Нежнее смерти

      «Его клыки стали длиннее».       Драголюб щебечет, размахивая руками:       — …подумал, что соль? В горячий шоколад? Это же бред! Как она может сделать его слаще? А потом я попробовал, совсем чуть-чуть соли, на кончике ложки, и всё! Я больше никогда не буду по-другому пить ни кофе, ни горячий шоколад — с солью можно кофе сделать на воде, без капли молока, а на вкус он будет такой, как будто молоко там есть! Вот, я сделал, — отбежав к столу, Драголюб возвращается с чашкой, полной горячего шоколада до краёв, и осторожно ставит на стол, — пей, это очень вкусно, ничего не бойся. Соль совсем не чувствуется, обещаю, просто попробуй.       У Драголюба сияют глаза, он улыбается так широко, что Эрик, сделавший сотни геометрических задач, может просто на глаз понять, что…       «Длиннее и острее».       Вокруг шеи Эрика — шнурок с обручальным кольцом.       Драголюба никакие увещевания не могли заставить снять этот шнурок даже перед сном, сколько бы он ни передавливал ему горло — и прошлой ночью он разбудил Эрика, чтобы, не проронив ни слова, опустить этот шнурок ему на шею.       У Драголюба мягкий, полный живот. Он любит хлопать по нему ладонью и смеяться, глядя, как он колышется. На этот живот так мягко класть голову.       Его не допроситься почистить зубы. Последние пять лет Эрик самолично, невзирая на надутые губы Драголюба, насыпает ему на палец соль и ждёт, пока он не протрёт тщательно каждый зуб.       «Даже его клыки».       Эрик не успевает сделать и двух глотков, как часы в гостинной бьют полночь.       Звяканье ключа, поворот замка — такой громкий, что слышно даже на кухне.       Встрепенувшись и прикипев взглядом к двери, Драголюб трогает пальцем чашку:       — Не забудь допить. Всё будет хорошо.       Громоздкие шаги, шорох волочащегося тела.       Эрик вымучивает из себя улыбку, от которой морщинятся его усеянные старыми шрамами щёки. «Конец празднику, одежда обращается в лохмотья».       Забыв о двери, Драголюб гладит его висок, заправляет его редкие, чёрные волосы за ухо:       — Я совсем скоро вернусь, только в ту спальню не заходи, пока я там… Нет, подожди, ты же мне не сказал, что тебе нужно!       — Нужно?..       — Для часов.       — А, — Эрик смотрит в сторону, вспоминая, делает ещё глоток и тяжело вздыхает, — да это не часы. Это трагедия.       — Трагедия? — улыбнувшись, Драголюб садится на стол и придвигается к Эрику.       — В шестиста актах. Я даже механизм извлечь не могу — заводная пружина просто мертва. Нет, даже извлекать не надо, я всё увидел. Винты разболтались, шестерёнки ржавые…       — Ну давай просто купим новые часы?       — Нет-нет-нет-нет, ни за что, я справлюсь. Ты думаешь, такие разрушенные часы на дороге валяются? Просто купи мне… Хотя, — Эрик кладёт пальцы на подбородок, — хотя, если найдёшь Бланпэновские… Я их разберу, и…       — Эрик, это слишком сложно для меня — я просто выпотрошу магазин и принесу тебе всего понемногу.       Глядя на то, как беззаботно Драголюб отмахивается, Эрик расплывается в улыбке.       К двери кухни близится бормотание — Эрик узнаёт сербские ругательства, — и входит Петар: всклокоченный, не снявший редингот. Едва зайдя, он тычет в Эрика и Драголюба пальцем:       — Я говорил!       — Что? — щурится Драголюб.       — Говорил, что сегодня!       — Да ну! — Драголюб переглядывается с Эриком. Эрик ставит чашку на стол:       — Не может быть.       — Уже. По всему городу клеят листовки, — опустив взгляд, Петар замечает грязный, мокрый снег, текущий с его сапогов, — ебем ти крваво, подождите. — и уходит к входной двери.       — Сегодня второе? — окликает Эрик.       — Только что наступило. Он даже утра не подождал.       — И точно в годовщину. Вот подонок, — Драголюб качает головой, — хорош, подонок.       — Конечно. Возрождение былого величия Франции, вот тебе и былое величие, — бормочет Эрик, глядя в пустоту.       Его горло забивается строками о свисте гильотины, но главное, главное: беспорядки на улицах, задевающие прохожих, как маятник задевает анкерное колесо.       Заметив это, Драголюб поднимает его лицо за подбородок:       — Эрик, ты тут не останешься. Ты от этого не пострадаешь.       «Э-рик,— перекатывая имя в своём разуме, Эрик не отводит от Драголюба глаз, — Э-рик».       Восторженный лепет Драголюба доносится из воспоминаний, как запах молока из кухни, как крем, холодящий старые струпья:       «Тогда люди выбирали себе правителей, и… И после того, как Эрика выбрали королём, прекратился большой голод. Всё стало хорошо, как будто пальцем щёлкнули. Поэтому его называли Эриком Добрым. Я просто… Не знаю, какое имя бы лучше тебе подошло… Тебе нравится?»       Будто слеза по щеке, течёт желание быть съеденным Драголюбом: спрятаться за его приподнятой верхней губой, остаться навсегда в его мягком животе.       «Мой тряпичный мальчик».       — Драголюб, иди поешь, — даже без рединогта, в рубашке и длинном жилете, Петар, стоящий в дверном проёме, кажется громадным.       «Не мой».       Драголюб смотрит на отца исподлобья, нехотя отрывая руку от Эрика:       — Я уже поел, — Петар бросает усталый взгляд на едва тронутую тарелку каши, на расплывшееся в ней масло и груду влажного сахара. Драголюб сжимает кулак, — Я просто отвлёкся, чтобы сделать Эрику попить! Я доем! Мне этого достаточно!       — Ты себя истощаешь.       — Откуда тебе знать, что мне нужно?!       — Каждый раз — одно и то же. Драголюб…       — Драголюб, правда, пойди и съешь его, — тихо перебивает Эрик, глядя на Драголюба сверху вниз, — тебе потом будет лучше, будет больше сил. Давай, я подожду.       Краем глаза Эрик видит, как расширяются от ярости глаза Петара.       Нахохлившись, Драголюб спрыгивает со стола и, громко топая, упёршись взглядом в свои босые стопы, уходит в спальню. Оттуда раздаётся чавканье и растерянный вскрик.       Эрик и Петар смотрят друг на друга. Лицо Петара неподвижно, но Эрик слишком хорошо знает язык разгневанных родителей.       — Пять лет, — говорит он вполголоса, чтобы Драголюб не услышал, — так долго. Вы должны собой гордиться.       Медленно моргнув, Петар успокаивается.       — Но не очень. Мои родители терпели меня десять лет, — губы Эрика кривятся от гнева.       — Я признаю — я не дорожу тобой, но ненависти не испытываю.       Вглядываясь в эти выцветшие глаза, окружённые морщинами, Эрик верит ему — и не может сдержать горечи:       — И всё же моему времени здесь подошёл конец.       