Иван-дурак

      Ледяной ветер вгрызался в лицо, как только он сошёл по трапу. Январский Норфолк не приветствовал гостей. Он выдыхал серость — сдержанную, туманную, промозглую. Мелкая морось висела в воздухе, а ветер с побережья бил в щёки плоскими ладонями, словно проверяя на прочность того, кто прибыл из другой зимы — более снежной, более хрустящей, но не менее холодной.       Он сбился со счëта, сколько раз уже пожалел о своëм решении. Максимально иррациональный поступок, который приведëт только к потере нервных клеток. В аэропорту российское Воплощение встретил не абы кто, а сам Лондон. Ледяной ветер рвал полы пальто, когда Россия шагнул в сторону Столицы. Тот даже не пошевелился — руки в карманах, подбородок высоко поднят. Никакого намёка на тепло. — Вы опоздали, — бросил он, словно констатировал погоду. — Не может быть, в письме вашего посла указано именно это время.       Лондон приподнял бровь, будто услышал нелепую шутку: — Сомневаюсь. Приём начался час назад.       «Чёртовы британцы». Россия стиснул челюсть, прежде чем последовать за ним в машину. Бентли мягко, почти беззвучно выкатился за пределы аэропорта, ныряя в темноту норфолкской глуши. За окнами продолжала висеть морось. Сквозь запотевшее стекло деревья казались зыбкими тенями — размытыми, будто сама природа отказывалась принимать чёткие очертания.       Россия сидел напряжённо, спина почти не касалась спинки сиденья. Пальцы нервно постукивали по кожаной папке — той самой, где лежало официальное приглашение. Почему не совпадает время? Он подавил желание достать письмо и свериться ещё раз — не хотел давать Лондону повода для ехидства. Да и не было нужды: он помнил точно. Дата. Время. Подпись. Всё верно. Всё чётко.       Именно это и тревожило. Ошибка в документе означала не случайность. А намерение. Кто-то решил пошутить. И шутка была слишком унизительной, чтобы быть безобидной. Но кто именно — и зачем?       Список подозреваемых оказался невелик, и первым шёл сам Город. Наверняка он знает о планах Великобритании сблизиться с Федерацией и ему это не нравится. По каким-то причинам.       Такое бывает. Столицы, часто куда старше самих Государств, могут позволить себе действовать... отдельно. Иногда — вопреки воле своих Воплощений. Считая себя мудрее. Старше. Правее. Но за такие вольности обычно приходится платить. И платить жёстко.       Россия прищурился. Он не знал, как часто Лондон позволял себе подобное. И — что получал в ответ. Он просто... не мог представить Британию, который снисходительно качает головой. Король не производил впечатления того, кто позволяет своевольничать.       А если так, то не значит ли это, что… вторым подозреваемым является сам британское Воплощение. Но тут уже РФ потерялся в догадках: ему-то это зачем? Всё из-за того, что он не соглашается на тот военный договор с монархом? Может быть. Возможно, это — «ответ». Или, хуже, «предупреждение». От него требуют поторопиться.       Он сжал пальцы на папке чуть сильнее. Знакомые чувства — обида, одиночество, недосказанность. Холод просачивался не только снаружи — он сидел внутри, у сердца. И всё-таки… он знал, каково это — когда лёд трескается.       Союз поставил на ступеньку две кружки с крепко заваренным чëрным чаем. Краем глаза младший заметил, что его руки едва дрожали. Федерация уже знал, что таким образом он извинялся. Эта знаменитая советская закалка, которая не позволяла ему вслух признать свою ошибку перед сыном, ранила. — Я... — он с тяжестью вздохнул, продолжая смотреть перед собой. — Сынок, ты же знаешь... я беспокоюсь, как бы ты себе не сделал хуже.       И Россия это знал. И понимал. Но боль, которую ему причинили слова отца, никуда от этого не делась. Годами он копил еë. Отец всегда был самым жëстким критиком, и приходилось стараться, на износ работать, лишь бы получить самое желаемое поощрение с его стороны — его свободное время. Те часы и минуты, что они проводили наедине, были для него ценнее всего мира. — Ты ведь... — он снова вздохнул и нервно потëр руки друг о друга. — Знаешь же, что гордость не даëт мне сказать тебе. — Неужели гордость для тебя важнее чувств родного сына? — он повернул голову в сторону СССР.       Тот долго не отвечал, из-за чего на языке осела горечь. Стало вдруг так тошно. Кружки стояли не тронутые, и чай постепенно остывал. — Ты ведь... — и вновь пауза. — Понимаешь, я не умею... — Российское Воплощение заметил, что отец сжал кулаки. — Да чёрт, был неправ! — на одном дыхании выдал он.       Воздух застрял в лёгких, будто после удара в солнечное сплетение. Отец никогда не извинялся. Никогда.       Но тогда — извинился. Мысль об этом, как уголёк в ладонях вьюжной ночью, немного согрела. Он незаметно выдохнул и, вытащив телефон из кармана, разблокировал экран и в мессенджере открыл переписку с Китаем. Последним его сообщением было «祝你好运。小心点»。. Российская Федерация провёл пальцем по экрану, не отвечая. Но на сердце стало спокойнее.       