих несчастных? Придет ли такая пора, когда из палача он превратится в приговоренного к смерти? Одежда его помята, пыльна, рубаха пропахла потом. Он никак не готовился к этой встрече, но мечтал о ней в последние дни, будто бы предчувствовал, что когда-нибудь это обязательно случится. Две легенды жить вместе не будут, и он не упустил свой шанс. Убить легенду прежде, чем умрет человек, это словно выпить душу и оставить тело гнить на бренной земле, но Микелетто отдаст ему последнюю дань – он не даст его телу гнить под темными сводами, да в ржавых клетках. Крики поднимались прямо откуда-то снизу, пол вибрировал под ногами. У тех, у кого еще хватает сил кричать – новенькие, другие прикусывают или съедают свой язык после пяти-шести дней пыток. Тишина, которую разрывает дикий хриплый мужской крик словно бы подбадривающая его дух музыка. Он здесь – в своей степи, как зверь с кучей запертых жертв. Жизнь так сурово пытала, да унижала его, что однажды настал момент, когда Микелетто стал убивать и унижать, вскрывая головные коробки, высасывая через ушные раковины жизнь. На его глазах творилась высшая степень смерти – наступившая она все еще танцует странный танец с жизнью. Одна секунда – и один из партнеров победит и чаще всего, это была смерть, но Микелетто знал, как сделать из мертвого человека живого. Боль, превозмогающая всякие другие чувства, дурманит голову и делает даже из умнейших людей безумцев с пустыми глазами. Когда глаза людские становятся пустыми, они перестают даже кричать. Только в этот раз он пришел сюда не для того, чтобы пытать. В бою система похожая, но время там утекает безвозвратно. Слишком быстро, это танец выученных приемов, реакции, смекалки. Микелетто всегда считал, что лучше него в этом деле нет. Человек, чья душа больше не похожа на человеческую с руками, руки которого больше не могут зваться человеческими. Микелетто бросает мрачный взгляд на молчаливую стражу, да обезвоженных заключенных. Огонь блестит перед глазами, словно красная тряпка перед быком и слепит и без того слезоточивые глаза. Герцог идет быстро, словно знает каждый закоулок этой интерпретации ада. Они заходят в широкий зал с тусклым светом. Играющий от факелов огонь золотом окрашивает песочный пол под ногами, по стенам тянутся бесконечные клетки, которые никогда не бывают пустыми. Люди еще живые, еще активные, еще способные чего-то хотеть, еще способные кричать. Они поднимаются со своих мест, будто бы хищные звери, предчувствующие сводящий с ума запах крови. Микелетто тоже это чувствует и сердце его странно замирает, когда должно биться с новой силой. Чезаре Борджиа останавливается и отдает гвардейцу ключи. Темная сталь на секунду блеснула в огне. Если долго смотреть в пламя можно увидеть свою судьбу. Микелетто порою оказывался так близко лицом к пламени, но не видел свою смерть в упор. Они стали друзьями уже. Корелла будто бы заметил темную фигуру, стоящую в углу. Там, куда не попадает свет, живет Смерть и она присутствует на каждом бою. Она забирает одного, обещая вернуться за другим. Ее лик – старый, страшный, беззубый, но такой славный, Микелетто узнавал среди прочих ликов – дьявольских или же божьих. Ничего нет в этом мире, говорил он себе, кроме смерти. В самой последней клетке сидело два человека. Один – живой, другой уже умер. Впрочем, его тело двигается, его тело все еще дышит. То была Катерина Сфорца, не чувствуя стягивающих ее кандалов, ни крыс, бегущих по ее ногам. Она подняла на своих единственных посетителей пустой глаз. Она уже умерла. И чего-то словно бы хотела сказать, но не смогла. Через огрызки вместе губ, которые ей благодарно оставил Чезаре Борджиа, виднелись не цельные зубы. Боги, как она похожа на настоящую смерть. Ее голова, будто бы тяжелая, моталась из стороны в сторону. Она