Петар тяжело вздыхает и садится напротив него, оборачиваясь, чтобы убедиться, что не садится мимо стула.       «Он так медленно двигается иногда, как через силу».       — Сколько вам лет? — Эрик утыкается щекой в кулак и смотрит вниз, — Я… боялся спросить.       Петар таращится в пол, хмурясь. Он бормочет:       — «Свобода-равенство-бардак» было до тысяча восемьсотого, девяностые годы, я тогда отсюда уезжал. До этого были Габсбурги, это в Сербии, я тогда был в… Нет, раньше, когда ещё были турки, я жил в… — морщится, — ебем ти майку. Я не помню. Неважно — больше ста лет. Ты знаешь, что значит имя Драголюба?       Эрик глотает ком в горле:       — Дорогой. Любимый.       — Я выбирал.       — Я знаю. Его… — Эрик морщится, выталкивая из себя слово, — мать никогда бы не назвала его так.       — Ты прав. Она была человеком. Обычным человеком. Послушай, Эрик. В физике, механике, химии всему есть причина и следствие, верно?       Эрик кивает, прикрывая глаза, как приговорённый к казни.       — Вот тебе формула: люди никогда не примут вампира. Вампир — олицетворение всего, чего они боятся, всего, что им противно.       — Формулы не так работают.       — Это вопрос времени. Он не останется человеком, сколько бы тарелок каши он не пытался доесть. А через четыре года я обращу его...       Эрик громко выдыхает от гнева:       — Он боится. Боится стать таким, как ты. Он не хочет.       — Дети многого не хотят, и всё-таки потом радуются, что взрослые были умнее. Эрик, он может умереть. Если я ничего не сделаю, ещё всего лишь двадцать, тридцать лет — и он исчезнет навсегда. Это зверство, это чудовищно, а он не хочет обращаться, даже учиться гипнозу из-за тебя.       — Так обратите меня с ним. Мне и так нет места среди людей.       — Посмотри мне в глаза.       Эрик поднимает свой самый твёрдый и строгий взгляд — и отдёргивается, едва не опрокинув стул.       Петар смотрит на него исподлобья. Зловонное, частое дыхание с шипением вырывается из его приоткрытого рта. Его виски, лоб, впалые щёки покрываются трупными пятнами. Кровь приливает к его глазам, испещряя белки венами.       — Не трогай моего сына, — говорит он с натугой, скрипяще, как несмазанный рычаг, — я умоляю…       — Эрик.       И Петар, и Эрик забывают друг о друге, тотчас глядя на Драголюба в дверном проёме.       Грудь Драголюба вздымается, подол нательной рубашки колышется у его колен.       Его лицо и воротник испачканы кровью и прилипшими ошмётками плоти.       — Папа, ты ведь не против, что я загадил твою кровать? — говорит он холодно, не отводя от Эрика глаз.       — Я ведь не сплю.       — Эрик, — Драголюб протягивает руки.       Сквозь пелену страха у Эрика скребётся в груди: «Одежда же дорогая, постирали недавно».       Всё же он не медлит ни мгновения. Встаёт и обхватывает Драголюба руками, прижимая к себе.       Драголюб смотрит на Петара поверх локтя Эрика:       — Вот так меня «не примет ни один человек». Готов поспорить, его сейчас волнует только стирка, — Эрик не может сдержать улыбки. — я не стану вампиром.       Приоткрытый рот Петара распахивается, кровь отступает от его глаз.       — Драголюб, ты умрёшь, — блёкло говорит он.       — Посмотри, во что ты превратился без смерти.       Бросив на Эрика гневный взгляд, Петар переходит на сербский:       — Ты будешь немощным, не сможешь ходить, потеряешь зрение. Думаешь, я смогу сидеть и смотреть, как ты стареешь?       — Не смотри, — невозмутимо отвечает Драголюб по-французски.       — Драголюб… Пожалуйста. Я не виноват, что я полюбил человека. Не заставляй меня…       — Так не смотри! Убирайся!       Петар замирает. Севшим голосом отвечает:       — …сейчас ночь. Президент узурпировал власть, объявили военное положение. Я…       — Ты ведь такой непревзойдённый гипнотизёр. Очаруешь полицию, и всё.       — Я…       — Ты почти неуязвимый! Я не хочу больше тебя видеть! — Драголюб крепче жмётся к Эрику.       — Я не неуязвимый, мы не заживаем! Как ты выедешь из Франции? Как ты будешь жить? Ты не научился гипнозу, ты не сможешь…       — Смог бы!       Драголюб отрывается от Эрика, чтобы шагнуть к Петару, вытягивая шею, сотрясая кулаками. После долгих лет отторжения его сербский искалечен и неразборчив, и всё же он кричит:       — Если бы не ты, если бы не твоё гнилое… Она боялась, ненавидела — ей было плохо на меня смотреть! А ты ко мне совсем не трогаешь! — Драголюб указывает назад, на Эрика, — Он один, один, кому я нравлюсь хоть когда жру людей, хоть когда готовлю еду, и ты хочешь у меня его забрать?! Чтобы я жил всегда, без смерти, с тобой?!       Петар вскакивает со стула и отходит от Драголюба к углу кухни.       Драголюб замирает. «Так давно не видел, чтобы он дрожал. …слишком жестоко. Слишком?»       Он смотрит на свои руки.       Вспоминает искривлённый отвращением рот матери, её полный ужаса взгляд. Как жгла кровь, которой было забрызгано его лицо; как проедало чувство вины за пойманную крысу в руке.       Согнувшись пополам, он закрывает голову руками. Эрик тотчас рядом — обнимая, закрывая.       Петар даже не оборачивается.       — Убирайся, — цедит Драголюб, надеясь, что говорит по-сербски в последний раз в жизни.       Петар выпрямляется. Бесстрастно говорит:       — Не забудь убрать кости.       Шагает к двери. Натягивает ещё не просохший редингот. Чуть не забывает снять с крючка ключ и запереть дверь.       Ночной Руан тих. Снег чавкает под ногами.       Петар не вздрагивает от снежинок, что осыпают его голову. Заворачивает на улицу Лека, знакомую тропу убийств, и идёт по ней к набережной Буле. Смотрит на свои ноги, убеждаясь, что они ступают правильно.       В груди отчаянно бьётся, болит, жмёт.       «Поживу в гостинице несколько дней, на набережной есть одна дешёвая… Образумится, успокоится. Питомец, питомец, только и всего, ничего большего между ними нет. Человеку не принять вампира».       Нельзя возвращаться — нельзя толкать Драголюба на опрометчивость, но ведь в этот же самый миг он опять, опять вернулся в объятия Эрика, нежится в них и мучительно, мучительно далеко.       Как ни тянись, как ни беги.       Каплей крови по щеке к Петару ползёт человечность, сквозь многие десятилетия. Спасительное знание, что, кого бы судьба не отняла, как бы ни ранили — всегда под рукой нож, петля и забвение.       «Ведь Бога нет — не было никогда, — Петар поникает. — а теперь нет и смерти».       Уклоняясь от ночных дозорных, держась вдоль набережной Буле, Петар смотрит на карман — он пуст.       