Ворота Сандрингема открылись мягко, почти беззвучно. Снаружи всё ещё моросило, и свет фонарей на подъездной дорожке растворялся в лёгком тумане, как в промытом стекле. Машина свернула, проехала мимо центрального фасада — тот, где тянулись широкие окна и двойная лестница, залитая мягким светом. Россия ожидал остановки здесь — у главного входа, где встречали остальных гостей.       Но Бентли не сбавил ход. Он повернул в сторону — к боковому проезду, ведущему к служебному крылу, почти незаметному за живой изгородью. — Опоздали на час, — охранник специально громко проговорил, бросая взгляд на заднее сиденье. — Даже больше, — он глянул на наручные часы.       Лондон ухмыльнулся. — Виноват. Но, видите ли, наш гость так тщательно готовился…       Россия не ответил. Не двинулся. Не дал им удовольствия. Столица только хмыкнул и заглушил двигатель. Федерация, не дожидаясь, открыл дверь и покинул салон автомобиля. Влажный воздух пах травой, камнем и дождём, впитавшимся в землю. Он быстро огляделся, а затем последовал за Лондоном, который без лишних слов провёл его внутрь.       Пальто он скинул у порога — служащий (хотя даже внутренний голос России отказывался называть его слугой) молча принял его. Папку с приглашением он протянул другому мужчине — с небрежной ноткой, будто бумага больше не значила ничего. Хотя внутри всё ещё пульсировала злость.       Шаги по ковру глушились, как мысли. Лестницы, портреты, коридоры с запахом полированной древесины и формальдегида. Всё казалось неподвижным. Словно дом следил за ним. Слева тянулась портретная галерея — лица в золочёных рамах смотрели исподлобья, казались слишком живыми. На секунду можно было забыть, что все они давно мертвы.       Двери Большой столовой распахнулись с мягким, но весомым скрипом. Лондон шагнул вперёд, не оборачиваясь, а Российская Федерация на секунду замер на пороге. Сначала его встретил свет, который исходил от пары старинных бронзовых люстр, подвешенных к высокому потолку. Затем — шум голосов, приглушённый, как если бы этот вечер был сценой, а гости в нём — опытными актёрами, играющими благовоспитанную лёгкость.       Он едва переступил порог, как ощутил взгляд. Ни враждебный, ни дружелюбный — скорее, оценивающий, почти хищный. Умело спрятанный за маской вежливости. Россия нашёл его глазами.       Британия стоял в окружении двух аристократов — высокого мужчины в костюме-двойке и дамы в платье цвета белого вина. Он как раз что-то говорил, — чувствительный слух Воплощения улавливал его голос, который пусть и был тихим, но казался уверенным. А затем Британия увидел его. На долю секунды глаза Королевства прищурились, будто от неожиданного солнечного света, — не гримаса, но едва заметное напряжение. Он не остановил беседу. Ни один мускул не дрогнул, и слова продолжились, словно ничего не произошло.       Лондон, этот чёрт из табакерки, вдруг оказался рядом и с каким-то извращённым удовольствием проговорил: — Ужин уже закончился, но есть закуски.       Федерация уже и не помнил, когда в последний раз его так яро окатывало желание кого-то ударить. Когда Его Величество Король Великобритании соизволит-таки обратить свой взор на него, то русский укажет на хамское поведение его Столицы. Он многое мог стерпеть, но гордость великой державы не позволяло пропускать мимо ушей такое отношение от Города.       Ему необходимо было чем-то себя отвлечь, тем более краем глаза он заметил ещё один раздражающий элемент: США. Во рту тут же возник какой-то кислый привкус, что даже сморщиться захотелось. Однако намётанный за годы службы во внешней разведке глаз отыскал нечто более приятное, чем вечно улыбающееся лицо американца. Тарталетки с икрой.       Мозг сию же секунду выстроил маршрут, и через пару мгновений Россия благополучно склонился над тарталетками, что находились в «буфетной зоне», расположившийся вдоль стены. Флегматично поедая угощения, он совершенно не следил за окружением, однако взгляд в один момент зацепился за женскую фигуру, что уверенно направлялась прямо к нему. Закинув в рот последнюю тарталетку, русский повернулся к подошедшей и удивился про себя, увидев перед собой Новую Зеландию. — Привет, — Федерация кивнул, приветствуя в ответ, — сейчас белый танец.       Ему либо показалось, либо действительно в голосе еë уловил нотки надежды. — Так, а я здесь причëм?       Девушка и бровью не повела, будто и не услышала холодного тона. Российское Воплощение предполагал, что оттолкнëт тем самым еë, но новозеландка лишь переливчато рассмеялась и, поправив волосы, с интересом глянула на него. — Не откажешь мне в танце? — она протянула руку.       РФ уставился на кисть руки девушки, словно вообще не понимал, чего от него хотят. Будто бы она предложила это не на английском, а на маори. Новая Зеландия заметила его замешательство и легонько, как бы спрашивая разрешения, обхватила его руку. Нескольких секунд хватило, чтобы осознать происходящее, — он выдернул ладонь и тут же взглядом отыскал Короля, который находился в окружении сыновей. Его твидовый костюм с винтажным галстуком-регатом подчёркивал традиционность — словно он был не просто Воплощением, а живой реликвией, упрямо отказывающейся от течения времени. Черты его лица были каменными, как скала, но в глазах — движение. Он поймал взгляд России. Молча. И — кивнул. Едва заметно, по-британски сдержанно. Ни улыбки, ни угрозы, только непрошеное, но неотвратимое одобрение. И, может, скрытое предупреждение.       