Ваши пальцы пахнут ладаном

Что его тогда остановило, Макс до сих пор не может понять. Хотелось бы верить в собственную эгоистичность и трусость, так спокойнее, меньше вопросов. Вот только помнил журналюга, что у озера его как заговорили. Хотел прыгнуть вслед, хотел вытащить на берег, только ноги не шли, а руки не сгибались. Алябьев подох, а мозги мутить не прекращало. Не пустили его Топи в воду, а может и не Топи вовсе. Богомольца то, вон, выплыла сама, отмолилась. А Дениска откупиться не успел. Другом Титов ему не был, врагом так и не стал, но отчего-то тяжело было вспоминать круги по воде. На всë у Макса было три дня. В первый он отчаянно пытался выбраться, гнал на Гелике по лесам и канавам, буксуя и скользя по грязи. Мотор рычал без перерыва, а стрелка неизменно показывала полный бак. Весь день ехал, всю ночь ехал. Но в какой-то момент устал, выдохся и задремал, а проснулся припаркованным у храмовых ворот. Тогда сам уже бил по рулю и под гудки материл и природу, и местных, и охоту эту ебаную. Второй день Кольцов мерил окрестности шагами. Уже без особой надежды ходил по чаще и полянам, наблюдал, как солнце по листочками зайчики пускает. Слишком жарко стало для осени, местами даже что-то цвело, только всë это в вакуумной тишине. Ни птиц, ни ветра. Кричи во всю глотку, эхо не ответит. Воздух таким плотным казался, что еле вдохнуть. Чабрец, иван-чай, полынь и гнилая трясина, вместе, всë это давало резкий удушливый запах, который стоял в деревне целые сутки. Кольцов под вечер мента нашëл, тот в бессознанке по храму шатался. Не выдержало сердце ментовское, принял несчастный на грудь волшебной водицы, да перебрал. На третий день Макс ходил к Аринке, в дверь стучал, по окнам, звал, звал и ласково, и грубо, только никто не открыл. Не желала его ведьма видеть, злится стерва. Деревня сама тоже опустела совсем. Все местные залезли в свои хибары и закрыли ставни. Что там закрывать то, весь день хмарь мрачная, а ночь без единой звезды. Баба Нюра дома молилась, а с самого утра в храм ушла. Вообще, Макс заметил, что теперь их с Соней вообще никто не замечает, ни денег не надо, ни помощи. Старики будто сквозь них смотрят. А на четвëртый день пришëл Дениска. Кольцов три дня почти не спал, вот и хотел завалиться, только не успел. В дом дверь нараспашку, по пыльному досчатому полу разводы земли и ила, а у стены ружьё стоит. Окна все шатало и как от ветра распахивало, только ветра то не было никакого. И холод такой стылый, как от сырых камней. Кольцов сразу весь подобрался, хотел поговорить, узнать, что за чертовщину Дэн тут развëл и как у него получилось выжить. Почему раньше не приходил? Уже хотел в комнату зайти, его как током прострелило, не по себе стало. Сильно не по себе, что-то из долгосрочной памяти, из глубокого детства. — Что ж ты, Дениска — редиска, наделал то? — хмурясь думал мужчина, решив не трогать Титова до утра. Всю ночь вокруг дома особенно надсадно завывали. Как если бы у кого-то жила голодная собака, да нет тут животины. К рассвету Кольцову ждать надоело и он пошëл будить несостоявшегося утопленника. Дениска валялся на полу, путаясь в своей блядушной шубе. Шуба, к слову, выглядела ещё хуже, отсырев и ещё сильнее обветшав. Дэн вытаращился в потолок и странно дëргался, как его иногда развозило от припадков. Максим чертыхнулся, опустился рядом и попытался поймать взгляд утопленника. Хорошо мажет, зрачки по рублю шириной. — Дэнчик, ты где был? Водицы так нахлебался, что три дня не отпускает? Приличные люди в покойников не играют. — Кольцов держал руку на чужом загривке и ощущал ледяной холод и мокрую кожу. Журналюге вроде и нечего радоваться, но от лицезрения потерянного болезного на душе стало очень легко. — Давай, давай, снимай ты эту дрянь. Она же вообще не сохнет. За три дня не высохла. Я тут хоть кого-то найти пытаюсь, а ты, сука, где-то по кустам прячешься. — слишком долго выпутывал он Дениса из китайской тряпки. А она видать сама сниматься не хотела. — Слышишь? Макс, ты слышишь? Топи. Тут всё живое, всë может говорить. Всем так тяжело. Слышишь? Так покоя просят. А нельзя. — пока журналист кутал Дэна в пыльное одеяло, программист то пытался схватить цепкими ледяными руками, то в лицо заглянуть. — Нихера, Дэнчик. Все заткнулись. Старики нас теперь игнорят, Аришка за врагов считает. — он потянулся снять с русых волос водоросли, которые крепко запутались и напоминали венец, но мужчина отпрянул. — Врагов? Ты ничего не понял, Макс. Ты реально не въезжаешь. — Дениска смеялся, демонстрирую совсем бескровные дëсна и синие губы. — Иди нахуй, а. Мистер Труток блять, ну давай, расскажи правду. — Правду хочешь, журналюга? Все вы правду хотите, а она вас