В груди ноет раздражение: «Вытолкал меня из дома заполночь, даже не подумал, что я могу забыть кошелёк».       Приходится проникать в случайный дом, внушать сон и забвение рыбаку. Как можно аккуратнее и бессердечнее выпотрошив его сбережения, Петар исчезает.       Раздражение не перестаёт царапать грудь. Рискнув встать под уличным фонарём, Петар осматривает свои руки.       «Кожа дрябнет, трупные пятна не проходят».       Воспоминания о словах матери — как строка на странице книги, её голос давно забыт: «Мы вас кормим первыми, Петко, детей своих тоже первыми корми. Понял меня?»       «Жаль, не могу у тебя спросить, мама — а если дети не хотят есть, плюются и воротят нос, их всё равно кормить? Ты бы со мной не церемонилась. Я бы ел или сидел голодным…»       Раздражение и голод находят свою цель, когда Петар замечает в переулке окоченевшую женщину, прячущуюся за сугробом.       Промокшие бумажные цветы облепляют её причёску, шёлковое платье спадает с плеч. Поджав ноги к груди, она упирается локтем в колено и выставляет вперёд нож. Заслышав шаги Петара, она вскидывает голову и направляет на него ржавое лезвие.       Глаза Петара наливаются кровью.       Под его взглядом женщина обмякает, закрывает глаза. Осмотревшись, прислушавшись, склонившись вниз, чтобы их обоих скрыл сугроб, Петар вгрызается в её шею.       Он выпивает всю её кровь и ест осторожно, облизывая пальцы, чтобы не испачкать одежду. Хрустят хрящи. Хлюпает мясо.       Тело наливается силой от свежей крови: разглаживаются морщины, мышцы становятся упругими. Раздражение остаётся.       «Конечно, Драголюб не любит есть женщин. Ему ведь не приходилось самому избавляться от костей, не понимает, как удобно это делать с юбкой», — горько думает Петара, пока он выдирает ленту из кудрей женщины и обвязывает ею завёрнутые в платье кости.       Жандармы проходят мимо. Замёрзший воздух не доносит до них запах крови.       Когда они отходят на достаточное расстояние, Петар уже собирается нести свёрток к Сене, но останавливается.       Осмотревшись ещё раз, уже разумом, он находит одно сознание, пьяное, чей взгляд обращён на подворотню. Это сознание скоро уходит, целиком занятое мыслями о будущем гневе дочери.       Петар оставляет свёрток с костями на сугробе, положив сверху бумажный цветок и ржавый нож.       Сквозь злобу теплится надежда: «Газетчики узнают, наведут ужаса. Драголюб прочитает, может, развеселится. Скажу ему, что это сделал я…»       Он идёт к гостинице неспешно, обречённо, зная, что раньше полудня там делать нечего.

***

      — Простите, мсье… Мсье Блаж…       — Бла-го-е-вич.       — Мсье Благоевич, простите, свободных комнат нет.       Петар измождённо смотрит на хозяйку гостиницы.       — Тут живёт бродячий цирк, они всё заняли, — виновато добавляет она, — можете переночевать на конюшне.       Покосившись на стену, из-за которой уже доносится тревожное всхрапывание лошадей, Петар качает головой:       — Могу ли я просто… посидеть здесь час? Отдохнуть.       — Конечно. Принести вам чаю?       — Нет.       Петар садится в кресло и для виду берёт с полки книгу.       Спустя две страницы ему протягивают сигару. Петар поднимает взгляд на незнакомца.       — Здравствуйте, мсье. Не закурите? Дорогая, иностранная, — говорит тот, натянуто, улыбаясь, — в качестве компенсации за то, что я лишил вас комнаты.       — Не курю, — Петар одёргивает своё безразличие, вспоминая, как ведут себя люди, — вы, должно быть, владелец цирка?       — Да. Мишель Фурнире.       — Петар Благоевич.       — Вы из Сербии?       — Возможно.       — Очень уважаю ваше решение держаться за свои корни, не брать при переезде французское имя…       Петар вскидывает брови. Мишель снова улыбается, нервно поворачивая сигару в руке:       — П-простите. Мне очень нужно обсудить с кем-то политику, а людей в этом заведении совсем нет.       Краем глаза Петар замечает, как хозяйка в бешенстве сминает лист бумаги.       — Почему бы и нет, — бормочет он безучастно.       Мишелю не нужно другого приглашения.       — …был ещё на взятии Бастилии. Я всё детство слушал, как ужасны такого рода перевороты, а теперь ещё и короли вернулись. Он же это всё проворачивает, чтобы стать королём. Вы читали прокламацию? Это тяжкое преступление, а ему плевать. Так льёт мёд в уши. Наверняка уже аресты пошли… Это конец, это просто конец. Обращение к армии я даже не читал, я не смог… А мы ведь всего лишь цирк. У меня одни уроды, думаете, кто-нибудь пожалеет уродов, когда на улицах будет беспорядок? Их затопчут первыми…       Петар, до этого безучастно таращившийся в стену напротив, моргает. Переводит взгляд на притихшего Мишеля. Тот рассеянно глядит вперёд и барабанит пальцами по подлокотнику.       — Уроды?       — Так у меня цирк уродов. Вы не слышали? «Фантазии Фурнире». И я просто носом чую, что… Вы тоже, кстати, остерегайтесь, — Мишель переводит на Петара более осмысленный взгляд, — иностранцев они первыми топчут. А потом примутся за уродов. Потом за богадельни. Дай Боже выручку собрать за этот месяц. Я так потратился на эту гостиницу, думал, к празднику, всем отдохнуть в тепле, а не в наших вагонах… — голос Мишеля дрожит и он машет рукой, — Чёрт бы его всё побрал. Бежать отсюда надо.       — Так вы… Заботитесь о своих уродах?       — Конечно. Кто я без них?       — А как держите?       — Да в повозках крытых, и… — Мишель запинается. Вглядывается в Петара, а затем косится на хозяйку, занятую подсчётом денег и черканьем в учётной книге, — Так. Ну-ка давайте пройдём в мой номер.       Закрыв за ними дверь номера, Мишель предлагает Петару кресло и садится напротив, на кровать.       — Знаете, мне тридцать один год. Я таких виноватых родителей, которые долго ломаются, спрашивают, чем я кормлю детей… Ничего нет в этом зазорного. Вы продаёте ваших детей туда, где им будет место и призвание. Рассказывайте. Кто у вас, чем уродлив, что умеет. Умалишённых, немых не беру. И учтите, что подумать у вас будет только остаток сегодняшнего дня и завтра. Четвёртого мы едем в Довиль.       Петар колеблется на краю пропасти.       «Он боится. Он не хочет».       Мишель ждёт. Тикают часы в номере, приближая смерть к Драголюбу — каждой морщиной, каждой съеденной тарелкой человеческой еды, каждым объятием мертвенно-жёлтых рук.       Если голос матери — строка в книге, то голос отца — влажный треск серпа о траву:       «Дети многого не хотят, и всё-таки потом радуются, что взрослые были умнее».