Сыновья стояли рядом. Австралия — почти копия отца, но вывернутая наизнанку. Светлый лён, пыльно-бежевый костюм, туфли без носков. Он выглядел так, будто его вытащили с веранды, что доставило ему знатное неудовольствие. Его лицо выражало явное раздражение, губы скривились, будто он готов был что-то выкрикнуть, но сдержался.       Канада, напротив, был сдержан, почти невидим. Тёмно-зелёный пиджак, аккуратные брюки, спокойствие в глазах. Но даже он смотрел пристально, слегка прищурившись — с тем самым молчаливым неодобрением, от которого по коже шёл мороз.       И, наконец, США. Чёрный костюм, галстук в тонкую полоску, в нагрудном кармане — солнцезащитные очки, будто бы он собирался не на приём, а на допрос. Он не сказал ни слова, не сделал ни движения, но его взгляд пронзал насквозь.       Россия выпрямился, ощущая, как плотный смокинг с атласными лацканами будто сдавливает грудь. Белая рубашка, расписные запонки, красный галстук, чёрные оксфорды — «парадная форма», в которой он чувствовал себя чужим, нарядным, но незащищённым.       И всё же он снова посмотрел на Новую Зеландию. Она не убрала руку. — Только один танец, — сказал он, чуть склонив голову. Не как капитуляция — как компромисс. И вложил свою ладонь в её.       Он ощутил странное покалывание где-то под рёбрами — как будто кто-то коснулся его сердца не пальцами, а пёрышком. Непривычно. Почти раздражающе… но отстраниться не получалось. И нет, дело было вовсе не в неумении, — танцевальный навык дедушка посчитал для него обязательным, так что после окончания Второй мировой, когда общество более-менее пришло в себя, РСФСР был отправлен в кружок бальных танцев. Он и выступал, и занимал призовые места. Однако... давно он ни с кем не вставал в пару.       Воспоминание всплыло внезапно, как тёплая волна в ледяной воде. Это произошло за несколько часов до его отлёта в сторону Туманного Альбиона. — Спину ровно! Подбородок вверх, но не задирай — ты дипломат, а не петух! — с важностью наставлял Российская Империя, будто дело касалось его собственного выхода в свет. — Отец… — тяжело выдохнул Союз, закатив глаза. — Что «отец»? — фыркнул Империя. — Не может мой внук танцевать хуже меня! Порази их всех, как следует! — Можешь и приударить за английскими аристократками, вдруг что перепадёт, — лениво вставил советское Воплощение, не отрываясь от «Собачьего сердца». — Союз! — Империя вспыхнул. «Какой ужас...», — пробежало в голове у России тогда.       Они остановились в центре зала. Пары уже выстроились, оркестр замер в ожидании. Русский стоял прямо, но чувствовал, как спина наливается тяжестью чужих взглядов. Он знал — на него смотрят. Не только Король и сыновья. Все. Даже стены, казалось, дышали напряжением. Она же — спокойна. Рядом с ним Новая Зеландия будто светилась — свежестью, уверенностью, чем-то юным, ускользающим. Её рука мягко легла ему на плечо, вторая — осторожно коснулась его ладони. Он ответил, чуть нерешительно, как будто впервые держал женщину за руку.       Музыка заиграла — неторопливый вальс, чуть игривый, с оттенком старой английской школы. Плавно, сдержанно — так, как принято в доме Короля.       Российское Воплощение двинулся в такт, позволив телу вспомнить забытое. Первые шаги были осторожны — от странного внутреннего напряжения, будто что-то важное зависело от каждого движения. Новозеландка вела себя естественно — без кокетства, но с живым интересом. Её глаза — два тлеющих огня — всё время были обращены на него.       Он поймал себя на том, что внимание братьев перестало волновать. Канада мог смотреть, сколько угодно. Австралия — хоть изошёлся злобой. Даже Британия… вдруг стал как будто далеко. А он был с ней. — Ты хорошо танцуешь, — сказала она тихо, чуть откидывая голову назад, чтобы поймать его взгляд. — Меня заставляли, — вырвалось у него. И почти сразу, сам не поняв почему, добавил: — В детстве.       Она вновь мило рассмеялась и покачала головой. — Кажется, сколько бы времени не прошло, а Воплощения будут придерживаться традиционного аристократического воспитания.       Да уж, где он и где это самое «аристократическое воспитание»? Или девушка не замечала его все те годы, когда он выставлял себя на посмешище?       Новая Зеландия чуть приблизилась, и тихо, будто боясь разрушить хрупкое равновесие, заговорила: — Я люблю спорт. Отец с детства приучал меня к активному образу жизни. Утренние пробежки, плавание. Ну и, конечно, горы.       Федерация кивнул едва заметно. Он не знал, как реагировать. Обычно разговоры с другими Воплощениями были политически острыми, как лезвие. А тут — будто бы и не дипломатия вовсе, а что-то почти... личное. Она продолжила — просто, почти буднично: — Я покоряла Руапеху. И Таранаки. Восходила к подножию Кука. А недавно… в пятый раз покорила вершину Эвереста, — она улыбнулась, и её глаза чуть сверкнули. — Смело, — отозвался он. — А ты мастер слова, — с долей иронии усмехнулась новозеландка. — Но спасибо. Ты знаешь… эти восхождения дали мне достаточно, чтобы понять: в горах нет побед. Есть только тишина. Такая, которая входит в тебя и остаётся там.       