Жаль

      Звонкий стук каблуков раздается в роскошной опустевшей зале. Звуков этих создатель — один из гостей покинутой обители пиршеств и торжеств. Последнее из них было проведено еще до смерти Восьмой предвестницы. Сейчас даже в гордом одиночестве зала продолжает держать свое великолепие, словно для сохранности кем-то покрытая инеевой корочкой. Пусть это место сохранится для лучших, более светлых времен.       Однако мужчине в маске все равно на величие комнаты. Эхом отдается от стен не только равномерный стук, пока он продолжает двигаться вперед невозмутимо, но и шуршание теплой плотной мантии.       А на руках его — тело. Бездыханное, но не мертвое, в своей сути совершенное, но черствое, подлое, завистливое и гневное. И им когда-то любимое.       После возвращения из Сумеру Дотторе задумывался о любопытном выявленном свойстве, которое не подчинялось законам физики: предателя нести на руках куда тяжелее, чем возлюбленного. Кукла Райдэн вызывала лишь отвращение: запутанные индиговые волосы походили больше на птичье гнездо, искусственная кожа вся покрыта ссадинами, мелкими шрамами, а одежда начинала выцветать от избытков палящего солнца. Хотелось бы взглянуть и в глаза преступнику, да пусть он уж спит, отдыхает перед встречей со своей бывшей «семьей».       С ношей прошлого каждый шаг становился все тяжелее. Уличный мороз будто не желал знать, что прямо сейчас предвестник находится внутри вполне себе отапливаемого (по меркам прибрежных деревень) Дворца. Холод оседал на открытой части лица, вонзался в потрескавшиеся и искусанные губы, пробирался сквозь ткань грубых перчаток. И не давал дышать — примерно на половине пути Дотторе чувствует, как начинает задыхаться. Не в силах продолжать ход, останавливается посреди залы, ртом хватая желанный тяжелый воздух. Он оседает в легких и порождает в них же точно такой же иней, который узорчато раскинулся на стенах, на колоннах, на люстрах, на мебели. Паразит, не иначе.       В минутной тишине вдруг рождается новое эхо — чуждое, не его творения. Это глухо звучат голоса минувших дней.       — Ни лорд Скарамучча, ни госпожа Синьора еще не вернулись, да? Странно было начинать банкет до их прибытия.       — Не нам судить Предвестников, дорогая, они всегда держат что-то свое на уме.       — Честно говоря, я слышал, что в Инадзуме уже отменили Охоту на Глаза Бога. Похоже, что Фатуи смогут там разгуляться.       — Я искренне прошу прощения, если окажусь лживым подлецом, но по данным, что мне передали… Госпожа Синьора… мертва.       Дотторе тихо рычит, мотая головой, мятными витыми прядями задевая умиротворенное лицо куклы, не поспешившее претерпеть изменения. Он должен донести его в лабораторию и изъять Сердце Бога. Что будет потом… Пьеро и Царица — ему судьи.       В тот день напряжением был пропитан каждый миллиметр пространства. В синеве Девятеро склоняют головы, думая, кто же начнет, кто приведет тишину на казнь. Голубка-Колумбина омраченно прикрывает рот ладонью, дрожит, едва не заваливаясь на стоящую рядом Арлекино, Тарталья хмурит брови в нервозе осматривая каждого в десятый раз, безликий Капитано не решается подать голос, похрабриться, Сандроне же тонкими ладошками обхватывает механический палец, на кукольном лице отражая разочарование. Даже Панталоне, тревожно перебирающий пальцы, не стремится завести беседу, то и дело поглядывая на Дотторе. А Дотторе — бомба замедленного действия. Надави на кнопочку, дерни за рычажок, а он и взорвется, сорвется, сорвется так, что худо будет всей Снежной.       Доктор пропускает мимо взора и ушей все, что происходит за столом. Ни взгляда на коллег, ни взгляда на Пьеро, начавшего тяжелую речь. Он думает, что пора избавляться от старой маски, потому что она уже не помогала прятать лицо. Растерянное, огорченное, озлобленное и печальное. Его сердце мечется в грудной клетке, пока тот сжимает уложенные на подлокотники кресла ладони в кулаки с такой силой, что, кажется, ткань его перчаток давно бы уже разошлась на костяшках.       Дотторе держится изо всех сил, невидяще сверля импровизированную дыру в поверхности мрамора, единожды отвлекаясь лишь на уставший и сочувствующий вздох Регратора. На плечах его демон с лицом Скарамуччи назойливо скачет в издевательском танце и шепчет что-то о том, что только сам Доктор виноват в собственных эмоциях. Он был предупрежден.       Дотторе был неправ, когда подумал, что их отношения смогут оставить Сказителя подле него.       Дотторе был полным идиотом, когда, делая предложение любимой кукле, не обратил внимания на вскользь брошенное мягким голосом:       — Хоть весь мир покатится к чертям, мы все еще будем вместе… даже если между нами будут километры…       И так наивный влюбленный мальчик заведомо оказался предан. И все чертовы успокоительные, выводимые им в течение пары лет исключительно под себя ушли в никуда, когда Пьеро объявил под конец:       — Доставьте Сказителя во Дворец мертвым или живым, но Сердце Бога должно быть при нем.       Тогда Дотторе разумом помолодел на несколько лет. В захлестнувшем его безумии, с хором разносортных голосов в голове, с гневом в крике и в руках он совершенно не помнил наутро, почему его главный кабинет из состояния творческого беспорядка превратился в искусство истинного безумца. Разорванные документы ковром покоились на полу, служили кроватью для обломков лакированных куколок-кокэси, соседствующих с разбитым стеклом, под собой испачкавших бумагу. Мужчина ступал по осколкам, царапая ступни, в головокружении вынужденный опереться о рабочий стол, чтобы не израниться окончательно, упав на грудь.       