Доверие

      Доверие – странная и непредсказуемая вещь, и каждый всегда выражает ее по-разному. Кто-то делится всеми секретами без опасения того, что они выйдут в свет, к примеру. Это важная часть любых отношений, и построить что-либо без нее невозможно.       Тело Шибусавы Татсухико – его храм, защита, оболочка. Он нетактилен и мало кому позволяет себя касаться, и в этой черте характера он сошелся с Фёдором Достоевским. Сначала это было игрой в кошки-мышки, попыткой потешить самолюбие и влюбить в себя другого, но сейчас превратилось в нечто необычное и интимное.       То, что соединяет их прочной нитью и не позволяет разъединиться.       Они настолько хорошо изучили друг-друга за эти годы, что любой, кто знал их раньше, с готовностью сказал бы, что это подмена инопланетян, обман зрения или блестящая игра на публику.       Но сейчас Татсухико особенно ярко осознает, насколько далеко зашла эта взаимосвязь. Сидя посреди кровати со связанными руками, повязкой на глазах, без возможности увидеть что-либо вокруг и капли страха в мыслях – становится очевидно. Достоевский никогда не ставил себе цели навредить ему, и эту вещь Шибусава принял как данность уже давно. Но даже если учесть как факт, отдавать контроль полностью Фёдору отказывался. Что-то заметно переменилось, раз Татсухико подписался на такое.       На деле Шибусава решил выразить своё доверие именно так – отдать себя полностью в руки человека и позволить делать всё, что захочет. Он решил, что так сможет с точностью описать всё, что ощущает на протяжении всего времени, что находится рядом со своим мужем. Достоевский сам прекрасно помнил и понимал, что Татсухико всегда старается держать весь процесс под наблюдением, но сейчас, смотря на него и упираясь спиной в стену, он ясно видит, что всё это выходит на новый уровень.       Фёдору так нравится наблюдать за тем, как белоснежные волосы струятся по почти белой спине, за прикусанной нижней губой и сосредоточенным выражением лица. А главное, осознавать – этот человек его, он не сможет его предать или оставить. Они настолько прочно переплелись друг с другом и стали едины, как тот самый Инь Ян. Чёрное и белое, светлое и тёмное. Татсухико – тот, кому Достоевский может отдать своё сердце с уверенностью, зная, что оно будет в сохранности.       После того времени, как они приносили друг-другу сплошную боль и мучения такое отношение стало ценным даром.       — Как ты себя чувствуешь, душа моя? – Фёдор разрывает воцарившуюся тишину в клочья, наблюдая за Шибусавой и преодолев расстояние в несколько шагов, чтобы погладить по щеке. Татсухико ластится к его ладони, еле слышно хмыкнув и улыбнувшись.       — Как тот, кто подчинён полностью. Отвратительное чувство, на самом деле.       — Ты сам попросил.       — Знаю.       Татсухико кристально ясно, что всё не настолько плохо и он просто драматизирует с непривычки. Фёдор прекрасно улавливает это в его словах, поэтому не принимает за то, что его муж против экспериментов, но всякий случай решает уточнить уже в который раз:       — Уверен, что стоит?       Шибусава томно вздохнул, и кажется, под повязкой закатил глаза к потолку. Он был уверен в своих действиях и доверял Достоевскому – так в чём тут сомневаться?       — Уверен.       — Стоп-слово помнишь?       — Фёдор, я всё помню, – произносит, сдув с лица прядь волос и уже начиная недоумевать.       Почему Достоевский медлит?       В следующий же момент ощущается, как чужая ладонь опускается с щеки на шею и несильно сжимает. Татсухико пошло улыбается, судорожно вздохнув и проводя кончиком языка по своим губам.       — Тогда, думаю, я могу начать...       Фёдор толкает Шибусаву на кровать, нависая сверху и слыша резкий выдох. Он приподнимает уголок губ, касаясь мимолётным поцелуем скулы Татсухико и заводя ладонь за его макушку, дабы сжать волосы у корней. У Достоевского много мыслей крутится в голове, и все они приближены к одной тематике. Он прекрасно понимает, что их доверие друг к другу ценно, и это заставляет вести себя адекватно и не позволять много лишнего. Фёдор любил жестокость, мог делать больно другим, но прекрасно понимал, что с его мужем такое не прокатит. Татсухико просто пошлет его к чёрту, ведь не терпит пренебрежительного отношения к своим чувствам и телу. В глазах Достоевского этот человек выглядит так хрупко и недостижимо...       Как Ангел. И правда, в каком-то смысле Татсухико – его Ангел Хранитель. Почему же Фёдору дозволено касаться чистой, светлой энергии в его воплощении?       Этот вопрос будет мучить его на протяжении долгого времени, но сейчас Достоевский хочет забыть обо всём тяжёлом, зацеловывая бледную, как мел, шею, и покрывая её багровыми следами от зубов. Синяки смотрятся эстетично, а от несдержанных жарких вздохов Шибусавы в горле встаёт ком. Правда хочется сорваться, но здравый смысл находится не так далеко и заставляет быть осторожнее, контролировать себя.       — Green, – Шибусава произносит это тихо и сдавленно, облизывая губы и давая понять, что в данный момент всё в порядке и продолжать можно. Он помнил всё о чём они с Достоевским договаривались, и лишь по просьбе отчитывается о своём состоянии.       Это заставляет последнего тихо хмыкнуть.       — Отлично. Ангел мой, перевернись на живот и упрись коленями в матрас, – Фёдор шепчет эти слова Татсухико на ухо, после отстранившись и садясь на кровати. Его рука тянется к тумбе, на которой стоит тюбик со смазкой и лежит пачка презервативов. На первый раз он решил не делать ничего криминального – связанные руки и повязка это меньшее, что мог выдумать Достоевский, но всё дальнейшее, чего он желал, кажется слишком жёстким для первого подобного опыта.       Шибусава же, ощутив резкую пропажу тепла от Фёдора, покрылся мурашками. Кое-как, пыхтя и кусая губы, он переворачивается в нужное положение и слышит со стороны мужа издевательский смешок. Это над ним так посмеяться решили?! Лечь на живот со связанными руками и отсутствием возможности увидеть окружающее пространство – сложная вещь, а тут... Фёдор спешно поясняет, что это не было продумано заранее и вышло случайно – это заставляет Татсухико успокоиться и попытаться сдуть пряди волос, лезущие в нос и щекочущие кожу лица.       Фёдор, заметив его неудачные попытки, осторожно заправляет белоснежные локоны за уши, прикусывая мочку уха. Слышится щелчок крышки от смазки, а вязкая прохладная жидкость наносится на пальцы. Чистой рукой Достоевский припускает брюки Татсухико вместе с бельем и проводит холодное касание от внутренней стороны бедра до колечка мышц. Входит сразу двумя пальцами, проворачивая свои действия мягко и аккуратно, чтобы после не было проблем.       Но тут же его губы расплываются в улыбке.       — Ты, однако, нетерпелив, душа моя...       — Всё для вас, Демон Достоевский, – Татсухико мурлычет эту фразу. Фёдор запросто вводит три пальца и решает поработать над растяжкой, пусть тут Шибусава справился сам. Он банально решает потянуть время и помучить, ведь так процесс кажется более занимательным.       С губ Татсухико капает тихий всхлип и это заставляет его уткнуться в подушку, в скором времени хрипло простонав и сжав между пальцами пустоту. Он ощущает, что постепенно руки начинают затекать в таком положении, но пока умалчивает о дискомфорте.       — Фёдор... – произносит сквозь зубы, чувствуя как по виску течет капелька пота, – заканчивай, это уже издевательство...       — Попроси правильно, тогда я подумаю.       Достоевский, наклоняясь, касается поцелуем бледной спины и прикусывает кожу, чтобы ощутить, как по чужому позвоночнику бежит стайка мурашек. Дразнить и мучить – его прерогатива, которая помогает получить гораздо больше, чем предполагалось. Не зря же говорят: «кто умеет ждать, дождётся большего»? Фёдор считает, что в какой-то степени это высказывание правдиво.       Со стороны Татсухико слышится тяжёлый вздох, после которого Достоевский вытаскивает пальцы и шепчет на ухо наводящее: «всего лишь попроси...». Он прислушивается и шёпотом просит Фёдора о том, чтобы он вошёл, хоть делает это крайне редко и когда невмоготу.       Достоевский с довольством улыбается, беря с тумбочки презерватив и по привычке открывая пачку зубами.       — Рад слышать, рад слышать, Ангел мой, – он раскатывает латекс по члену, и заканчивая, устраивается поудобнее и гладит ладонью бедро Татсухико, – тебе удобно в таком положении? Получив положительный ответ, Достоевский кивает сам себе и пристраивается, входя наполовину и слыша громкий выдох, который издал Шибусава. Он придерживает его бедра, поглаживая кончиками пальцев и оставляя дорожку поцелуев, ведущую вниз по позвоночнику. Фёдор делает это для того, чтобы дать расслабиться и привыкнуть. Дождавшись приглушённого «продолжай», он входит до конца и делает несколько движений внутрь, насладившись глухими стонами Шибусавы и начав наращивать темп. Татсухико же становится всё труднее сдерживать голос, темнота перед глазами обостряет ощущение и каждое касание к коже кажется слишком ярким и горячим. Он невольно прислушивается к шлепкам кожи о кожу, хриплым вздохам Достоевского и собственным стонам, и всё это лишь сильнее дурманит голову, заставляя подаваться бедрами навстречу глубоким толчкам. Через некоторое время ощущается, что держаться долго уже невозможно. Это понимает как и Фёдор, так и Татсухико, который ощущает как его волосы сжимают у корней и наклоняются ниже, чтобы прошептать на ухо несколько пошлых фраз. У него основательно сносит крышу, потому что в следующий момент Шибусава кончает на простынь, чувствуя как изливаются следом и внутрь него. — Как ты? – Достоевский втягивает воздух в лёгкие, предприняв попытку отдышаться и выйти из него. Проводит кончиком языка по своим губам, осторожно перевернув своего мужа на спину для удобства, чтобы развязать руки и снять повязку с его глаз. — Всё хорошо, – Татсухико приподнимает уголок губ, хмыкнув, – ты несёшь меня в душ.