Его глаза скользнули по лицу Новой Зеландии. Без эмоций. Но внутри — замешательство. Почему она говорит это ему? «Спокойная. Не давит. Не враждебна. Не требует. Чего она хочет?» — Здесь, — добавила она, слегка пожимая плечами, — всё слишком громко. У тебя, наверное, шумит в голове?       РФ мог бы ответить как обычно — отстранённо, холодно, в духе: «Я справляюсь». Но почему-то сказал: — У тебя спокойный голос.       Она чуть улыбнулась. И ответила просто: — Я говорю с тобой так, потому что не борюсь за твоё внимание. И не нуждаюсь в твоём одобрении. Мне... просто захотелось, чтобы тебе здесь было не так одиноко.       «Одиноко». Это слово ударило сильнее, чем он ожидал. Россия отвернул голову, делая вид, что наблюдает за другими парами. Он не мог смотреть ей в глаза, но и отстраниться не получалось. Он держал осанку. Двигался идеально. Внешне — воплощение спокойствия и достоинства. Но внутри — ощущение непонятной зыбкости. И он не знал, что с этим делать. — Они… поступили некрасиво… — вдруг тихо добавила она и на немой вопрос со стороны партнёра едва склонила голову в сторону США. — Отец не знал.       Этого оказалось достаточно, чтобы весь паззл сложился воедино. Выходит, что Америка знал о его прибытии заранее и подговорил Лондона «ошибиться» во времени, к которому Федерации необходимо было прилететь. Россия кинул холодный взгляд в сторону американца. Вот ведь… заноза. Не упустит ни единого шанса на унижение.       Музыка затихла, гости начали рассеиваться. Новая Зеландия шагнула назад, слегка наклонила голову, не теряя той лёгкой уверенной улыбки, что сопровождала её весь танец. — Спасибо, — сказала она. — За то, что не наступил мне на ноги.       Федерация кивнул, немного растерянно. — Спасибо, — тихо ответил он. — За… компанию.       Она пошла прочь в сторону, где её уже с нескрываемым нетерпением дожидался Австралия, — легко, почти воздушно, не оборачиваясь, не задерживая его. И он остался — в новом, немного пульсирующем ощущении, которое не укладывалось в привычные категории. Не флирт. Не игра. Не обязанность. Что-то, что не требовало защиты.       Он сделал шаг туда, где до этих странных, но волнующих минут, стоял и поедал тарталетки, но внезапно наткнулся на того, кто в этот момент должен был находиться по ту сторону Ла-Манша.       Франция. Он выглядел почти неуместно — слишком выразительно, слишком стильно, слишком живо на фоне тёмных классических силуэтов. Волосы собраны в низкий небрежный пучок, от висков свободно спадали несколько светлых прядей, будто он нарочно оставил их, чтобы придавали облику неформальную живость. Пучок был перехвачен тонкой чёрной лентой — лёгкий штрих, но с намёком на ускользающую элегантность старой аристократии. Бархат тёмно-бордового пиджака глубоко играл в свете люстр, подчёркивая изысканность ткани, а чёрные узкие брюки облегали фигуру, как влитые. Рубашка и шейный платок, шёлковый, с узором флёр-де-лис придавали образу винтажный оттенок. Кольцо с печаткой блеснуло на пальце. От него веяло древесными духами — тонкими, но стойкими, терпкими, как воспоминание. Он держал бокал, не касаясь губами. И смотрел прямо на русского. — Ты… здесь? — слова вышли глухо, почти удивлённо. — Неужели я настолько неприветлив, что моё появление вызывает тревогу? — Франция приподнял бокал с вином и изящно улыбнулся. — Или, может, ты не ожидал, что я стану заворожённо смотреть, как ты танцуешь? — Зачем ты наблюдал?       В голосе русского не было агрессии — только настороженность. Не нравилось ему это. Он что, какая-то цветастая рыбка в аквариуме, чтобы все считали уместным пялиться на него.       Француз не ответил сразу. Его взгляд скользнул туда, где только что исчезла Новая Зеландия, — и задержался. Лишь затем он снова посмотрел на РФ. — Ты был другим. В этот момент, — он склонил голову чуть набок. — Живым. Не холодным. Просто… собой.       Российское Воплощение нахмурился. Он не знал, что было тревожнее: то, что Франция увидел, как он изменился… или то, что его это вообще взволновало. Французская Республика, тем временем, подошёл ближе — не нарушая личного пространства, но позволяя своему голосу звучать чуть тише, интимнее. — Ох, Россия, как же это обидно, — продолжил он в том же тоне, будто бы кокетничая. — Я-то думал, ты будешь оживать рядом со мной. А ты, оказывается, предпочитаешь юных горных нимф.       Он шутил. Почти. Но в этой усмешке что-то дрогнуло, словно она была маской, которую надел с опозданием. Всего на миг он выглядел не насмешливым — потерянным.       РФ отвёл взгляд. Плечи его едва заметно напряглись, будто под порывом ветра. Он начал отдаляться. Не физически — внутренне. Эмоционально. Французское Воплощение заметил это сразу. Знал это движение. Видел его у других. И однажды — в зеркале. — Оу, нет, — прошептал он, вскидывая ладони в примиряющем жесте, будто хотел удержать что-то, что ускользало. — Только не это. Не закрывайся снова.       