точно узнавала пару образов, стоящих по ту сторону клетки. Побежденная и разбитая. Ты будешь жить, Катерина, безгубая, но будешь жить, тогда шептал ей Чезаре, срезая блестящие, намазанные ядом губы. И она кричала. Так неистово, что даже по коже Микелетто пробежались мурашки, но он слушал эту музыку женского крика и что-то в нем ликовало. Рядом с ней звенели цепи. Даже униженный, скованный, он мог улыбаться. Его худое белое лицо было полной противоположностью Микелетто. Черные волосы, как вороное крыло спутанно лежали на плечах, он оброс хорошей черной щетиной, но взгляд его нисколько не изменился. Все такой же выжидающий чего-то, будто бы взгляд кобры перед прыжком. Он ищет свой шанс, он тоже видит Смерть в углу карательного зала. Люди начинали кричать. Они хотели крови, и Микелетто почувствовал, как его сердце снова начинало биться. Как в бойцовой яме, как тогда, когда его еще юным бросили умирать, а он выжил, забыв обо всех законах. Когда идет бой – никаких правил не существует. Есть только цель – убей, иначе будешь убит. Всего лишь слова, не так ли, но сколько они значат для тех, жизнь которых сосредоточена в сломанных костяшках кулаков. Люди наверху кричали. За кого они болели? Микелетто уже не помнил. Как перепуганный волчонок, маленький, исхудавший, попавший в какое-то неведомое и очень плохое царство, Микелетто сжимал губы и кулаки. Он был тоньше своего врага, меньше в разы и испуганнее. Тогда среди толпы он увидел старуху Смерть, и она улыбнулась ему беззубыми деснами, да повернулась спиной. Кровь, брызнувшая из шеи силача, обагрила его лицо. Волчонок встал на тропу волков. Человеческая кровь такая теплая, согревающая тело, а душу согревала мысль о том, что он остался жив. Смерть выбрала его. Но почему-то Микелетто думал, что кровь этого человека холодная. Как и у него. Они похожи, словно бы братья от разных мужей. Они думают одинаково, они одинаково хороши и вся Италия дрожит от их имен. Руфио протянул тонкие запястья и взглянул на него. В кратком его взгляде читалось все. Сегодня один из них должен был умереть. Микелетто скидывает с себя потную рубаху и пыльную накидку. Гол до пояса. Кровь слишком кипит и на груди появляется испарина. Никогда не прощай своих врагов. Враги остаются врагами и однажды они возвращаются, но они уже, в отличие от тебя, не протянут тебе руку. Он помнил, как на него напали. Прямо в кровати, зажав рот. Он столь много раз убивал подобным образом, но тогда роли поменялись. Враг, которого он пожалел, поднес лезвие ему к горлу. И снова Смерть повернулась к нему спиной. Он не умер тогда, когда, по сути, должен был. Новый урок – никогда не прощать своих врагов. Руфио был его главным соперником. Когда-нибудь эта встреча бы состоялась, и один из них должен был бы погибнуть. Как на небе не может быть двух Богов, так не может быть и под землей двух Дьяволов. Папа Римский один, не так ли? Природа носила два воплощения Дьявола, пора с этим разобраться. Колонна солдат устроились у задней стенки. На их суровых лицах Микелетто не видел улыбки, но чувствовал ее. Странное чувство обволакивает его оголевшую грудь – вокруг были лишь те, кто любит убивать. Это был его маленький рай, который в любой момент может превратиться в ад. - Освободите его – тихо выговорил Микелетто, делая шаг назад. Во тьму, туда, где будет бой. Он пробовал почву под ногами, едва слышно ступая на мягкой подошве сапог. Он еще чувствовал биение своего сердца. Сердца, которое было подобно этим заключенным – подвергнутое страшной пытке, бескровное оно еще продолжало биться – не то живое, не то мертвое. Быть может, сегодня, оно, наконец-то, испустит дух и даст своему хозяину нужное хладнокровие? Гвардеец выступил из тьмы, словно образовался из ниоткуда и отпер стальную решетку и кандалы Руфио. Его