не хочет. Оглянись, велком ту реалити. Так же ты говорил? Хочешь правду, я скажу, только нужна она тебе, а? — Титов даже в коконе из одеял не теплел и не становился суше. Дыбится, щерится, а руками своими, как верëвками, поймать пытается. — В пизду твою правду, Дэнчик. И тебя, и твою правду, и речардж этот твой. — Кольцов вытащил из жилетки пачку и закурил в открытое окно. Всë равно в доме нет никого. Все куда-то свалили ещё вчера. К богу своему наверное побежали, а ему, какой уж тут бог. Дениска вынырнул из одеял и тоже потянулся к пачке. Холодно на улице стало, Максим Титова обратно в одеяла подтолкнул, потом вдруг взбрело в голову, и свою сигарету прикурил и протянул. А Дэн продолжал не слишком синхронно моргать чëрными глазами, но так же внезапно обхватил губами фильтр и затянулся. Губы тоже холодные, а руки Максу всю жилетку тиной испачкали. Пахнет от утопленника сырой землëй, а пальцы загребущие — ладаном. Да так, что табак это не перебьëт никогда. — Получается, если ты пришёл, то и он тоже должен. — Если я пришëл, то он точно не придëт. Я поэтому и пришëл. — Дэн философски сводил брови и без стеснения затягивался из чужих рук. — Я уехать не смог. — Это вотчина, считай, маркиза Карабаса, как же ты в самоволку свалишь, а, Монте Кристо? — Титов только лыбился в дыму и блестел мутными глазами. Максим выбросил окурок в окно и резко схватил Дэна за плечи. Ощутимо так. Встряхнул и почти лбом к лбу прислонился. Вспыльчивый слишком для медиа, на болезных срывается. — Что, сука, лыбишься? Всех тут сгноил, всех за собой в могилу утащил. А толку то, всë равно подохнешь. Или хочешь тут один, как ворон, триста лет жить и червей клевать? — А разве это жизнь была? Хуже смерти. Вернутся твои пропажи, слову не веришь, мамой клянусь. Пора придëт и с первым снегом все вернутся. Воля такова Хозяйская. Эля только не придëт, она жертва охоты. Это святое. — Титов не выглядел оскорблëнным. Скорее уставшим, от таких элементарных объяснений. — Дениска, а может хозяин меня уже застрелит к чëртовой матери, ну или отпустит? Зачем я здесь? Мне ж никто не поверит теперь. Я же теперь ничего не докажу. — Макс отстранился от программиста и уставился в сырость за окном. — Если хочешь быть богатым, если хочешь быть счастливым… Здесь же времени нет, понимаешь? Ничего и никогда не закончится. Никому не суждено умирать. Зачем тебе желтушные газеты и съëмная двушка, если тут тебе вечность предложили? — Дэн откидывается на спину под скрипучий аккомпанемент кровати и смеëтся, но уже совсем не весело. — Я же живой. Я жить хочу. Максим уже не удивляется, его это даже не пугает. Просто он понимает, что с ним на кровати лежит и медленно заливает трясиной матрас мертвец. Возможно даже и не говорящий. Возможно совсем воображаемый. Лежит и смотрит гнусными утомлëнными глазами в потолок и пытается ему продать вечный покой. — Ну так живи. Я тебе хату лентами загораживать не буду. Я тоже хочу, чтоб ты живым остался. Мне тоже жить хотелось страшно, понимаю. А теперь это так глупо. — Дениску снова начинает мазать и он переворачивается и упирается затылком Маску в бедро. С церкви разносился перезвон, которого раньше Кольцов тут не слышал. От него тяжело на душе стало. Тошно. А на Дениса он смотреть больше не хотел. Он теперь выглядел особенно жалко. А ведь Титову нужна будет кровь, и дань собирать утопленник пойдëт, и наказывать. Только помнил Максимка из старых книжек, что слова живого сильнее желаний мëртвого. Крикни три раза «сгинь» и провалится Панночка под землю. Вот посмотрел бы он сейчас на Дэна и не смог бы сил в себе найти на правду такую. Не смог бы погнать. — Глупые, это они так по Хозяину прежнему горюют. Отпевают. А уж завтра нового Хозяина привечать надобна. Этнический блять колорит. Традиция такая. Ты ж гуманитарий, вас же этому учат. — На троечке с бубенцами поедешь имения пасти? В барина играть. — Макс переложил голову Титова себе на колени. Не было злости больше, психика не могла до конца поверить в происходящее. Но очень чесались руки поводить пальцами по русым волосам, чтоб боль убрать. Только вот голову Денисову теперь уже бесполезно спасать и лечить. Почему-то вспомнился стих слезливый, про то, что усталым таким ещё не был. А ещё родная Рязань, куда он к бабке в детстве ездил. Медленная бабкина корова и злые гуси. А ещё поле. Наверное так всегда на похоронах, на сентиментальность пробивает. А тут в один гроб с покойником ложиться по своей воле хочется. Мысль мимолётно пришла, что если нового Хозяин будут принимать, то шубу Денискину высушить надо, а то не солидный совсем Хозяин. — Поедем, красотка, кататься. Тогда с тебя медведи и цыгане, раз я теперь дохуя помещик с бубенцами.