Он сделал шаг ближе. Осторожно. Мягко. Его голос снова стал лёгким — как шёлковый шарф, наброшенный на рану. — Я хочу быть тем солнцем, чьи лучи помогут бутону, как ты, раскрыться.       Российское Воплощение замер. Это было настолько нелепо, что почти… тронуло. — Ты называешь меня бутоном, Франция? — А если да? — он пожал плечами, его глаза при этом стали серьёзнее. — Ты закрыт. Ты колюч. Ты весь — в броне. Но это не значит, что внутри нет цвета. Я просто… хочу увидеть, какой он.       Федерация не успел что-либо ответить. Его вниманием вдруг завладели две фигуры, которых он ещё не видел. Они вошли почти незаметно. Королевство Шотландия. Высокий, гордый — или, скорее, когда-то гордый. В нём всё ещё оставались черты воина: прямая спина, резкие черты лица, походка, в которой когда-то ощущалась сталь. Но теперь это была походка человека, привыкшего идти туда, куда велят.       Королевство Англия держала его под руку. Её пальцы лежали на его запястье мягко, почти заботливо — и в этом жесте было всё: и собственничество, и тревожная зависимость, и власть, привычная и незыблемая.       Не успев их разглядеть, русский внутренне понял, что что-то не так. Что-то в их паре есть неправильное. Откинув все правила приличия, он вгляделся в фигуру шотландца. И кое-что рассмотрел: стыд. Не свежий, жгучий, а старый, давно прижившийся. Такой, что стал частью походки, выражения глаз, даже тишины вокруг него.       Шотландия не был покорным по природе. Его народ сражался веками, и даже под английской короной горел изнутри — как торф, скрытый под слоем золы. Но сейчас он молчал. Шёл, как спутник. Как вещь.       Россия не сомневался в одном: он помнит, кем был. Он знает, кем стал. И — самое страшное — он согласился с этим. Потому что англичане платят. Потому что его люди живут. Потому что война — это смерть, а покорность — пусть горькая, но жизнь.       Они остановились у края зала, видимо, ожидая Британию и внуков. Федерация продолжил наблюдать, чем ввёл в замешательство француза.       Англия склонилась к мужу ближе, голос её был почти ласковым: — Ты держишься молодцом, — прошептала она. — Всё хорошо?       Королевство Шотландия кивнул. Немного медленно. Механически. — Как всегда, — тихо ответил он.       Его английский звучал с характерным шотландским акцентом, который сложно понимать не только иностранцам, но и англоговорящим. Голос — низкий, глухой, будто прошёл через камень. Она чуть сжала его руку. — Они смотрят, — заметила она.       Он не поднял взгляда. — Пусть.       В её лице мелькнуло раздражение — мимолётное, почти невидимое. Но Россия уловил. Она хотела, чтобы он был не просто рядом — похожим на мужа, не на пленника.       Федерация почувствовал, как холод проникает под кожу, ведь мозг тут же ринулся сравнивать. Отец и дедушка. Нет, конечно, они никогда не утверждали, что любят всех своих жён одинаково (как и женские Воплощения, у которых несколько мужей). Да и это невозможно. Но вот такое… он чем угодно готов поклясться, что лицезрел такое впервые. Государства почти никогда не показывают своих истинных чувств к супругам, так русский может судить лишь с высоты своей колокольни.       Перед глазами мгновенно предстала картина: счастливые Союз и БНР. Ни на кого он не смотрел с такой бесконечной нежностью, как на неё. Она не просто его драгоценность, она — его душа. Беларусь всегда умилялась, наблюдая за ними, а Россия… Ему стыдно признавать даже самому себе, что всё это будило в нём ревность и обиду. Когда-то Вселенной для отца была именно его мать. Но после её побега СССР уничтожил все упоминания о ней.       Он видел, как англичанка пыталась приласкать Шотландию, а тот холодно отвечал, словно не имея выбора. Вмиг стало мерзко от этого. Кто ж знал, что герб Великобритании настолько символичен. Англия и вправду держит мужа на цепи, как если бы он действительно являлся мифическим существом, а потому и ценным.       Наконец к ним подошли британец и его потомство. Королевство Англия, холодная и безупречно собранная, кивнула сыну со сдержанной улыбкой — скорее как монарх подданному, чем мать своему ребёнку. А вот Шотландия… Что промелькнуло в его дымчатых глазах? Неужели страх? Если он действительно боится своего сына, то что заставило его так относиться к нему? — Согласен, жуткая картина.       РФ почти дрогнул от неожиданности — уже и позабыть успел, что рядом стоит француз. Тот будто нарочно подгадал момент, чтобы вынырнуть из тишины. — Мысли мои читаешь? — Что ты, — мягко отозвался Франция, склонив голову. — Мне кажется это очевидным. Да и готов поспорить на свою коллекцию вина, что в твоей семье дела обстоят немного иначе.       