выволокли из клетки, хотя он мог бы выйти сам и Руфио, гордо и невыносимо красиво и поднял подбородок. Смерть наблюдает за ними, но кому она отвернётся и улыбнется сегодня, а чью голову пожнет, как жнец на поле? Двух Богов не бывает, как двух Дьяволов. Крики заключенных оглушили. Микелетто даже не слышал, что прошептал Руфио, но тот улыбнулся своей неприятной улыбкой тонких губ. Два воплощения мрака. Чезаре Борджиа поднял руку, призывая к тишине и крики умолкли, но и Руфио тоже. Слова были неуместны, все читалось по глазам и жаль, что Микелетто не может читать самого себя. Зато Руфио был открыт для него, как книга. Некогда вестник смерти, человек в черной одежде, бледнолицый и худой в высокой шляпе с черным пером и плащом по пяты. Он появлялся всюду и исчезал, как тень с полуденным светом. - Правила просты, - громкий голос герцога Валентино был громом, сотрясающим и без того сыпучие стены и арочные своды круглой песочной площадки – никаких правил. Это вызвало улыбку на губах Руфио. Микелетто же не мог выдавить из себя ничего. Только странное смирение. Они были двумя сторонами одной медали. Вышедший из простой крестьянской семьи, Микелетто всегда мечтал о великой доле, но был не таким, как все. В юношестве убив отца, которого любил больше собственной жизни, он задушил одну из частей своей многогранной души. Убивая людей в бойцовских ямах, он каждый раз наносил удары своему изрубленному на куски сердцу, пока не превратился в убийцу. И лишь Чезаре Борджиа вдохнул в его прогнившее тело жизнь. Облачил его в черное, как подобает ассасину. Руфио вышел из богатой семьи и всегда жил в бархатной красоте. Где кровь не мешается с пылью и песком, а стекает прекрасным потоком по шелковым простыням. Герцог обвел глазами молчаливый зал. Люди копили на губах крики. Пока не убивают их, они с удовольствием посмотрят на то, как убивают другие. Микелетто вытер руки о грязную тряпку. Примета – ничего больше. Смахнуть с рук не нужный песок, вытереть вспотевшие ладони. Чезаре бросил ему под ноги короткий кинжал. Хорошо наточенное лезвие – входит в человеческое тело, как нож в топленое масло. Он бросил такой же кинжал Руфио. - Победитель один, - еще раз напомнил Чезаре. Микелетто в тот момент не знал, за кого болеет его хозяин. За человека, что предан ему остатками своей души, которая улетучилась от него столь же быстро, как конь уносил Микелетто дальше от Чезаре Борджиа или же за человека, коему герцог отдал свое предпочтение, когда Микелетто скрывался в темноте собственных потерь. Но, так или иначе. Один из них сегодня умрет и это не обсуждает ни старухой Смертью, ни Господом Богом. Два лезвия торчали под ногами в песке. Микелетто хватило секунды, чтобы выхватить свой, чуть больше секунды хватило Руфио, чтобы он рванул к своему. Никогда не спеши, никогда не своди с противника глаз, никогда не поворачивайся к нему спиной и никогда не превращай битву в игру. Эти простые правила много раз спасали Микелетто жизнь. Эти простые правила высечены стежками внутри него, ими он заштопывал собственные раны. И эти прочные нити никогда не расходились, пока о них помнят. Руфио знает это в той же самой мере, как и он. Ни мастерство сегодня победит и не скорость. Ни преданность, ни людские качества. Ни судьба, ни прожитая жизнь. Лишь Смерть, которая отдаст свое предпочтение одному из них. А пока они будут, словно гладиаторы биться не на жизнь, а на смерть. Микелетто почти на цыпочках обходит Руффио, но тот не дает шанса ударить себе в спину. Они знают о битвах в равной степени много. Они оба знают, где проведены линии жизни у людей и сколько по секундам нужно друг другу, чтобы занести руку назад и сделать выпад. Руфио напал первым. Бросился, создавая иллюзию обмана и открытости. Микелетто не дурак – лезвие подвижно, как