То чувство в груди, когда смотрю на тебя

Бёдра приятно дрожат, даже если не двигать ими, но двигаться и не хочется. По телу разливается тёплая тяжесть, кажущаяся лёгкостью в эту самую секунду. Будто Дагбаев навсегда избавился от оков плоти и может превратиться в ветер. В лёгкий прохладный поток воздуха, дотрагивающийся обнажённой спины, ягодиц, покрывающий кожу мурашками. Алтан нежится под его касаниями. По сравнению со свежестью, что тянется из открытого окна, откуда пахнет дождём и июнем, жар от Вадима кажется почти кипятком, почти температурой Солнца. Только от кипятка хочется одёрнуть руку, а от Солнца отвернуться, чтобы не ослепнуть. К теплу Дракона Алтан тянется, обхватывает руками его плечи, укладывается головой туда, где громче слышно сердце, и забирает это тепло себе, приручая драконье пламя. Ещё доносятся отголоски яркого, жгучего удовольствия, но ток уже лениво пробегает по позвонкам, не распаляя вновь, лишь напоминая, что было хорошо. Хорошо и есть. Хорошо, когда Вадим обнимает широкой ладонью его плечи, скользя подушечками пальцев по солёной разгорячённой коже. Они быстро остывают под вечерним летним воздухом. Контраст внутреннего тепла и тонкой прохладной грани кожи. Они ловят дыхание друг друга; сначала дышали почти в унисон, стонали почти на один голос, рычали, кусались, выпивая друг из друга наэлектризованный воздух. Теперь успокаиваются, одним на двоих дыханием: медленный вдох, биение сердца Вадима, медленный выдох, биение сердца Алтана. Пальцами Вадим касается повлажневших волос на затылке Алтана. Они спутались: кудрявыми нитями цепляются за костяшки. Вадим мягко гладит, чешет, и Алтан довольно вздыхает, подставляя голову под прикосновения. Его выдох касается груди, посылая милую дорожку гусиной кожи. Сколько раз они лежали вот так, уже после того, как выяснили друг про друга всё, поняли, о чём молчит каждый из них, сколько раз отсчитывали вдохами-ленью повисавшую тишину? Молчали не потому, что нечего сказать. Слова не передали бы чувство в груди, из-за которого Вадим прижимал Алтана ближе к себе, целуя во вспотевший висок. Чувство, из-за которого Алтан закидывал ногу на Вадима, касаясь чувствительным и нагим до его бёдер, с замиранием ощущая, что можно лежать вот так, голышом, не стесняясь. Можно вот так, полностью открытыми, незащищёнными, доверчивыми на эти долгие минуты, когда нет ничего, кроме их голых тел. Алтан поднимает глаза. В голубоватом свете белых сумерек они словно вишни, налитые сладким соком жизни. Ловит взгляд Дракона. Тот тоже смотрит на него. У них одни чувства на двоих, одно дыхание, одни мысли. Вадиму тоже нравится, что они почти слиплись от пота и соли, от наслаждения и неги. Все эти жидкости, о которых в обыденной жизни Алтан думал не иначе, как о вынужденном неудобстве, не вызывают отторжения ни у кого из них. Только не сейчас. Не после всего, что происходило под шум первой летней грозы. Губами они целовали друг другу пальцы ног, языком они вылизывали до звёзд под прикрытыми веками, руками они касались если не сердца, то точно где-то рядом. И пот, и соль, и поцелуи — сладость, а вовсе не неудобство. Алтан знает, что Вадиму тоже нравится лежать вот так. В эти минуты Вадим не усмехается, кривя рот, молчит, катая на языке ещё слова, которые на горячем выдохе выстанывал Алтан. Вадим смотрит лениво, довольно, и Алтан знает, что отсутствие привычного оскала не равняется равнодушию. Они открыты друг другу сейчас, а значит, обыденные маски ни к чему. Поэтому Алтан улыбается легко, уголком губ, и закрывает глаза. Они переплетают пальцы в замок, Алтан гладит старые шрамы на огромных костяшках. Меж ладоней быстро становится влажно от тепла. Вечерний дождь избавил их от духоты, что мешала сосредоточиться, и позволил упасть друг другу в руки, наплевав на пот и жару. Вадим со смехом говорил, что наконец босс перестал ворчать, что из-за Дракона-де жарко и потно, не лезь ко мне, Вадим, жарко! Наконец Дракон мог показать, что действительно значит жарко и потно. Алтан приподнимается, и места, где они больше не соприкасаются, отзываются холодом, неприятным ощущением пустоты на согретом боку и ногах. Алтан тут же забирается повыше, к лицу Вадима, ложится сверху и гладит его виски, где, кажется, уже даже подсыхала мелкая солёная