***

      — Драголюб, ты же себя мучаешь…       — Подожди.       Драголюб закрывает глаза и морщится.       Картина под его веками — как вид сквозь мутное стекло. Он кривится, голова его болит, пока он щупает мириады сознаний вокруг, пытается понять по их размытым вспышкам, где они. Эрик взволнованно склоняется над ним.       Они стоят у входной двери; их лица обёрнуты шарфами — и для скрытности, и для защиты от холода.       Драголюб мотает головой, сдёргивает с носа шарф и приоткрывает окошко рядом с дверью, тычась носом наружу.       Эрик хватает его за плечи:       — Ты его себе отморозить хочешь?       — Да подожди, — бормочет Драголюб, небрежно отмахиваясь и принюхиваясь сильнее. Морозный воздух стоит стеной, разрывая запахи, и всё же он открывает глаза, отстраняясь от окна и облегчённо вдыхая, — дозорные далеко. Можем идти.       Они обуваются. Уже почти выйдя, Драголюб случайно смотрит на вешалку и видит, что меховое пальто Эрика нетронуто, а тот уже стоит наготове.       — Это я себе что-то отморожу?       — Чёрт, — Эрик быстро натягивает пальто.       Драголюб уже готовится повернуть ключ в замочной скважине, как замирает. Эрик хмурится но, услышав то же, что Драголюб, хватает его за запястье.       Хруст тяжёлых сапогов о снег.       — «Далеко?» — шепчет Эрик.       — Ну холодно ведь… Может, свет погасим?       — Не надо, подозрительно будет, давай подождём…       Мягко оттеснив Драголюба, Эрик становится на одно колено и всматривается в замочную скважину.       Дозорные идут мимо, с трудом передвигая занемевшими от холода ногами.       — Трое, — шепчет Эрик.       Драголюб прислушивается, придвинувшись к двери.       — …женские кости в портовом квартале. На набережной Буле, в том переулке за кофейней.       — Мы же порт прочёсываем каждый день, вот теперь скажи мне, зачем мы бились с городским советом, с лейтенантом, чтобы нам дали караулить, чтобы подтвердил, что люди пропадают. У меня брат больной, а я…       — Да за той кофейней ведь шлюхи собираются. Шлюхе — шлюхина смерть.       — Твою жену так убьют — потом запоёшь.       — Думаете, эти кости — это те, кто людей воруют?       — А на кого ещё думать?       — Я слышал, в Гавре люди ещё пропадать начали. Тоже так, будто ни следа.       — Туда же цыгане ездят в декабре?       — Да что ты заладил, цыгане-цыгане, не было их тут с весны!       — А люди сколько лет уже пропадают?       — Так цыгане кочуют! Вот остолоп…       Спор уходит вдаль по улице де ле Ностр, и Эрик выдыхает.       — Отошли, — шепчет он. Чувствует кончиком уха частые выдохи и оборачивается. Драголюб хихикает:       — У них всегда во всём виноваты цыгане или евреи, а до сербов они бы никогда не додумались.       — Так, просмейся тут, нам улицу переходить.       — Нет, я уже всё. Обещаю, — под пристальным взглядом Эрика Драголюб заливается смехом вновь и вновь, и, наконец, останавливается отдышаться, — всё, всё. Побежали.       Они приоткрывают дверь. Эрик высовывается вперёд.       — Видишь, там темнота между фонарями?       — Бежим туда?       — Да. Дом двадцать девять, вон там, видишь? — Эрик тычет пальцем в темноту. Драголюб беспомощно щурится. — Ладно, я побегу первым, а ты за мной.       Они перебегают улицу, едва не падая в снег, шумно и неуклюже, держась теней между фонарями. Эрик, пользуясь своей долговязостью, помогает Драголюбу перебраться через забор, окружавший крыльцо двадцать девятого дома, и перескакивает следом.       Драголюб загораживает его, пристально осматривая улицу, пока Эрик становится на корточки и вытаскивает натяжитель из кармана.       — Темно, — бормочет Эрик, втыкая натяжитель в замок двери и вращая его.       — Зато никто нас не видит.       — Так ведь я тоже ничего не вижу.       — Ну, ты внутрь замка и не смотришь.       — Так механизм же… Ай.       — Ты поранился?!       — Нет, не вертится, — Эрик сопит и крутит натяжитель в другую сторону, — ох. Нашёл, — он чуть трясёт натяжитель, чувствуя, что тот колеблется в замке, — нашёл. Сейчас увидишь, что такое настоящий…       Эрик вставляет в замок отмычку-крючок и, изо всех сил надавливая натяжителем вниз, тычет отмычкой вверх и вниз внутри замка.       — Мастер… — кряхтит он.       Проходит несколько долгих минут — Эрик коченеет, его рука затекает. Наконец замок щёлкает, поддавшись, и дверь открывается.       С тяжёлым выдохом Эрик смотрит на Драголюба. Тот широко усмехается, показывая клыки.       — У меня руки замёрзли, — дуется Эрик, проскальзывая в дом и осторожно закрывая дверь за Драголюбом.       — Ага, ага, — Драголюб принюхивается, — фу, как старьём воняет. Ты вообще уверен?       — Я точно слышал, как тот мсье говорил — Марк Сеген приехал снимать дом.       — И это именно тот самый, один-единственный Марк Сеген во всей Франции?       — Ну… Ну не мог же я не проверить!       Они даже не снимают сапоги, продираясь сквозь дом, заглядывая в комнаты, уверенные в своей скрытности.       — Фу, кладовка прямо рядом со входом, и тут так всё понавалено, — морщится Драголюб, заглядывая в первую.       Эрик, заглянувший в дверь напротив, машет ему рукой. Драголюб крадётся к нему и заглядывает в щель.       — Посмотри, как спит великий разум, — благоговейно шепчет Эрик, глядя на спящего на кровати старика.       Раздаётся хлюпающее похрапывание.       — Он слюнявит подушку, — морщится Драголюб.       — Да после того, что он сделал, он может хоть всю кровать заслюнявить.       Драголюб смотрит вверх, видя, как пылают огнём глаза Эрика.       — А что он сделал? Я не помню, — говорит он, улыбаясь в предвкушении.       