человеческая рука, держащая его. Слишком близко. Микелетто делает шаг назад и отбивает летящее на него лезвие. Слишком быстро. Руфио снова успевает повернуться и анализировать. Толпа ревет. Она просит крови. Земля вибрирует, она тоже ее просит. Стены нависают, сдавливая череп, как орудие пытки. Дьявол пожирает их обоих. Все они требуют крови, как языческие боги. Микелетто поворачивается с левой руки, успевая сменить руки. Не достал. Лишь поцарапал кожаный панцирь Руфио. Тому хватило момента, чтобы научиться. Слишком близко. И слишком опасно. Микелетто чувствует этот запах бьющего в нос пота, сырой земли и страха. Эта тонкая аристократическая шея с бьющими внутри жилами притягивает его, как голодного вампира. Сжать и не отпускать, словно бы влюбленный своего возлюбленного, пока тело не содрогнется в последний момент. Микелетто любил смерть, любил дарить смерть и каждый убитый в его руках становился на минуту его возлюбленным. Лезвие летит на него снова. Он видит лишь сильно сжатую ладонь Руфио. Он знает, как нападать. Еще секунда и Микелетто изгибается каким-то неестественным образом. Сталь звучит о сталь. Снова. Снова. Снова. Как стуки сердца. Сталь звучит о сталь, и этот звук заставляет его просыпаться. Сталь разрезает кожу бесшумно. Даже секунда решает все. Микелетто выбивает коленом кисть Руфио и с силой ударяет его левой рукой. Кинжалом не дотянуться. Одно очко. Руфио не держится на ногах и припадает к соседней клетке. Медлить нельзя, Микелетто оказывается рядом с ним быстро, перебирая варианты убийства, но Руфио словно бы читает его мысли. Он разворачивается, пропуская мимо себя удар. Опрометчиво. Микелетто одним шагом преодолевает расстояние между ними. Бьет справа, Руфио успевает уклониться. Слишком быстро, откуда у него эта скорость. Но лезвие нашло свою плоть, как хищник находит жертву в траве. Микелетто колит, сразу же извлекая кинжал. Руфио отталкивает его ногой и падает на секунду, чтобы вскочить снова. Никакого отдыха. Они это понимают. Сталь и земля получила своей крови. Она фонтаном бьет из плеча Руфио, но тот забывает о ранении. Он смотрит на него жадными и какими-то безумными глазами. Темными, как черный сапфир, они блестят жаждой на желтом свете. Красивый разрез. Не тот, что на плече, подумал Микелетто. Красивый разрез чувственных и открытых глаз. Они кружат друг вокруг друга, словно кошки. То, бросаясь, то снова расходясь. Шипения не слышно, только крики толпы. Убей его, зарежь! Убей! Кому они кричат? Им без разницы, кто сегодня выиграет. Руки тянутся к ним через клетки, будто бы руки из Преисподней, желая утащить одного из них в ад. Герцог стоит у клетки герцогини, Микелетто чувствует его взгляд – больнее, чем всякое ранение. Один удар, потом второй. Как на тренировке. Как в бойцовой яме для Микелетто и в красивом зале для Руфио. Как в детстве, когда ножами они резали хлеб, а не людей. Черный образ Руфио всюду, куда он не повернутся, снова и снова возникает. Снова его выпад. Больше испытывать друг друга нельзя. Они думают об одном, они бросаются в одну и ту же сторону. Быть, может, и, правда, братья? Микелетто нагибается, делая кошачий и грациозный шаг вперед, загребая песок рукой, насколько может много. Грубая земля забивается под ногти, забивается в руку. Микелетто хватило времени для маневра – Руфио не видел. Он пятится назад, ожидая нужного момента. Песок утекает сквозь пальцы, словно время, которое они тянут, отходя все ближе к стражникам у дальней стены. Ну же. Нападай. Руфио словно предчувствует, словно знает, что его ожидает жестокий обман. Но правил нет, есть лишь хитрость. Микелетто это тоже чувствует. Руфио не дурак и все не так просто. Он предчувствует боль. Но когда она настанет? Перед смертью боли почти не чувствуешь. Наконец Руфио сдается. Он делает