Русский не отвечал, глядя на фигуру Шотландии — и всё больше ощущал, как внутри поднимается глухая, непроговариваемая злость. Не на него. На мир, в котором гордость может быть так безжалостно выкорчевана, как ненужная трава. На тех, кто это допустил. На тех, кто молчит. Точно так же хранят молчание все те, кто недоволен вседозволенностью США, но продолжают терпеть. — Это неправильно, — тихо сказал он, не отводя взгляда. — Конечно, неправильно, — отозвался Франция, тоже следя за происходящим. — Но привычно. Удивительно, что тебя растили почти в тепличных условиях.       Россия приподнял бровь, направив взгляд зелёных глаз на Французскую Республику. — Ох, извини, неверно выразился, — он вскинул руки в примирительном жесте. — Тебя растили не так, как… нас. Родители с нами не церемонились, не считались.       Он прервался с таким выражением лица, что проболтался, и театрально прикрыл рот рукой. — Ох… Кажется, я снова сказал слишком много. Как же неловко. Мне точно стоит держать язык за зубами, особенно в присутствии такого проницательного собеседника.       Россия не издал ни звука, и взгляд его не смягчился. Французская Республика продолжил, склонив голову, как будто разглядывал невидимую пылинку на лацкане: — Скажем так… кое-кто в этом зале любил власть побольше, чем тепло. А кое-кто из нас… привык выживать в таких условиях. Ничего, — пожал он плечами, — привычка — вторая натура.       Он резко выпрямился, глядя на российское Воплощение чуть снизу-вверх, почти вызывающе, но с ухмылкой, в которой пряталось нечто тревожное. — Хочешь знать, с чего всё началось?       Федерация не совсем уловил суть, которую Франция заложил в эти слова. А тот, совершенно уверенный в том, что смог заинтриговать его, направился вон из Большой столовой. Наверняка ожидал, что Россия направится за ним. Брови его слегка нахмурились, он чуть повернул голову в сторону англосаксонского семейства и наткнулся на Канаду, который смотрел на него. Не как наблюдатель, не как чужой. А будто знал. Будто понимал, что Франция собирался рассказать.       По пути за французским Воплощением он чувствовал, как с каждым шагом шум зала стихает, оставляя за спиной хрустальную оболочку бала. Француз двигался легко, не оборачиваясь, и будто напевал себе под нос. Шёл он с видом человека, у которого в рукаве припрятана карта покруче любых слов.       Российская Федерация хотел спросить, куда они идут. Но не стал. Мысли в голове были заняты другим — он вспомнил то, из-за чего хотел встретиться с Францией лично. Теракт в редакции Charlie Hebdo. Он не знал, как объяснить то, что творилось у него на душе. Он понимал, как больно в такой момент. Даже Воплощений бросает в дрожь от одной мысли о террористических актах на их территориях. Это что-то вроде раковых клеток для человека. Почти невозможно избавиться.       Он не до конца понимал, откуда в нём это чувство — ответственности? вины? — но оно грызло. Душа требовала: поддержи его. Даже если он не покажет боли. Даже если сделает вид, что всё в порядке. Россия знал — он не в порядке.       Когда француз распахнул стеклянные двери зимнего сада, воздух сменился: свежий, чуть прохладный, с ароматом мокрой листвы и цитрусовых деревьев. Но ярче и насыщеннее всех пах жасмин. Воздух был густым, как мёд, и Россия почти физически чувствовал, как он оседает на коже. Полумрак, стекло, влага и хрупкое чувство тишины — всё это отрезало оранжерею от остального мира. От бала. От шума.       Франция остановился у старой кованой лавки, чуть запрокинув голову. Наверняка думал, с чего начать — с красивой фразы, с драмы, с интриги. Но русский опередил его: — Я хотел извиниться. Тогда… после теракта. Я... не знал, как. Мне казалось, что если скажу хоть что-то — всё станет ещё хуже. Письмо с соболезнованиями… это ведь ничто.       Французская Республика обернулся. Поза — всё ещё театральна, но глаза… на мгновение они стали слишком живыми. Слишком пустыми. — Это… — Россия поискал нужное слово. — Как раковая опухоль. Всё внутри тебя гниёт оттого, что не можешь ничего сделать. Хотя ты — Страна. Должен быть сильным. За всех.       Молчание. Это откровение выбило француза из его привычного поведения. Пускай даже на долю секунды, но Федерация увидел то, что тот скрывал в своей душе. Но он тут снова надел улыбку — слишком быструю, как плохо натянутое покрывало на разбитое зеркало. — Ты же не должен был извиняться, — отозвался Франция, делая шаг в сторону ближайшего цветущего куста. — У нас тогда как раз была новая выставка в Лувре. Всё внимание отвлеклось, так что… всё не так уж и страшно, правда?       Он улыбнулся шире, театрально всплеснул руками, будто это и правда было недоразумением, уже списанным в колонку «исторических казусов». Но РФ не ответил на этот поток бессвязных слов. И Франция, сам того не желая, бросил взгляд на его лицо — спокойное, но слишком неподвижное. Зелёные глаза слегка вспыхнули, отражая его внутреннее беспокойство.       Маска соскользнула не полностью — но дрогнула. В голосе его вдруг появилась шероховатость: — Я просто… привык, что никто не вмешивается. Не лезет. Не спрашивает. Это… упрощает.       