Nothing to lose

      Чангюн спотыкается, делая шаг назад с Минхёком в объятиях. В полном смысле объятиями это назвать сложно – они хаотично сминают друг друга, периодически прерываясь на смех, и это действительно смешно. Смешно, что они решили выпить своей обычной дружеской компанией, но всё опять заканчивается сексом. Только в этот раз, кажется им обоим, что всё чуточку отличается. Взять хотя бы тот факт, что хотели они выпить, а по итогу напились. Или, может быть, последующий отъезд Чангюна поспособствовал такому стремительному развитию событий? Такому истеричному подходу к банальному удовлетворению потребностей, ведь не в первый раз и… Стало быть, последний?       Минхёк смеется над ругнувшимся Чангюном так искренне, что самому становится страшно – а когда он в последний раз смеялся вот так от души? Его, их с Чангюном жизни не назовешь невыносимыми, но и трудностей своих хватает. Они вроде как пытаются взаимодействовать предельно открыто, иногда даже демонстративно просто, чтобы облегчить общий жизненный груз, и получается весьма неплохо: давние друзья, которых никто ни в чем не может да и не собирается заподозрить, максимально откровенны друг с другом во всём. Они рассказывают друг другу всё. Почти всё, пока последние защитные блоки не снимаются с предохранителя. Как известно, смех – защитная реакция.       - Что, ноги заплетаются? – едва сдерживая очередные приступы смеха, спрашивает Минхёк, увлекаясь на кровать следом за Чангюном.       - Да иди ты, - подхватывает младший и после того, как немного приходит в себя, тянет Минхёка поближе к себе, чтобы быть лицом к лицу. – Мы выпили достаточно…       - Достаточно?       - Я хотел сказать, одинаково, - Минхёк снова смеется и начинает постепенно раздевать Чангюна.       - Чтобы что?       - Чтобы… - действия Минхёка немного сбивают его с толку при истолковании мысли. Он хочет сказать, что ответственность за последствия должна распределяться поровну и что последствиям быть, но высказывание не способно сформироваться, как надо. – Чтобы…       Разделавшись с последней пуговицей на рубашке, Минхёк смотрит Чангюну в глаза. Он надеется увидеть там то самое шутливое послание, которое заявило бы ему, что Чангюн не воспринимает его серьезно, что все их действия – обоюдная фальсификация в пределах допустимого. То ли дело в алкоголе, то ли в невыносимости сдерживаемых их границ, но и допустимость и пределы ощутимо ослабевают, если не стираются полностью, потому что пусть Чангюн так же, как Минхёк, ужасно пьян, ожидаемого в его взгляде нет и в помине. Едва уловимое, то, что Минхёк обычно принимал за напускное и соблазняющее превосходство, трансформируется в глубокое и настолько пронизывающее, что пропустить это было бы самым настоящим предательством.       Но Минхёк и не говорил, что играет честно.       Минхёк не обещал принимать или отдавать чувства. Такого рода чувства – нет. Единственное, что они обещали – не быть друг другу обузой. Потому что когда двое оказываются связанными, им невозможно убежать. Никуда и ниоткуда.       - Если хочешь трахнуть меня без гандона, то не выйдет, - отшучивается старший, понимая, как это было неуместно.       Чангюн как-то долго и выжидающе молчит, и взгляд его никак не меняется, только, наверное, становится чуть более озлобленным. Он имеет полное право злиться, не имеет права злиться на Минхёка – это тоже правило игры, о котором Чангюн, даже пьяный, ещё помнит. Как помнит и время своего отъезда. У них есть целых семь часов.       Минхёк целует его грудь и делает это так, что младший не может не забыться, так было всегда. Близость с Минхёком творит чудеса по непонятным причинам. У Чангюна было много партнёров и друзей, но ни с кем не было так беспричинно хорошо. Они ведь даже не старались друг другу понравиться.       - Чёрт… - тянет Чангюн, чувствуя возбуждение. Ему жарко, опьяненное состояние усугубляется поцелуями Минхёка, такими чрезвычайными во всех смыслах, но его что-то тревожит. Или их обоих.       В какой-то момент происходящее преображается, потому что таящееся внутри удерживать становится невозможно. Чангюн ещё как-то терпит, когда Минхёк снимает с него джинсы, а потом он толкает его и подминает под себя. Внутренние противоречия приходится выплескивать косвенно. И вот это уже по правилам.       - Я всё еще не согласен н… - очередной комментарий Чангюн прерывает резким глубоким поцелуем. Он буквально прижимает собой Минхёка, вдавливает его в поверхность кровати, держит его за запястья, предотвращая любое вероятное сопротивление. Минхёк же не тушуется и позволяет себе отвечать настолько же напористо, будто бы вкладывает в поцелуй, Чангюну в уста, все свои недовольства за всё, что им обоим приходится подавлять.       На самом деле, Минхёку не нужно сопротивляться, ему нужно посоперничать, чтобы не позволить одному из них разрушить всё, к чему они так долго шли, чтобы не испытывать боли. Незачем грустить, если нечего терять, и нечего терять, когда ничего не имеешь.       - Я не твой, - вырывается у старшего, когда тот наконец отрывается от его губ и начинает раздевать. – Ты же знаешь.       - Замолчи…       Майку стягивает Чангюн, шорты Минхёк пытается снять сам. Оказывается, руки слушаются его куда больше, когда он прикасается к Чангюну. И тело ощущается ярче, когда Чангюн прижимается к нему. Это всё не может быть тем самым, чего они так не хотели, уверяет себя каждый, это лишь обострение восприятия.       Или глупые оправдания.       Возбуждение накаляется, им необходимо почувствовать друг друга. Игра продолжается, никто не хочет быть проигравшим. Никто не хочет быть свидетелем проигрыша, ведь проиграл один – проиграли оба.       - Мы ничего не потеряем, - шепчет Минхёк, максимально открываясь перед младшим физически, и по его словам всё так просто, что проще уже не может быть.       Чангюну хочется влепить Минхёку пощечину за его самонадеянность, потому что он продолжает отрицать очевидное. Они оба облажались, даже не признаваясь друг другу, и в том вся соль – им не нужно никаких средств, чтобы обличить мысли в слова и передать ими смысл. Даже если Чангюн не скажет того, о чём думает, Минхёк уже знает содержание этих мыслей. Оттого неуемность собственных чувств делает только хуже. В груди Чангюна тяжелеет, становится трудно дышать. Он просит поцеловать его ещё, чтобы ничего не испортить, и Минхёк выполняет его просьбу. Их тела сплетаются в жаркой попытке обеспечить безопасную недосказанность, температура кожи становится идентичной, сердца бьются в унисон. Они совершенно точно не предают друг друга, - они спасают, пусть того и не было в правилах.       Чангюн больше всего на свете боится сказать, что любит, Минхёк – услышать. Они выпили одинаково и недостаточно для того, чтобы признаться, но они ничего не смогут потерять, когда Чангюн уедет.       У них осталось всего семь часов.