широкий шаг и достает Микелетто. Лезвие пролетает прямо перед глазами. Если бы не песок, Микелетто был бы ранен. Он бросает его в глаза противнику почти машинально, тело само откликается на неминуемую опасность. Противник ослеплен. Среди криков он слышит ругательство Руфио. Он трет глаза, пытаясь совладать со слепотой. Микелетто не будет ждать. Руфио падает наземь, невероятно уязвимый, и Микелетто оказывается над ним. Почти победил. Почти на вершине. Он замахивается и ударяет, закусив губу до крови. Собственная кровь очень сладкая, как сочное летнее яблоко. Но Руфио, подаваясь инстинктам, перекатывается в сторону. Его глаза слезятся, и лицо искажается в ненависти и желании убить. Убить, но не победить. Микелетто чувствует боль. Где ее источник? Еще пару секунд он мог его определить. Куда пришелся удар? Лишь горячая кровь хлынула из тела, и он вскрикнул, едва слышимо даже для себя. Песок окрасился в красный, теперь эта кровь его. Нож Руфио вошел ему в ногу по самую рукоять. Больно. Слишком больно. Слишком больно, чтобы быть правдой. Микелетто извлекает из тела нож, сильнее обхватывая свой. Он тяжело дышит, покрасневший. Сердце бьется. Он еще жив. Бой еще продолжается. Руфио выпускает из рук кинжал. Что заставило его это сделать? Слишком большая ошибка. Заметил ли Микелетто, как улыбнулась ему Смерть, но она еще не торопилась уходить, взяв с собой в Ад одного из них. Микелетто казался этот бой самым жестоким за всю его жизнь, самым тяжелым и самым опасным. Он понимал, что не хочет умирать сегодня. Не сегодня. Руфио поднимается. Его лицо в грязи, песок прилипает к его вспотевшему лицу. Как в бойцовых ямах. Микелетто чувствовал этот невыносимый запах. Микелетто держит нож с собственной кровью. Тело сильнее разума, ногу сводит в боли, мышцы стягиваются, боль поднимается по телу вверх слишком быстро, но недостаточно для того, чтобы успеть парализовать Микелетто. Руфио безоружен. Что творится в его голове? Он ни за что не принял свое поражение. У него все еще есть руки, чтобы задушить Микелетто или свернуть ему шею. - Слишком просто, - выговаривал Микелетто тихим шепотом. Шепот почему-то доходит до высокого куполообразного потолка и отражается от грубых камней. Руфио усмехается ему в лицо. Почему он не слышит его голоса? Кровь теперь брызжет из него, будто бы нашла единственный выход из телесной клетки. Если не замечать боль, она исчезает. Страх перед поражением слишком высок и он закрадывается в глубинах создания независимо от других мыслей. Еще одна ошибка и один из них умрет. Микелетто до побеления костяшек схватил два кинжала и начал наступление. Проворный Руфио то отбегал, то отклонялся. Микелетто бил то первой рукой, то второй. Сильно, с такой слепой злостью, что ножи разрывали его грубую одежду и царапали тепло. Из стройной мужской груди хлынула кровь. Словно бичевание, интерпретация маленькой пытки. Наконец кто-то хлопнул позади. Смерть ли это была? Микелетто замахивается обеими руками, толкая Руфио к стене. Одно мгновение и они в его теле. Остановил руками. Лезвие впились в ладони, Руфио держит крепко, понимая, что от его собственных рук не осталось практически ничего, но держит из последних сил. Они оба безумно сильны. Микелетто напрягся до нельзя, все его кости, все его мышцы выпирали, как горные склоны, обтянутые кожей. Он тяжело дышал, как бык, выдыхая горячий воздух, настоящий дракон. И пот крупными каплями стекал по его лицу, как кровь из ноги. Нервы натянули тетивой, струной, которая рискует оборваться. Руфио упирается в стенку, но откуда-то берет в себе силы держаться. Его губы стянуты в тонкую полоску. Без улыбки, он держится, будто бы хорошо обтесанный мрамор, лишь плечи его невыносимо дрожат. Улыбка. В ней блеснуло лезвие на тусклом свете. Одно мгновение и его собственное