Эрик поддаётся сразу:       — Чёрт, ну он ведь все поезда спас! В поездах, знаешь, есть такой котёл, и там вентиляторы, и…       Драголюб ступает глубже в комнату, чтобы позволить Эрику размахивать руками:       — …и он такое придумал, что там… Там много трубок, и дымоход от печи идёт, и трубки тоже к дымоходу, то есть тут вот камера сгорания, а потом через эти трубки эти… Продукты горения идут к дымовой трубе, и там газы потом… Они идут шире, они затрягивают больше поверхности, и поезд просто нагревается быстрее, и едет быстрее, и вот представь. Вот Руан и Париж, допустим, и на старом поезде ты бы ехал медленно, ты бы… Ну… Ну может дня три… А на его поезде, — Эрик размашистым жестом показывает на спящего Марка Сегена, — ты бы ехал полтора дня! Меньше даже, там же во сколько скорость… В раз пять! То есть… Нет, если два дня, и в сутках двадцать четыре часа, а от Руана до Парижа…       Драголюб бы с восхищением смотрел, как Эрик силится сосчитать в уме расстояние, которое преодолеет поезд, как он сдаётся и бежит к столу за бумагай и карандашом; но в этот момент Марк Сеген дёргается во сне, и Драголюб зажимает Эрику рот.       Они смотрят, как старик сопит, мотает головой, хмурится… И всё же спит дальше.       — Давай к делу, — шепчет Эрик сквозь пальцы Драголюба.       Эрик идёт было к письменному столу, но Драголюб тянет его за рукав и показывает на открытый, неразобранный до конца саквояж.       У Эрика вспыхивают глаза. Он роется в вещах Сегена: перерывает одежду, щурится на лекарства. Драголюб поднимает то, что Эрик бросает на пол, и держит в охапке.       Воодушевлённо вздрогнув, Эрик хватает толстую тетрадь на дне саквояжа:       — Вот, — выдыхает он, — сейчас увидим. Его записи. Ты представляешь, что он ещё мог изобрести за это время?       Драголюб улыбается, опасливо поглядывая на спящего Сегена.       Эрик открывает тетрадь. Листает. Его глаза мечтательно блестят.       …хмурится. Вчитывается в страницы.       — Пошлины какие-то… — бормочет он, листая дальше, — Речка Робек… Ох, он ведь тут строит мост через… Так он…       Он листает усерднее, просматривает тетрадь до чистых страниц.       — «Камиль мне надоел, — бормочет себе под нос, — сколько можно… Жду его объяснение, почему добыча угля из Нор-Па-де-Кале вдвое меньше в ноябре, почему поступают жалобы от рабочих… Отец бы поставил его на место».       Драголюб взволнованно следит за ним, откладывает груду одежды на стул.       Просмотрев тетрадь, Эрик ещё копается в саквояже и кладёт её обратно.       — Тут про инженерию ничего. Он берёт пошлину за мосты, сюда приехал проследить за стройкой через речку Робек… Уголь добывает…       — Тебе грустно?       Эрик скрещивает руки на груди, хмуро глядя на саквояж.       — Я думал, он гений, — ворчит он.       — Ну хочешь, я его съем?       — Нет… Ну, может быть, он изобретёт ещё что-то… Подожди, у него ведь старая кровь. Нет, точно не надо.       — Тогда пошли отсюда?       К их счастью, в доме, кроме Сегена, нет ни души — и некому застать их за неуклюжей уборкой и ещё более неуклюжим отходом из чёрного хода.       Эрик мрачен, как туча, пока они перебираются через улицу по потёмкам. Драголюб помогает ему снять пальто, сбрасывая с мехового ворота снег и приглушённо айкает, когда вытягивается, чтобы достать до крючка.       Выныривая из раздумий, Эрик смотрит на него, на его плоскую грудь — и его глаза расширяются.       — Драголюб, ты что, не снял?       Драголюб мнётся:       — Ну просто…       — Ну что просто? — Эрик смягчается, глядя на него, и вспоминая разговор двухнедельной давности, говорит уже нежно, — Драшко. Ну я же просил. Вечер наступает — сразу снимаешь. Я её что, тебе шил, чтобы ты себя мучил?       — Я хуже выгляжу без неё, — Драголюб отворачивается. Эрик обнимает его под руки.       — Не хуже. Ты без неё красивый, главное, здоровый мальчик без боли в рёбрах. Давай, иди снимай. Ты не голоден?       Драголюб медлит с ответом, и у Эрика в груди саднит от предчувствия лжи.       — Нет, не голоден.       Эрик склоняет голову набок, чтобы рассмотреть шею Драголюба — на его коже видны очертания трупных пятен.       В груди саднит ещё сильнее, и он нехотя отпускает Драголюба в детскую, чтобы тот снял с груди утяжку и дал рёбрам отдохнуть. На языке вертится то, что нужно сказать — «съешь человека, пожалуйста, ну же, я принесу тебе», — и то, что никак нельзя.       Он сидит на кухне, ждёт Драголюба, потому что знает, что тот не пустит его ночевать голодным — и его живот холодит неопределённость.       Когда Драголюб входит — без жилета и, Эрик с радостью отмечает, без утяжки для груди, — Эрик не может сдержать вопроса.       — Ты говорил, вы обычно ссорились на пару дней…       — Да вернётся эта сволочь, не переживай, — Драголюб сопит, открывая шкафчики в поисках еды, — он всегда возвращается. Единственное, что он мне запрещает — вырывать ему глаза. Вернётся, не бойся.       — У нас могут кончиться деньги…       — Ну так и что?       Эрик давится воздухом. Драголюб хихикает:       — Да не кончатся они, не бойся. Он вернётся и наворует заново.       «Ну почему ты не можешь просто научиться гипнозу, как он говорит, почему тебе это так отвратительно? Ты ведь его ненавидишь, но не хочешь учиться тому, что дало бы тебе жить независимо», — обвинения давят Эрику на горло.       Драголюб беззаботно отрывает от консервной банки крышку, гремит посудой, нарезает сушёные овощи, чистит картофель прямо на столе, а потом неуклюже смахивает кожицы в ведро и смеётся, подбирая их с пола. Обвинения легчают.       Когда Драголюб ставит на стол две тарелки с картофелем и говядиной, обвинений вовсе не остаётся. Эрик только подрывается, чтобы снять с очага забытый Драголюбом сотейник и остудить его водой из кувшина.       За едой Эрик нежится, разминает окоченевшие пальцы. Сиплый ветер лижет стены дома, не в силах пробиться через тепло углей.       