Франция остановился у лавки, его пальцы нервно обвили кованую спинку. В свете фонарей, пробивавшихся сквозь стеклянный потолок, его профиль казался вырезанным изо льда - острым и прозрачным. Россия ждал, наблюдая, как тень от ресниц дрожит на его щеке. — Ну что, хочешь знать, с чего всё началось? — резко сменил тему Франция, вновь обретая контроль, как дирижёр, заставляющий оркестр играть нужную партию.       Но русский не уступил. — Возможно, я слишком напорист… приставуч… — Глаза задержались на мраморе фонтана. — Но я хочу сделать для тебя хоть что-то, чтобы стало легче, пусть и на краткий миг.       Франция чуть вскинул брови — не от насмешки, но от неожиданности. И всё же привычка взяла своё: уголки губ дрогнули в лёгкой, почти ироничной улыбке. — Ух ты… — протянул он. — А ты и вправду… такой самородок. Удивительные вещи происходят на этой бренной земле, когда за воспитание берутся бывший монарх и коммунист.       Федерация ничего не сказал в ответ, не отводя взгляда от фигуры француза. Тот же, поняв, что Россия невозможный упрямец, вздохнул и размял шею, прикрыв глаза. — Тебе действительно так не терпится осчастливить меня, бутончик? — Голубые глаза с прищуром смотрели на него. — Тогда станцуй со мной, — он протянул руку. — Уж больно завидно мне стало, когда увидел довольное лицо островной принцессы. Хочу ощутить то же, что и она.       Русский перевёл взгляд на протянутую руку, не спеша. Пальцы француза были тонкие, артистичные, чуть дрожащие. Может, от холода. А может, от того, что под всей его напускной лёгкостью сейчас пряталось что-то хрупкое, незащищённое. — Танец? — переспросил он тихо. — Сейчас? — А почему нет? — Франция всё ещё улыбался, но что-то в этой улыбке дрогнуло. — Это всего лишь танец, дорогой. Ты же умеешь отделять жест от намерения? — Ты хочешь забыться или быть замеченным?       Француз на миг будто остолбенел. Улыбка на его лице не исчезла, но стала чуть натянутой. — Я всегда хочу быть замеченным, — сказал он, будто шутя, но голос был чуть тише. — И забыться. Это не взаимоисключающие желания.       Федерация не взял предложенную руку. Просто протянул свою — ладонью вверх, твёрдо, спокойно, так, как подают не приглашение, а выбор. Французское Воплощение чуть замешкался, но вложил в неё свою. Пальцы были холодные, почти ломкие, как у человека, долго державшего руки в снегу. Россия почувствовал, как тот старается не показать дрожь.       Второй рукой он осторожно коснулся его спины — между лопатками, в самой уязвимой точке. Под пальцами — напряжение. Не от страха, нет. Скорее, от напряжённого ожидания. Как будто Франция знал: за внешней мягкостью России может скрываться что-то не менее опасное, чем за британской сдержанностью. — Ты будешь вести? — попытался усмехнуться Франция.       Он произнёс это так, будто шутит, но дыхание сбилось, и в голосе слышался тонкий надлом. Россия ничего не сказал. Он понял, что слова не достаточны. Они дробятся на гранях уязвимости. Ложатся плоско, глупо, мимо. Он знал, как это — когда всё внутри сжимается, но ты вынужден держать спину прямо. Когда весь мир жмёт на больное, а ты продолжаешь держать лицо.       Первый шаг — медленный. Внутри РФ будто сдвинулась гранитная плита. Это было движение сквозь страх. Его собственный. Его память. Его желание хоть немного облегчить чужую боль. Француз следовал, но не сразу. Его плечи были насторожены. Движения — неуверенны. Россия чувствовал, как тот борется с собственным инстинктом, как будто любое приближение — угроза. Он понял: Франция привык ждать подвоха. Как и все они.       И всё же шаг за шагом, поворот за поворотом, он отдавался ритму. Дыхание сбилось. Маска всё ещё держалась, но в ней появились трещины. Россия вёл, как если бы нёс. Не навязывался — поддерживал. Не тянул — приглашал. Его руки были якорем, но не цепью. Движения — как дыхание: тихие, сдержанные, чтобы не спугнуть.       В какой-то момент Франция поднял глаза. Привычная улыбка всё ещё держалась на губах, но взгляд… он был обнажённый. Измотанный. И полон тишины. Российское Воплощение задержал дыхание. В этот миг он осознал — полностью и без остатка — что не просто танцует. Он прикасается к боли, к ране, к доверию. К тому, что защищалось и пряталось за лёгкостью, флёром и шёлком.       Он не знал, сможет ли сделать легче. Но знал: хотя бы сейчас, пока длится танец, Франция не один. — Здесь… так сильно пахнет жасмином, да?       Федерация не ответил, просто вёл дальше, кружа партнёра среди зелени зимнего сада. — Жасмин напоминает мне другое место… — продолжил он почти шёпотом. — Я не преувеличил. Оранжерея у моей матери. Королевства Франции. Она отвела меня туда, чтобы отвлечь. А в это время… другого подростка вели к ней в покои. Его только-только признали. Он был… дрожал, как лист. Британия.       Рука французского Воплощения чуть дрогнула в его ладони — но Россия не ослабил захвата. — Я заметил его. Пошёл другой дорогой. Подошёл ближе. Увидел, как его подвели к дверям. Я не преувеличивал, когда сказал, что наши родители ни во что не ставили наши чувства. Уже тогда Британия был влюблён. Буквально окрылён той самой первой любовью, которую так любили воспевать в стихах и одах.       