Четыре абрикосовых косточки

Станция была старой. На бетонной прямоугольной площадке, под навесом стояло несколько автобусов, некоторые из которых словно сошли с экрана довоенной кинохроники. Ворота гаража и вовсе казались черно-белыми, хотя краска, которой они были когда-то выкрашены изначально была голубой. Зато замок, висевший на них, был новёхеньким и даже пах ещё машинным маслом. Гоша с сожалением потыкал носком ботинка в ворота, повертелся у запертых дверей в управление — маленькое бетонное здание, тоже ещё закрытое, с наглухо задёрнутыми жалюзи на прямоугольных окнах. Гоша немного пошатался от здания к гаражу и обратно, осмотрел выстроившиеся под навесом машины и в конце концов уселся на заборчик из старых покрышек, окружавший разбитый у здания управления садик. Обычно Гоша всюду опаздывал, но на этот он так боялся показать себя с плохой стороны на новой работе, что пришёл раньше на час. По правде, эта работа была для Гоши первой настоящей. То есть он, конечно, помогал матери на огороде, на практике в школе окучивал картошку и лущил фасолевые стручки, даже заработав на этом дважды по сорок рублей, а когда был мальчонкой, они с мамой ходили на железную дорогу, и просовывали в окошки вагонов свёртки с варёной картошкой, редисом и куриными котлетами и зажимали в ладонях потные рубли. Но это осталось в прошлом: сначала Гоша подрос и отказался ходить на платформу, а потом и поезда перестали останавливаться на их полустанке, пролетали мимо, грохоча зелёными вагонами. Ветер шелестел листьями деревьев над Гошиной головой, в зарослях травы стрекотали кузнечики, перекрикивались птицы, но Гоша не слышал их, а с смотрел то перед собой, то на часы, висевшие на одной из столбов, время от времени дотрагиваясь до нагрудного кармана куртки и прощупывая твёрдый прямоугольник прав. На подъезде к станции показалось облако пыли, из которого выехал небольшой автобус с красной полосой на боку… Передняя дверь открылась и из кабины вышел водитель — кряжистый старик с вьющимися седыми волосами, густыми бровями из-под которых тёмно поблескивали глубоко посаженные глаза… Его коричневое от загара изрезанное морщинами лицо напоминало кору старого дерева. — Это у вас РАФик? — не удержался от вопроса Гоша. — РАФик, да не тот, — лицо старика прорезала улыбка. — Две тысячи третья модель модель. Может быть, я тут и самый старый, а машина у меня самая молодая. Запылилась только малость. Гоша встал и подошёл к автобусу поближе, с уважением оглядел его округлые очертания. Он действительно отличался от того старого РАФа, на котором проходил обучение он сам. — Пятьдесят пять литров бак, четыре передачи. — прервал его размышления старик. — А ты, значит, новенький? Гоша залился краской. Только сейчас он понял, что забыл поздороваться. Хорошее начало на новом месте, нечего сказать. — Ага. Меня Гошей зовут, — назвав по-привычке своё детское имя, Гоша смутился ещё больше и поспешил исправить оплошность: — Георгий. — Тёзки, стал быть, — протянул ему руку старик. — Георгий Темурович. Тоже грузин? — Нет, — буркнул Гоша, пожимая руку старому водителю. — Русский я. Грузином был Гошин отец, но он ушёл вскоре после Гошиного рождения, и они с матерью предпочитали его не вспоминать. — Ну и хорошо, — покладисто согласился старик. — Вот что, молодой, собери-ка абрикосов, уважь. Гоша заозирался и увидел, что за оградкой из старых покрышек и впрямь растёт абрикосовое дерево. Такое же старое, как и шофер РАФика. Ствол его был покрыт каким-то зелёным мхом, половина раскидистых ветвей были уже такими сухими, что не могли похвастаться не только плодами, но и листьями. Гоша обхватил ствол руками, заступил на нижний сук, оставшийся от обломанной толстой ветки, и оказался на дереве. Оно оказалось влажным от росы. В зелёной кроне совсем не было ягод: то ли не уродились, то ли птицы склевали. Гоша с трудом отыскал среди листьев пять мелких жерделей, и собрав их в ладонь, спрыгнул на землю. — Держите, деду. Георгий Темурович. — Спасибо, сынку. — Корявые коричневые пальцы старика подцепили из горсти один, самый маленький абрикос. — Много ли мне надо. Ты ешь, ешь, — напутствовал он Гошу. — Говорят эти абрикосы удачу приносят. Она в нашем деле не лишняя. Тут показался начальник станции и Гоша, недолго думая, сунул все оставшиеся ягоды в рот, чтобы освободить ладонь для рукопожатия. Вечером, проверяя карманы куртки, он сам удивился, обнаружив в одном из них четыре абрикосовых косточки. Конечно, Гоша и представить себе не мог, что ему достанется тот самый новенький рыжий РАФик, с которого началось его знакомство с автопарком. Георгия Теймуровича — все его звали просто дед — с помпой провожали на пенсию… На отвальной