Что же ты сотворил с ним, Скарамучча.       После вечера в аукционном доме они проводили время в покоях Дотторе. Это привычно — мужчина всегда дожидался свою куколку с нетерпением, а та, одаривая визитом, радостно ластилась, тая в его крепких руках. Тая в поцелуях по всему лицу, тая в тихих вздохах друг другу в губы. Совершенство прижимается к теплому — намного теплее, чем собственное — телу, углубляет поцелуй, хочет чувствовать, как он, как человек, неидеальный, с тонной изъянов, с каждым днем сгорая от страха, что потеряет даже те гнусные эмоции, которые ему пришили ученые. Хочет прикосновений, оголяя тело, подпускает к выверенным рельефам, к молочной шее, плечам, к невинно-розовым соскам, ко впалому животу.       Плавясь от горячего и влажного языка на своей шее и царапая голую спину любимого, Скарамучча чувствует. Порочная похоть внезапно оказалась действенной заглушкой для пустоты внутри. Дотторе не смог объяснить природу такого явления, однако не возражал оказать кукле помощь. Какой он тогда Доктор, если не спасет своего пациента?       Змеей изгибаясь в мятой простыне, пока его выступающие слезы собирают губами, Сказитель все еще чувствует, требуя быстрее, жестче, выстанывая истинное имя партнера, даже не осознавая, что для Дотторе это — не сокровенное, не тайное, не что-то для близких, а клеймо, последняя нить, связывающая его с убогим прошлым. Но мужчина делал вид, что все хорошо, повинуясь приказам, лишь бы не расстраивать любимого. И в ответ ласково хвалил его, мурлыкая над чувствительным ухом, называя того Кун-куном. Хоть юноша и бесился, ворчал, что Доктор неправильно сформировал ему прозвище, и лучше было бы звать его хотя бы на «чан», последний считал, что это справедливая ничья.       Чувствовал ли Скарамучча, когда после всего ловил мягкое усталое «люблю», утопая в недолговечных объятиях? Недолговечное… это его пугало? Ему не впервые было бы терять близкого человека, однако могла ли кукла решить, что оборвать связь самому будет проще, чем страдать от потери любимого?       Любимого ли?       Уложив бывшего Предвестника на кушетку, Дотторе знает, что ему не нужны хирургические инструменты, чтобы извлечь Сердце Бога. Тот лишь молча избавляет того от безделушек, от грязной юкаты, задирает черную водолазку без рукавов, взглядом ловя золотую подвеску, в самом низу которой натяжение образовывало помолвочное кольцо.       Хмыкнув, мужчина грубо сдирает подвеску с шеи в уверенности, что Скарамучча все равно не проснется.       — Знаешь, Куникудзуси, такие вещи принято возвращать дарителю, когда решаешь отказаться от его любви, — Дотторе даже не смотрит на недвижимую куклу, крутя кольцо меж пальцев и поднося его к свету лампы. Он, издав противный смешок, думал о том, что эту вещицу Панталоне мог бы толкнуть за неплохую сумму, а вместе они придумают ему какую-нибудь интересную историю.       Отложив золотое украшение на тумбу, усаживается на свободный край кушетки, стаскивая с ладоней перчатки и с небольшим нетрепением смотря на оголенную грудь куклы. Все же… весьма волнительно было исполнять обязанности покойной ныне Синьоры.       Двумя большими пальцами Дотторе проводит по особым очертаниям на коже. Быть может, Скарамучча тоже не всегда думал на шаг вперед, так и не ограничив Предвестника в доступе к тайнику внутри себя.       Теперь же мужчина осторожно проникает несколькими пальцами в светящееся фиолетовым отверстие. Пальцы будто бы обволакивает водой, но те остаются совершенно сухими. Цепко хватаются за плавающую внутри фигурку и со злостью выхватывают ее изнутри, что заставляет куклу дернуться. Сердце Бога, парящее меж пальцев, покалывает статикой, искрится… Это даже завораживает.       — Вот так. Быстро и безболезненно, — обращается к Куникудзуси, все еще не стремящемуся подавать признаки жизни. Дотторе, кажется, никогда не утратит эту привычку болтать с самим собой или своими пациентами.       Оставшись наедине с бывшим возлюбленным, он… не ощущал чего-то пылкого, яркого, отравляющего разум. Только тихое сожаление о прошлом, которое он выразил в своем новом существовании. В новой маске, которая больше не позволит ему обмануться кем-нибудь, видя ложные вещи.       Сидя в тишине, Доктор думал, как мог бы поступить с куклой. Отправлять ее в топку или отпускать на свободу было нельзя, держать в тюрьме — бессмысленно.       Мысль скользнула случайно, стоило ему увидеть сидящую смирно на столе механическую птицу, которую он любил использовать в качестве почтового голубя или для шпионажа.       — Так жаль тратить это совершенное тело попусту, — заговаривает с ним снова, надеясь, что хоть какая доля этих слов проклюнется ему в черепушку. — Что, если я закажу для тебя большую золотую клетку и поселю тебя туда, как птенца?.. Подвешу тебя посреди лаборатории напоказ всем! Буду приходить и любоваться ничтожным и любимым тобой!       Где-то в своем сне Скарамучча услышал заливистый и до жути знакомый смех.       Когда же он открыл глаза впервые за долгое время, то увидел лишь перекресток коридоров, приглушенный свет ламп и золотые прутья.