Федерация заметил, буквально почувствовал, как Франция уходит в воспоминания с головой. Вновь проживает их. — Было видно, что тогда он до конца так и не верил, что с ним происходит. Что от него хотят. Его почти втолкнули во внутрь — не самое лучшее начало для первой в жизни близости.       «Как же мерзко…» Русский не знал этой истории, даже подумать не мог, что Англия могла отдать своего сына другой женщине. Но часто… у них просто нет выбора. Если одно Воплощение чувствует, что необходимо продолжение рода, то не остановится ни перед чем. В такие моменты они ничем не отличаются от животных в период спаривания. — Я остался. Ждал, пока он выйдет. Он вылетел из комнаты. Весь растрёпанный и… потерянный. Его бы счастье, если бы одного раза хватило. Но мать звала его к себе ещё несколько раз…       Пауза вышла какой-то рваной, словно он хотел ещё как-то дополнить свой рассказ. — Но сейчас я говорю тебе это… не из-за вины. Просто потому, что хочу, чтобы ты знал — я умею быть честным. Хоть иногда. — Он усмехнулся, не весело, но спокойно. — Даже если сам не понимаю, зачем мне это вдруг понадобилось.       Он на секунду замолчал, позволяя России повернуть их фигуры чуть в сторону, обогнув раскидистую пальму. — Я тогда не понимал всей картины. Только чувствовал, что он был… сломан. Не сразу. Не явно. Но что-то в нём стало другим после. Мания контроля… она же не просто так из воздуха возникает.       Танец подошёл к своему завершению. Они остановились. Последние движения растворились в глубине оранжереи, среди листьев, стекла и жасминового шлейфа. Французское Воплощение чуть замедлил дыхание — будто не хотел, чтобы это мгновение кончилось. Россия же просто отпустил его руку. Спокойно. Молча. Как будто это был всего лишь танец.       Они не обменялись ни словом. Франция жестом указал в сторону бокового выхода. — Пойдём. Вернёмся, пока не начали искать.       Голос прозвучал уже легче, чуть хрипловато, но не нарушал тишину. Россия кивнул. Они прошли сквозь тень, через дверь, ведущую обратно в основное крыло. Выйдя в коридор, мягко подсвеченный бра, оба на секунду замерли — там, впереди, кто-то шёл им навстречу. Он появился неожиданно. Как всегда. Великобритания.       Он остановился, заметив их обоих. Франция медленно выпрямился, глаза его чуть прищурились — но не насмешливо. Скорее... хищно. Молчание между тремя было коротким, но колючим.       Первым заговорил Французская Республика. — Как неожиданно. Почти театрально.       Он улыбнулся. Соединённое Королевство не ответил. Взгляд скользнул по России, чуть задержался на нём. Ни осуждения. Ни приветствия. — Если позволишь... — Франция повернулся к русскому и чуть склонил голову. — Я тебя оставлю.       Он ушёл. Просто и без объяснений. Только шаги эхом растворились в ковре.       Россия остался. Он посмотрел на британца. Не прямо в глаза — чуть мимо. В голове шумело. Мысли метались как мухи в запертой комнате. Он не знал, что сейчас скажет Британия. Но знал точно — у него нет сил отвечать.

* * *

— Ты серьёзно? — голос США раздался резко, как выстрел.       Соединённое Королевство только что свернул за угол — и сразу столкнулся с сыном. Америка стоял, прислонившись к стене, руки скрещены на груди. — Ты привёл его. Сюда. В Сандрингем. — Он кивнул в сторону зала. — А потом спокойно позволил ему танцевать с моей сестрой?       Великобритания устало выдохнул, будто по десятому кругу объяснял что-то простое глупому ребёнку. — Я не «подкладываю» дочь под врага, — холодно бросил он. — Я… использую момент. Россия уязвим рядом с теми, кто искренен. А она… просто захотела его поддержать. И тем самым дала нам преимущество.       США только фыркнул. — Великолепно. Просто семейный вечер доверия и манипуляций. Умилительно.       Повисла короткая пауза — тяжёлая, но не завершённая. И тут в коридоре послышались шаги. Оба Воплощения насторожились и обернулись к источнику звуков.       Французская Республика. Он вышел из боковой двери и скользнул мимо них, даже не взглянув — или специально делая вид, что не замечает. Только когда подошёл к своей двери, чуть обернулся — взглядом едва задел британца. Тот не отреагировал. Как только дверь его комнаты закрылась, Королевство коротко фыркнул: — Приходится терпеть. Без него Канада бы вообще не прилетел.       Американец усмехнулся, но взгляд его остался холодным: — Он уже не опасен. Не после… всего. Но, знаешь, он всё ещё может быть полезен.       Он прошёл чуть дальше по коридору, взгляд направлен вперёд: — Особенно когда кто-то вроде него знает, когда лучше промолчать. Даже если не согласен. Особенно если понимает, что правда — не всегда то, что стоит говорить вслух.       Британское Воплощение на секунду задумался... не понравилось ему, что эти двое находились так долго наедине. Вдруг француз успел что-то сболтнуть? — Ты действительно веришь, что он не почувствует подвоха? — вдруг вырвалось у него. — Если всё пройдёт удачно, то... — Штаты переступил с ноги на ногу. — До него, возможно, и дойдёт, но поверь мне, к тому времени будет уже поздно.       Монарх ничего не сказал. Только посмотрел в сторону двери, за которой скрылся Франция.