тело предательски пошатнулось, а раненная нога подкосилась. Он ослабил натугу, и Руфио хватило это, чтобы податься вперед. Словно бы поцелуй, укол, кривая линия до ужаса пугающая, подаренная поцелуем своего врага на шее. Микелетто почувствовал странную слабость лишь на мгновение, когда кровь из его шеи брызнула в лицо Руфио. Улыбка, дарящая смерть, никак иначе. Черные волосы его впитывали кровь Микелетто, как губка. Он задыхается, и картина перед глазами начинает крутиться. Где же воздух? Кто перекрыл его? Словно он ускользает куда-то через порез, не доходя до легких. «Ты умрешь однажды», слышал он слова через белую дымку. Бесцветный голос, похожий на божий. «Когда-нибудь ведь, все умирают». Перед глазами лишь пыльный потолок, черный, как небо над головой, но беззвёздное небо. Когда-нибудь, но не сегодня. Лезвия таранят кости, буравят мясо, прорываются через сильный поток крови. Все в крови, стена за спиной Руфио тоже. Ножи, прорвавшись через плотно стиснутые ладони, входят в другую плоть. Более нежную, более хрупкую. Дыхание превращается в рычание. Руфио падает на колени и Микелетто делает шаг назад. Руфио хрипит, словно бы стонет. Он закатывает глаза и опрокидывает голову назад. Кто из них мертв? Микелетто не понимает. Он истерично ищет Смерть по углам и в ревущей толпе. Они уже знают победителя, но Микелетто не может взять в толк. Кто жив, а кто мертв? Или же они оба мертвы? Горбатая спина, уходящая назад во тьму. Оттуда, откуда пришла. Он победил. Он жив. Он будет жить во имя герцога Валентино. Руфио опустил руки. Его тело – израненное, покалеченное держится лишь по божьей воле. Он еще жив, но неминуемо умирает. Два ножа торчат из его шеи, не давая дышать, и жизнь его утекает из сплошного потока. Микелетто кидает взгляд на его рухнувшее тело и отчего-то грусть пронзает его сильно пущенной стрелой. Все внутри неминуемо гибнет. Бьется ли сердце? Нет. Остановилось. Наконец-то остановилось. Он судорожно хватается за свое горло. Валентино бросается к нему с другого конца зала, поднимая под собой тучу пыли и песка. Катерина припала к решетке. Она плачет. А Микелетто не чувствует больше ничего кроме боли и гнетущей тоски. Идеальный враг, много времени создающий ему смысл для жизни. Идеальный враг побежден, так бы ли он идеальным? Его кровь утекает сквозь пальцы и весь бой, нескончаемо долгий мелькает перед глазами, но Руфио всюду уже мертвый. И всякий раз, когда он наносит ему удар, кинжалы торчат из его горла. - Умно, - лишь выдавил Микелетто. Руфио умер с лезвием в зубах. Так символично. Как до конца не побежденный зверь. Но победителя и побежденного здесь не было. Была лишь Смерть, которой нужно было забрать одного из них. Чезаре подскакивает к нему и разрывает собственный плащ на куски. Хрустящий звук ткани как-то странно согревает внутреннюю пустоту. Он перевязывает раны своего слуги с какой-то нескрываемой нежностью, словно ухаживает за больным своим кровожадным зверем и Микелетто больше не чувствует цепей слуги на своей шее. Сколько времени потребовалось, чтобы доказать свою исключительность перед исключительным человеком. Скольких потребовалось убить – любимых и ненавистных, тех, что составляли в Микелетто его сущность, прежде чем хозяин спустит его с цепи и позволит ему свободно служить? Ведь даже на больших расстояниях эти цепи невыносимо гремели. - Ну, вот, одна легенда мертва, – готовит Чезаре, он подцепляет его за руку и тащит к выходу. Микелетто слышит все еще неспокойный рев толпы, труп Руфио утаскивают куда-то во тьму, где его съедят крысы и черви и плач Катерины Сфорца до ужаса похож на предсмертный хохот – другая – жива. И лишь голос герцога странный маяк в сгустившейся мгле. Тот бой был нескончаемо долгим, но теперь Микелетто знает, что даже у бесконечности есть конец.