Вдохнув полной грудью, Эрик открывает глаза. Его тарелка пуста наполовину. Драголюб же обречённо ковыряется вилкой в своей, перебирая говядину.       Он клюёт носом от усталости, избегает тарелку взглядом так старательно, что смотрит на потолок. Нетерпеливо трёт пяткой пол.       У Эрика ноет сердце.       «Может, просто разделывать людей и готовить… Петар не должен возражать. Драголюб ведь будет есть. Его только это должно заботить, если он на самом деле такой любящий отец».       — Давай я доем, — предлагает он, внутренне сокрушаясь о будущей тяжести в желудке.       — Точно?..       — Точно. Иди спать.       — Наверное… — Драголюб бросает пристыженный взгляд на грязный сотейник.       — Я помою.       — Ты же хотел чинить часы…       — И починю, иди. Ну не мучай себя.       Драголюб встаёт и идёт к двери. Не в силах смотреть на его печально поджатые губы, Эрик тянется к нему — и Драголюб шагает к нему так быстро, с такой силой, что они едва не опрокидывают стул.       — Спасибо… — бормочет он.       И как после таких долгих объятий, после щемящего холодка и тревоги, которые оставляет отсутствие Драголюба — как после этого Эрик может не доесть этот картофель и говядину? Как может не тереть засохшее на масло на сотейнике, пока он не заблестит при свете оплывшей свечи?       Как может не заглянуть в спальню Петара, вздрогнув от её голых стен и пустых шкафов — Петар хранит все вещи в большом, потёртом чемодане, — и не свернуть грязную простыню с недоеденным человеком в свёрток, не сгрести в угол, не накрыть сверху одеялом, чтобы перебить запах.       Не вернуться в детскую так тихо, насколько это возможно, ступая ближе к мебели, чтобы не скрипели половицы.       И не просидеть до пяти часов утра над ремонтом карманных часов.       Дважды Эрику приходится зажигать лампу. Он бегает в кухню, чтобы промыть ось заводного колеса, затягивает на нём винты. Отгибает переводной рычаг, чтобы освободить заводной.       «Я так и знал, — злорадствует он над механизмом, — так и знал, что фрикционный узел надо заменить!»       Напоследок он покрывает часы лаком, сквозь воспалённый от бодрствования мозг жалея, что не подумал попросить Драголюба купить ещё позолоту.       Оставляет их сушиться на столе и, улыбаясь, заваливается поперёк кровати.       Драголюб хмурится, чувствуя, как Эрик уткнулся ему в шею; слепо пошарив рукой, он цепляется пальцами за его рубашку и успокаивается.

***

      Холодное декабрьское солнце, как и пробуждение, приходит к ним далеко за полдень.       Просыпаясь, Эрик лениво хватает рукой пустоту на простыне и вопросительно мычит. Поднявшись, отряхнувшись, он первым делом бросается к столу и поднимает часы.       Лак высох. Он ликующе улыбается и выбегает из спальни:       — Драголюб? Драголюб!       Услышав на кухне звук, Эрик бежит туда.       — Драголюб, — распахивает он дверь, — я…       Его взгляд спотыкается о лежащую на полу руку — худощавую, грязную, с отросшими ногтями. Капли крови, разбрызганные вокруг неё.       Подняв глаза, Эрик встречается взглядом с Драголюбом, сидящим на животе бездомного человека. Лохмотья, которым тот обмотал себя, чтобы защититься от стужи, разметались по полу и забрызганы кровью.       Изо рта Драголюба свисает ошмёток плоти. Он поспешно выплёвывает его и давится кровью — она струится из его рта, заляпывает всё вокруг ещё больше.       Всхлипнув, Драголюб закрывает себя руками:       — Прости! Прости, я пытался… Я обещаю… Я просто… Я не хотел, я не хотел, но потом… Я не смог… Я был таким… Голодным, и… — он плачет навзрыд, утыкаясь в труп.       Эрик осторожно кладёт часы на стол и садится на пол, протягивает руки к лицу Драголюба:       — Драшко…       Судорожно вдохнув несколько раз, Драголюб выпрямляется и измождённо запрокидывает голову назад.       — …извини, — бормочет, — я… Я думал, ты дольше поспишь.       — Ты ведь сам сказал вчера, и сказал верно: мне нет дела до этого всего.       — Но… — Драголюб морщится, зажимая себе рот.       — У меня лицо уродливее, чем у… Чем у рыбы, и ты переживаешь за какой-то кусочек мяса?       — Всё с твоим лицом в порядке.       Эрик горько усмехается, качая головой:       — Ты доешь его?       — Я… Я не знаю, — Драголюб опускает взгляд на труп и виновато поджимает губы, — Они… Я не могу есть мужчин до конца, не влезают. Детей мне жаль. И женщин не хочу. Женщинам и так живётся плохо, а выбирать можно только из тех, кто себя продаёт, и… Я их видел, они будто мёртвые… А детей только рядом со школой можно брать, там родители хватятся, а бродячие слишком жилистые… — он обнимает колени.       — Драшко. Я знаю, знаю, почему ты так, клянусь, знаю — но раз твоя мать не могла принять то, что кровь тебе нужна, чтобы жить, она не заслуживала быть с тобой. Ну же, — Эрик наклоняется и утыкается лбом в висок Драголюба, — тебе ведь действительно это нужно. И ты изнемогаешь от голода, чтобы не напугать меня, хотя знаешь, что я оставил всякий страх ещё в том доме.       Драголюб потерянно смотрит на стену. Эрик вздыхает, обхватывая его и прижимая к себе.       «Всегда можно что-то придумать, — размышляет он, глядя на часы, — у Петара метод, спору нет, хороший, но он не думает о химии. Он ищет уже пьяных, а ведь их можно спаивать… Если брать детей, то можно раздавать лауданум среди уличных мальчишек — обманывать их, что это что-нибудь вкусное, а потом… Да, следить за ними, пока не подействует снотворное. Но так — только бездомных. Драголюб пусть им раздаёт, в подворотне какой-нибудь, а потом уносит домой. Лучше было бы и вовсе держать таких в доме и подкармливать. Вот если Драголюб научится гипнозу…»       — Давай уберём? — отстраняется он.       — Да…       — Только постой. Я ведь принёс для тебя подарок.       У Драголюба расширяются глаза. Он тотчас смотрит на стол, на часы, покрытые новеньким лаком:       — Так ты… Так ты их… Для меня?!       — Ну конечно!       Драголюб подскакивает и торопливо обливает ладони водой, чтобы смыть в умывальник кровь — Эрик даже не успевает предложить ему держать кувшин.       Наспех вытерев руки, Драголюб бросается ко столу и хватает часы — только тогда он успокаивается, разглядывая их. Нажав на кнопку внизу, смотрит, как упруго отскакивает крышка.       — Ты циферблат покрасил в жёлтый, — говорит он тихо.       — Да. Я же знаю, что ты любишь этот цвет.       — А почему, не знаешь, — Драголюб коварно улыбается, перебирая цепочку часов.       — Так почему?       — Твои глаза.       Эрик моргает, а Драголюб, широко улыбаясь, завязывает цепочку и вешает себе на шею.       — Давай я закреплю её заколкой, — растроганно бормочет Эрик, — не мучай цепочку.       Они отмывают пол от крови вместе, нагромоздив трупы в спальне Петара. С их шей доносится тихое звяканье — часов и обручального кольца.       Во входной двери поворачивается ключ.       Эрик замирает, сжимая тряпку. Драголюб ловит его взгляд и качает головой:       — Ничего не бойся. Всё будет хорошо-       Он осекается, слыша, что к кухне движутся две пары шагов.       Дверь открывается.       Едва завидев кровь, размазанную по половицам, Петар поворачивается к Мишелю Фурнире и впивается в него своим испещрённым кровью взглядом:       «Будь неподвижен. Не видь того, что видишь. Не слышь того, что слышишь».       Мишель повинуется, вытаращившись в пустоту.       Петар поворачивается к детям и, только встретившись взглядом с распахнутыми глазами Драголюба, понимает, чем станет единственная семья, которую он создал за сто с лишним лет.       «Всё, чтобы ты не умер, состарившись, сморщившись, не провёл последние годы в немощности. Ты не поймёшь».       — Драголюб, — слова выходят из его рта спокойно и мерно, — это — мсье Фурнире. Он пришёл, чтобы дать Эрику работу.       Драголюб и Эрик бросают тряпки и встают бок о бок, прижавшись друг к другу. Петар продолжает:       — У него есть театр, где Эрику легко будет найти успех.       Эрик обменивается быстрым взглядом с Драголюбом:       — Я не умею ничего театрального.       — Можешь научиться. Я рассказал ему, как ты сделал ходячую куклу, другие заводные игрушки. У него в театре нужны такие люди, как ты.       — Моё желание имеет значение? — Эрик вскидывает подбородок.       Петар морщится и отворачивается от него, чтобы сцепиться взглядами с Драголюбом.       Драголюба прошивает ненависть.       — Это из-за меня? — шведский язык клокочет в его горле. Видя, как перед глазами Петара встаёт призрак Анны, Драголюб вытягивает шею вперёд и протягивает руку, загораживая Эрика. — Я лучше сто раз постарею, сто раз сдохну. Мы справимся без тебя. Прошлый день ведь как-то жили — будем жить ещё. Ты мне не нужен.       Петар пошатывается. Отстранённо думает:       «Не знал, что у меня ещё может кружиться голова».       Его плечи ошпаривают воспоминания, ничуть не поблёкшие за семнадцать лет.       Щемящее восхищение от волн изношенного чепчика, облегавших лицо Анны; как оно обратилось в рвущую боль отторжения, когда он слушал, укрываясь в деревенском склепе, как её густой голос убеждает крестьян в том, что он — немыслимое чудовище; как эта боль была усмирена шагами Анны, чавкающими к нему навстречу по кровавому снегу.       Всё испортило его мёртвое семя.       «Хочу потерять сознание…»       Его измождённый взгляд натыкается на Эрика, на обручальное кольцо Анны, висящее на его шее, как на отшелушившийся рубец раны.       Эрик, держащийся за плечо Драголюба, понимает всё за долю мгновения — чутьё раненого ребёнка работает точнее, чем часы. Лишь одна ошибка — он уверен, что наказание падёт на него одного.       Петар оборачивается к Мишелю, прожигая своё и его сознание приказом:       «Выйди за дверь. Стой неподвижно. Ничего не видь, не слышь, пока я не позову тебя».       Он оставляет сознание владельца цирка подвешенным, подобно рединготу, на задворках разума, и поворачивается к детям.       — Хочешь драться? — рычит Драголюб, шагая вперёд, скрючивая пальцы, — Мы готовы.       Эрик хватает сотейник дрожащей рукой и становится рядом с ним.       Тень Петара падает на них, когда он шагает ближе. Его сербский тих:       — Не буду я драться, сердце моё.       Крови к его глазам приливает столько, что весь их белок становится алым.       Руки Драголюба опадают.       Он морщится дважды, трижды — но разглаживается и его оскал.       — Драголюб, — задыхается Эрик. Сотейник гремит, выскальзывая из его руки.       Драголюб и Петар неподвижны. Впервые за долгие годы Петар хмурится, гипнотизируя — наполовину мёртвая Драголюба кровь вперемешку с отчаянной любовью бурлит, бьётся о его волю, обжигает и воет.       И всё-таки опадает на дно.       «Сядь на стул и усни».       Стоит Драголюбу двинуться, Эрик хватает его за руку:       — Драшко- Драшко!       Петар распахивает глаза как можно шире, его власть звенит в висках Драголюба — он торопится исполнить приказ, садясь на стул и закрывая глаза.       — Отпусти его, — выдавливает Эрик, задыхаясь, хватая Драголюба за руки, — не поступай с ним так, он не виноват, пожалуйста- Отпусти его, отпусти, отпусти, — он склоняется к Драголюбу почти вплотную, дышит на его лицо, скуляще, неразбориво шепчет, — пожалуйста, отпусти его, пожалуйста, пожалуйста…       «Нытьё не действует.       Нытьё не действует! Никогда! Возьми себя в руки. Сейчас же. Сейчас же!»       Дрожащие пальцы Эрика складываются в кулак. Он тащит себя за шиворот — прочь от Драголюба, от рыданий, проглатывает вместе с соплями всё, чего хотел или во что верил.       