зашёл разговор о том, кому достанется дедов автобус — машина была в автопарке из новых, и пересесть на неё многие были не прочь. Но дед Георгий ударил кулаком о стол и дождавшись тишины — ткнул Гошу коричневым пальцем в грудь. Мол, пусть тёзка на наследстве катает. Вадим Леонидыч, начальник станции, с сомнением поглядел на тощую фигуру Гоши: — Насмешил, дед. Малому этому отдать хорошую машину? — Он только сто часов откатал, а туда же, — поддакнул кто-то из водил. Гоше обидно стало, что о нём говорят так, будто его и нет за столом, и он встал, сердито отодвинул табурет и собрался уже уйти из гаража, громко хлопнув дверью, но направленный на него взгляд выцветших глаз Георгия Теймуровича заставил Гошу задержаться. — Самому молодому и машину надо помоложе. Со временем к любой приноровится, а пока… Уж лучше пусть на новой ездит, чем под старой на обочине загорает. На том и постановили. И когда через два дня Гоша вышел на смену, Вадим Леонидыч выдал ему ключи от дедовского автобуса и первую путёвку: везти детишек в спортлагерь, на смену. Детишки оказались старшеклассниками, и выглядели они постарше самого Гоши: ростом его не догоняли, но казались солиднее, у пацанов под футболками бугрились мышцы, девчонки все на подбор были широкоплечие и широкобёдрые, и малевались уже как взрослые. Лагерь, в который Гоша должен был их отвезти, находился при базе олимпийского резерва, поэтому и школьники подобрались не простые, сплошь со спортивными разрядами, прошедшие соревнования и смотревшие свысока даже на долговязого Гошку. Пока он курил в сторонке — тренер — рано располневший мужчина лет сорока, сверяясь с распечатанным на машинке списком, считал пассажиров по головам. — Аверьянов! Алиева! Васильев! — выкрикивал он, делая небольшие паузы, во время которых деточки лениво поднимали вверх мускулистые руки. Гоша успел раскурить вторую папиросу — не то чтобы хотелось, но надо же было чем-то занять себя в ожидании, когда тренер внезапно застрял на одной заковыристой фамилии. — Старобинец! Старобинец! — восклицал он сердитым баритоном. Но даже когда назвал фамилию трижды, её обладатель так и не объявился. — Ты Е. Старобинец? — подскочил тренер к Гоше и чуть ли за рубашку его не дёрнул. — Я Г. Рухадзе. Тренер сощурившись поднёс список к самому носу: — Нет у меня такого! — А я и не из ваших, — сплюнул Гоша. — Я из автопарка, чего непонятного. Тренер скомкано извинился и вернулся к пересчёту своих спортсменов. Но даже когда дошёл до конца списка загадочный Старобинец так и не объявился. Гоша подождал ещё немного, посмотрел на вокзальные часы и объявил: — У меня путёвка вас до места довезти, а не на стоянке ржаветь, — Гошу немного пьянила собственная дерзость. — Мне ещё на автобазу возвращаться сегодня. Тренер поворчал, поворчал, но загнал всех своих ребят в автобус, но сам сел не сразу: ещё пошёл спрашивать телефон у дежурного по станции. Вернулся смурной и недовольный, и скомандовал Гоше трогай. РАф завёлся с полоборота, и Гоша уже уезжал с привокзального пяточка когда разглядел в зеркале заднего вида мчавшуюся за автобусом девчонку с болтавшимся на одной лямке рюкзаком. Гоша резко затормозил и открыл переднюю, водительскую дверь. Девчонка влетела в автобус и плюхнулась рядом с ним на сиденье. Дышала она так тяжело, что не могла сказать не слова. — Е. Старобинец? — догадался Гоша. Девочка кивнула, и Гоша закрыл двери и помчал своих первых пассажиров к лагерю. — Катя, — представилась Е. Старобинец спустя километров пять. — Гоша, — машинально ответил Гоша и огорчился, что вышло так по-детски. Катя, правда, тоже взрослой не казалась. Короткая русая чёлка прилипла к мокрому от испарины лбу, шнуровка на горловине футболки была завязана криво, а на одной из торчащих из-под смятой юбки коленок алела свежая ссадина. — Ты бы хоть залепила чем, — солидно посоветовал Гоша. — Ну её, — возразила Катя, почему-то, порозовела, точно от жара и безуспешно попыталась натянуть коротковатую юбку на колени. Гоша открыл бардачок. — Глянь, там в аптечке перекись и вата. Девчонка послушно достала кожаную, с алым крестом на боку, сумку, откупорила флакон, и вылила чуть ли не половину на ватный обрывок, и гримасничая, прижала его к разбитому колену. — Жжётся? — сочувственно произнёс Гоша. — Есть немного, — согласилась девчонка. — А что это у тебя там, — заглянула она в бардачок, — косточки? — Абрикосовые. — Можно одну? — Съешь? — поинтересовался Гоша. — Свисток сделаю. Гоше было немного жаль косточки — он решил сохранить их на счастье — но объяснять девчонке про шахтёрские приметы не хотелось. Так что он только буркнул: — Бери, — да вцепился в руль: когда едешь по серпантину, за дорогой лучше следить.