пыль. Алтан наклоняется и целует в уголок губ. Широкие ладони сжимают его бока, скользя вниз. Одной рукой Вадим обнимает его под лопатками, другую кладёт на ягодицы, без намёка. Ему нравится касаться Дагбаева, какой бы подтекст он не закладывал. Сокровище хочется осязать и держать в руках. — Замёрз? — спрашивает Вадим, ощущая, как встают дыбом волоски под его горячей ладонью. Алтан мотает головой, что-то отрицательно пробормотав. Животом лежит на животе Вадима, пах к паху, и нет ничего естественнее этой позы, тихой, без желания, без погони за оргазмом. Вадим ведёт по его коже, рисует какие-то узоры, повторяя рисунок татуировок, и ветерок из окна остужает голову, и хорошо бы пролежать вот так ближайшие несколько дней, а лучше целый отпуск не отлипать друг друга не только ради секса, но и ради того, что наступает после. Алтан кладёт голову куда-то на нарисованного дракона, смотрит на Дракона своего, на его подбородок, и тоже гладит, тоже повторяет узоры татуированного огня. — Салфетки в ванной оставил, — шепчет Алтан и вдруг замечает, что голос сел. От этого приятно тлеет в груди. — Не хочу вставать. — Я схожу? — спрашивает Вадим, но не двигается, не нарушает их удобное объятие, кажущееся таким хрупким, что может развалиться даже из-за слишком громкого вдоха. Алтан ему за это благодарен. — Не хочу, — отвечает юноша. Даже если смазка и сперма уже подсохли прозрачной плёночкой, отпустить Дракона сейчас всё равно что добровольно позволить выдернуть себя из тёплой постели в промозглые октябрьские улицы. Пот слегка саднит на новых укусах, наверное, у Вадима тоже, и смыть бы с себя все эти плотские ощущения, и оставить бы их навсегда при себе. — Из окна дует, — почти целомудренный поцелуй в висок. Большая ладонь накрывает поясницу, прячет от танцующих занавесок и шуршащих листьев. Алтан фыркает, несильно закатив глаза, почти влюблённый жест. Сердце весело добавляет дополнительный удар, раскрывает Дракону, что его забота приятна. — Замёрз? — возвращает вопрос Алтан, заметив, как касается ветер бледных, выцвеченных под солнцем волосков на широкой руке Вадима. — С тобой? Всегда согрет, золотце, — улыбается Вадим. Алтану нравится его улыбка. Смотрит — и знает, что никому её такую Вадим не показывает. И Алтан поэтому её спрячет, оставит только себе; от неё тоже хочется улыбнуться. — Закрою, — говорит Алтан и нехотя поднимается. Их словно ненадолго замораживает. Дагбаева тянет обратно к драконьему теплу. Дракону не хватает тяжести золота на своём теле. Когда Алтан закрывает окно, полупрозрачные занавески, раздутые ветром в корабельные паруса, опускаются на его плечи вуалью. Алтан медленно поднимает взгляд из-под влажных ресниц-треугольников. На лбу его кудрявые завитки. По всему телу россыпь розовых лепестков. Вадим хочет смотреть на него тысячу лет, как на произведение искусства, но ещё больше хочет его трогать. Алтан забирается обратно на кровать, на Вадима, и прижимается к нему, ухом к сердцу, руками под лопатки. Тепло торопливо возрождается под смятыми простынями, которые Дракон набрасывает на них. Рассматривая, как вздымается от дыхания Вадима грудь (он не замечает, что делает вдох вместе с ним), Алтан пальцами отмечает каждый новый след, оставленный им в порыве страсти. Когда очень хорошо, он не замечает, что творят его зубы и руки, потому и нравится после искать эти знаки любви. Слово приходит легко и до банального просто. Алтан не думает о нём слишком долго, не смея нарушать интимную идиллию, лишь ощущает внутри то, что давно никак не мог описать, но чувствовал всё чаще, когда рядом находился Вадим. То чувство в груди, из-за которого Вадим прижимал Алтана ближе к себе и целовал в скулы, щёки, уголки глаз. То чувство, с которым Алтан слушал его сбитое дыхание, когда Вадим переставал сдерживать себя и отдавался телесному огню. Слово казалось ничтожным, если Алтан пытался приложить его к тому, что происходило между ними с Драконом. Сейчас, когда Алтан лежит сверху, когда они вплавились друг другу под кожу, слово остаётся лишь словом. Чувство, что возникает каждый раз, когда они молчат, одним дыханием на двоих, растёт больше них самих и укрывает от всех лучше, чем простыни. Лишь тёплый июньский дождь белой ночью видит нежность, переплетённую в их пальцах.