Движет себя чёткими, острыми приказам: «Шаг, шаг, встать на колени, лечь у сапог Петара, склонить голову. Обездвижить лицо».       Без власти или аргументов, несколько мгновений он скользит, как по тонкому льду, но вскоре подаёт голос:       — Если вы прикажете, я убью себя немедленно. Если желаете — убейте меня сами.       — Зачем? — Петар то ли раздражён, то ли недоумевает. Эрик заставляет себя не вскинуть дрожащие руки, не умолять:       — Всё, чего я хочу — чтобы вы отпустили Д-Драголюба. Ничего больше. Я уйду с мсье или умру. Если прикажете, стану вашим слугой. Сегодня я подумал о том, что вы можете использовать лауданум, чтобы легче ловить жертв. Я могу делать это за вас. Всё, что мне нужно — накладной нос и очки, я стану походить на обычного человека, и вам больше никогда в жизни не придётся охотится. С Драго- г- голюбом я не заговорю никогда больше. Если прикажете, скажу, что нашей дружбе конец — заставлю его возненавидеть меня. Я также могу зарабатывать для вас деньги — вы можете основать лавку часовщика, все часы буду чинить я, вы можете их продавать, меня не увидит ни один покупатель. Я могу избавляться от мёртвых тел для вас, убирать кровь так, что не останется ни капли. Я могу придумать раствор, который…       Ни одно слово не движет безучастные глаза Петара. Эрик вцепляется в полу его жилета:       — Чего тебе ещё надо?! Я сделаю, Господи, сделаю, только отпусти его, — «пожалуйста» износилось, — прошу, умоляю-       Петар кладёт руку ему на голову. Эрик дрожит. Уже не просит — только смотрит взглядом, распахнутым, как рана.       — Не люби так, — просит Петар. — от тебя ничего не останется.       — Вы его отпустите?       Петар легко поднимает его за плечо и тащит к двери.       — Вы его отпустите?       — Да, — врёт, не глядя.       — Я не уйду, если не отпустите его.       Петар сгребает Эрика в захват и давит на горло.       Тот борется изо всех сил — барахтается, тянется к плечам, сучит ногами, — но Петар душит ровно, умело, и вскоре Эрик обмякает в его руках. Он выносит его из комнаты, плотно закрывает дверь и отводит Мишеля Фурнире в прихожую. Там пробуждает и протягивает ему Эрика, поддерживая того за плечи.       Мишель смаргивает изумление и качает головой, принимая Эрика на руки:       — Жестоко вы. Так не хотел идти?       — Вы получили всё, что хотели.       — Знаете ли, я честный человек. Я плачу зарплату родственникам пожизненно. В неделю не меньше… — под взглядом Петара Мишель умолкает, — Как хотите. …нет, всё-таки-       — У вас лауданум при себе?       — Конечно, не в первый раз.       — Не бойтесь его использовать, после удушения приходят в себя быстро. Всего доброго.

***

      Сознание Эрика продирается сквозь пелену лауданового равнодушия и сонливости. Его подстёгивают слова:       — …дорогое, золотое.       — Да не пори ты горячку. Продать его всегда успеем. У мальчика никаких вещей из дома, кроме этого кольца. Заберём — станем ему врагами навсегда.       — Если он не окупится…       — Тогда — разумеется, но дай ему проявить себя. Я придумал ему такое амплуа. С его лицом — он ведь чистый оживший мертвец.       «Тошнит».       Тонкий лёд в груди проламывается.       «Я не смог. Не смог. Он остался один там. С ним».       Думать об этом дальше — бить лёд, по которому ещё можно вылезти из проруби.       Эрик не решается ни утонуть, ни выбраться. Остаётся болтаться в воде у кромки льда.       Он не помнит, как оказался на сцене, не помнит, откуда взялись любопытные возгласы и протянутые руки, откуда на лицо налип душный грим; стоит ему вздрогнуть, толпа взрывается рёвом.       Закрыть лицо руками не помогает — Эрик не в силах заставить себя закрыть глаза на опасность и раздвигает пальцы.       Лезвием в старую рану приходит забытая привычка смотреть на себя со стороны, и Эрик знает, как выглядят его выпученные глаза, пухлые, морщинистые веки — от человека в нём меньше, чем в Петаре.       Рёв толпы взмывает над ним волнами.

***

      Окровавленный сугроб обрушивается на Драголюба, упавшего в него навзничь и теперь утонувшего.       «Догнал!» — обречённо звенит его последняя мысль.       Петар стоит над ним. Он морщится от усилия, которое ему причиняет гипноз второй раз за сутки — и от того, что с Драголюбом иначе не совладать.

      Завернув Драголюба в свой редингот, Петар несёт его прочь с площади Мадлен, скрываясь в проходе между зданием почты и жилым домом, идя прямо к улице Лека.       Между домов существенно меньше трупов.       «Снова я прячу его от всего худшего, а он рвётся и рвётся, — от раздражения он невольно прижимает Драголюба к груди крепче. — Так и знал, что повторится «свобода-равенство-бардак». Ведь я хотел уехать. Ведь я предупреждал…»       Пересекая улицу Лека, Петар вздрагивает. Нырнув в межеулок, он изо всех сил смотрит Драголюбу в глаза: «Зачем».       Губы Драголюба подрагивают, брови хмурятся. Петар чувствует биение его сознания о свою власть.       «Я выбежал за тобой в комендантский час, я из-за твоих выходок не смогу загипнотизировать дозорных, если наткнёмся на них — ты можешь хоть на минуту утихомириться?!»       Драголюб обмякает ещё сильнее, чем раньше.       Петар чудом добирается до улицы де ле Ностр, прячась между зданий. Он запирает дверь за мгновение до того, как стены дома начинает бить снег.       «Между прочим, гостиница была в противоположной стороне», — не может удержаться он от замечания.       Драголюб, заботливо и намертво замотанный в одеяло, ничего не отвечает. Ручей насильного сна пронзает мысль и растворяется, окрашивая воды багряным:       «Ненавижу».       Вокруг дома тридцать четыре на улице де ле Ностр истошно рыдает метель.